Дарина. Декабрь

В библиотеку я хожу по вторникам и четвергам. Не потому что расписание, просто так получилось. В эти дни после шестого урока мама забирает Машу сама, у нее выходной. Это значит, что у меня есть полтора часа когда я никому ничего не должна. Никому не нужна.

Людмила Васильевна знает. Иногда оставляет мне книгу, кладет на стол у окна, где я всегда сижу, с запиской. Записки короткие: прочти до среды или просто тебе понравится. Она не ошибается.

В этот вторник на столе лежал Камю. Посторонний. Без записки, просто книга и больше ничего. Сняла куртку, достала тетрадь по химии, надо было дописать конспект, только тогда увидела его.

Зорин сидел у дальнего окна.

Не с учебником, сидел и просто смотрел на улицу. Руки на столе, одна поверх другой. Снег за стеклом шел густо, и в библиотеке от этого было светлее чем обычно, такой ровный белый свет без теней.

Он меня не заметил. Или заметил и не подал виду. С ним не поймешь. Я села за свой стол через два ряда от него, спиной к окну. Открыла тетрадь, написала дату, посмотрела в конспект.

Диссоциация электролитов. Смотрела на эти слова минуты три.

Библиотека в нашей школе маленькая: одна комната, три ряда стеллажей, четыре стола. Пахнет старой бумагой и батареей которую никогда не убавляют, зимой здесь всегда немного душно.

Раньше сюда приходили на переменах, посмотреть что-то, взять учебник. Теперь почти никто не приходит. Людмила Васильевна говорит, что это примета времени. Говорит без осуждения, просто констатирует.

Я люблю это место именно потому, что сюда никто не приходит. Поэтому присутствие Зорина было как посторонний предмет на привычном месте. Раздражает не потому что плохо, просто не там.

Написала заголовок. Потом еще раз посмотрела на Зорина. Он не шевелился. Серьезно смотрел в окно, словно там было что-то важное. Там был снег и крыша соседнего корпуса.

Не мое дело, сказала себе. Открыла учебник. Прошло минут двадцать. Я написала полстраницы конспекта, почти забыла что Зорин там, он был просто фоном, как батарея или снег за окном.

Потом уронила карандаш.

Он закатился под соседний стол, не под его, просто между нами. Посмотрела, карандаш лежал у ножки стула в трех рядах от меня. Встать, дойти, поднять. Делов на десять секунд.

Я не двигалась секунды четыре, сама не понимаю почему. Просто сидела и смотрела на карандаш. Потом Зорин встал. Молча, без вопроса, просто встал, прошел, поднял карандаш. Вернулся, положил на край моего стола.

Сел обратно. Я смотрела на карандаш. Потом взяла его и продолжила писать. Зорин снова смотрел в окно. Прошло еще минут двадцать. Тишина была нормальная – не напряженная, просто тишина. Батарея гудела ровно. Снег за окнами шел и шел.

– Ты каждый день здесь? – спросил Зорин. Не вздрогнула, он говорил негромко, под стать библиотеке.

– По вторникам и четвергам.

– Я по вторникам. Оказывается.

Посмотрела на него, а Клим смотрел в окно – не на меня.

– Мешаю? – спросил. Без интонации, просто вопрос.

Подумала секунду. Честный ответ был – немного. Но не потому что он делал что-то не так. Просто я привыкла быть здесь одна.

– Нет.

Он кивнул. Снова тишина. Я вернулась к конспекту, написала еще абзац, почувствовала что он смотрит, но не на меня, но в мою сторону.

– Камю?– еще один вопрос.

Подняла взгляд, Клим смотрел на книгу, которая лежала рядом с тетрадью – Людмила Васильевна оставила.

– Людмила Васильевна подкидывает.

– Читала?

– Буду.

– Я читал. Там главный герой на похоронах матери не плачет. Потом его за это судят.

– Я знаю о чем книга.

– Да, конечно.

Снова замолчал, я написала еще строчку.

– Просто странно, – сказал Клим, не мне – скорее в окно. – Что за это судят. За то что не умеешь показывать.

Положила ручку. Смотрела на Зорина, он не смотрел на меня, все время в окно, на снег, куда-то туда.

– Или не хочешь, – добавил тихо.

Я не ответила, не потому что нечего было сказать. Просто некоторые вещи не требуют ответа – они просто повисают в воздухе и это нормально. Он, кажется, это понял. Не стал ждать.

Мы молчали еще минут пятнадцать. Я дописала конспект, закрыла тетрадь. Открыла Камю, прочитала первую страницу. Сегодня умерла мама. Или вчера – не знаю. Закрыла. Посмотрела на часы, прошло полтора часа. Надо было идти, мама забирает Машу только до шести, потом сестра одна.

Собрала вещи. Надела куртку. Подняла рюкзак. Клим все сидел, я не знала собирается ли уходить или еще нет, и не спрашивала. Прошла мимо его стола к выходу. У двери остановилась. Сама не поняла почему остановилась. Постояла секунду спиной к нему, лицом к двери.

– Зор.

Он обернулся, я это почувствовала, не видела.

– Карандаш можешь оставить себе. У меня есть.

Открыла дверь и вышла.

На лестнице было холодно, батареи на первом этаже грели хуже. Я шла вниз и думала о том, что это странно, зачем я это сказала. Карандаш обычный, их у меня штук десять в пенале, не жалко. Но я специально остановилась.

Зачем?

Вышла на улицу. Снег сразу облепил волосы и куртку, он был густой, настоящий, декабрьский. Я подняла капюшон и пошла к выходу со школьного двора. Думала о том, что он сказал про Камю. Странно что за это судят. За то что не умеешь показывать.

Или не хочешь.

Я никогда не думала об этом так, что это два разных случая. Не умеешь и не хочешь. Большинство людей, когда видят, что я не плачу и не злюсь публично, решают, что не умею. Что у меня нет. Что я холодная.

Мне удобно что они так решают. Но он сказал или не хочешь – как будто это тоже вариант. Как будто это тоже нормально.

Шла по улице и думала: откуда он знает разницу? Богатенький московский мальчик с отцом-юристом и молодой мачехой, это тоже кстати слухи, но я склонна им верить. Что он знает про не хочешь показывать.

Остановилась у перехода. Красный. Машины шли медленно – снег, скользко. Не мое дело, сказала я себе в третий или четвертый раз за день.

Маша ждала у ворот, мама успела, стояла рядом в расстегнутом пальто, курила. Увидела меня, кивнула.

– Рано сегодня, – сказала она.

– Нормально.

Маша бросилась ко мне, обняла за куртку, уткнулась носом в живот. Я погладила ее по голове автоматически.

– Дар, а мы пойдем за елкой? – спросила Маша в куртку.

– Посмотрим.

– Ты всегда посмотрим.

– Потому что надо смотреть.

Маша отлепилась, посмотрела на меня снизу вверх с видом человека, которому надоело ждать. Семь лет – а этот взгляд у нее уже отработан.

– Пойдем, – сказала. – За маленькой. Большую некуда ставить.

Маша немедленно успокоилась. Взяла меня за руку и потащила вперед. Мама шла сзади, докуривала, я не оборачивалась.

Шли втроем по заснеженной улице, Маша болтала про елку, про то какие игрушки повесим, про то что в прошлом году шарик разбился и надо купить новый. Я слушала вполуха и думала о библиотеке.

О тишине которая была нормальной. О карандаше на краю стола. О том что Клим остался сидеть у окна когда я ушла и, наверное, сидит там до сих пор. Смотрит в снег. Думает о чем-то своем.

– Дар. Дар, вот она, смотри,– Маша дернула меня за руку.

У входа в хозяйственный магазин стояли елки, штук двадцать, разные. Маша уже тянула к самой маленькой пушистой, кривоватой, с одним голым боком.

– Вот эта, – сказала Маша с уверенностью человека который принял решение.

– Она кривая.

– Она красивая.

Посмотрела на елку. Действительно кривая. И правда пушистая.

– Хорошо.

Маша радостно взвизгнула и побежала к продавцу. Мама встала рядом со мной, посмотрела на елку.

– Кривая, – сказала она.

– Маше нравится.

Мама помолчала. Потом:

– Ты сегодня другая какая-то.

Я посмотрела на нее.

– Нормальная я.

Она не ответила. Просто смотрела с той виной в глазах которую я не умею смотреть спокойно. Я отвернулась.

– Мама, плати за елку, – сказала я. – Маша уже договорилась.

Дома мы поставили елку в угол, она наклонилась сразу и пришлось подпереть книгами. Маша вешала игрушки громко и с комментарием к каждой. Мама заварила чай и ушла к себе. Я сидела на полу рядом с елкой и смотрела как Маша вешает стеклянный шарик, осторожно, двумя руками, высунув язык от сосредоточенности.

Повесила. Выдохнула. Посмотрела на меня торжественно.

– Видела?

– Видела.

– Не разбился.

– Молодец.

Маша улыбнулась и полезла за следующей игрушкой. Я смотрела на кривую елку с голым боком и думала о том что этот вечер нормальный. Не плохой. Просто нормальный. Это уже что-то..

Маша протянула мне маленькую игрушку в форме звезды, облезлую на одном боку.

– Вот эту ты повесь. Она для смелых.

– Почему для смелых?

– Потому что она страшненькая. Ее никто не хочет вешать. А ты смелая.

Я взяла звезду. Посмотрела на нее. Облезлая, кривая, с погнутым крючком. Встала. Повесила на самую видную ветку.

– Вот, – сказала Маша удовлетворенно. – Теперь хорошо.

Я посмотрела на елку. Кривая. С голым боком. С облезлой звездой на видном месте. Хорошо, подумала я. Наверное.