Клим. Ноябрь.

Отец звонил по средам.

Не потому что скучал. Потому что среда была у него в календаре между совещанием в четыре и ужином с партнерами в семь. Я это понял на третьей неделе. Просто посмотрел на время звонков.

17:12. 17:09. 17:14.

Стабильно. Профессионально. Как отчетность.

В эту среду телефон завибрировал, когда я сидел на кухне у тети Гали и делал вид что читаю. На самом деле я смотрел в окно на улицу, на фонарь, на снег который шел уже третий день не переставая. С… под снегом становился каким-то другим. Тише. Как будто город надевал что-то мягкое поверх своей обычной серости.

Телефон завибрировал. Я ответил.

– Клим.

– Да.

– Как дела.

Не вопрос, это формат, он всегда так говорит, без знака вопроса в конце, как будто ответ не особо нужен, просто надо произнести.

– Нормально.

– Учеба?

– Нормально.

Пауза. Я слышал фон: негромкая музыка, звон посуды, голос. Женский. Он задал вопрос, отцу, он ответил вполголоса, прикрыв трубку ладонью, думал, я не слышу. Слышал.

Кристина. Мачеха. Они ужинали. В среду в половине шестого, значит, партнеры перенеслись или отменились. Что-то поменялось в расписании, для меня в нем отведено незначительное время.

– Галя не жалуется? – спросил отец.

– Не жалуется.

– Хорошо,– пауза. – Клим, я разговаривал с Аркадием Семеновичем. Есть хорошие варианты по университетам, надо думать заранее. Экономический, юридический, ты же понимаешь, с твоими данными...

Перестал слушать примерно на слове университет.

Не потому что неинтересно, просто этот разговор я уже слышал. Версия первая – до той истории. Версия вторая – после, с другим тоном, с добавкой если возьмешь себя в руки. Сейчас была версия третья – как будто та история уже закрыта, папка убрана в архив, можно смотреть вперед.

Отец умеет убирать в архив. Это его профессиональная деформация или просто он такой. Я давно перестал понимать где заканчивается юрист и начинается человек. И начинается ли вообще.

– ...репетитора по математике, если нужно, я могу организовать...

– Не нужно.

– Клим.

– Я справляюсь.

Снова пауза. Кристина что-то сказала на фоне, засмеялась. Негромко, но я услышал. Что-то сдвинулось у меня в груди. Холодное, знакомое.

Я вспомнил. Это случилось через год.

Мама умерла в июле. Кристина появилась следующим летом. Я тогда считал, прошло ровно двенадцать месяцев. Потом пересчитал, нет, одиннадцать. Потом перестал считать, потому что это ничего не меняло, но цифра почему-то все равно осталась в голове.

Одиннадцать месяцев. Отец объяснял, он не ищет замену, он просто не умеет один, ему нужен человек рядом, это не предательство. Я слушал. Кивал. Думал: окей, может так бывает. Может он прав?

А потом Кристина переставила мамину фотографию с каминной полки в его кабинет. Чтобы не мешала, сказала. Именно так и сказала – мешала. Отец промолчал. Вот тогда я понял. Не что она плохая. Просто, что отец позволил. Что ему было важнее сохранить уют, чем сохранить память.

Я после этого три недели не разговаривал с ним нормально. А потом случилась та история. После еще много чего случилось.

А потом этот городок и тетя Галя.

– Клим, ты слушаешь?

– Слушаю.

– Я говорю, на каникулах прилетишь. Нужно поговорить нормально, не по телефону.

Поговорить нормально. Это значит он будет говорить, я буду слушать, Кристина будет сидеть где-то рядом с видом человека который деликатно не вмешивается и тем самым вмешивается постоянно.

– Посмотрим.

– Не посмотрим, а прилетишь. Билет я куплю.

– Я слышал.

Пауза. Длиннее обычной.

– Ты злишься, – снова не вопрос, а констатация. Тоже профессиональная деформация – называть то что видит, чтобы перехватить инициативу.

– Нет.

– Клим.

– Я не злюсь. Я устал. Это разные вещи.

Тишина. Музыка на фоне, Кристина убавила, почувствовала, что разговор серьезный. Или отец попросил жестом. Они уже так умеют: жестами, взглядами, общим языком, который появляется у людей, которые живут вместе.

У нас с отцом такого языка не было уже года три.

Может дольше. Может он был только пока была мама, она переводила. С него на меня, с меня на него. Мы оба не замечали, что разговариваем через нее пока ее не стало.

– Спокойной ночи.

– Клим, подожди…

Я положил трубку.

Тетя Галя была в соседней комнате, смотрела что-то тихое по телевизору, оттуда шел негромкий звук. Кот сидел на подоконнике и смотрел на снег с видом философа который давно все понял и теперь просто наблюдает.

Встал. Надел куртку.

– Клим? – тетя Галя выглянула из комнаты.

– Пройдусь.

– Поздно уже, и снег…

– Недолго.

Она не стала спорить. Это мне в ней нравилось, она предупреждала, но не удерживала. Понимала разницу.

С… ночью был другим, я это уже замечал. Город как будто снимал дневной костюм и становился собой. Без витринного света, без дневной суеты, без людей которые оглядываются на чужую одежду. Просто улицы, фонари, снег.

Я шел без цели, просто шел, руки в карманах, воротник поднят. Было холодно нормально, московский холод другой, этот настоящий, со снегом который хрустит под ногами. Думал об отце.

Точнее, пытался не думать, что одно и то же.

Я понимаю его логику. Умом понимаю, он живой человек, ему сорок четыре года, он не обязан быть один. Мама умерла, это не его вина, жизнь продолжается, все правильные слова я знаю. Только правильные слова не отменяют одного факта.

Он смог. Так быстро смог. Переключился. Нашел нового человека, новый уют, новые жесты за ужином. Как будто те года, это не года вовсе, а просто глава которую дочитал и закрыл.

Я не могу закрыть.

Я даже не понимаю почему не могу. Мама умерла не у меня на руках, я не видел, меня не было рядом, я был у друга и мне позвонили. Может поэтому. Может потому что она просто однажды была и… однажды ее не стало, и между этими двумя точками нет ничего что я мог бы потрогать.

Только ее голос в телефоне за три дня до. Она звонила спросить как у меня. Я ответил нормально и торопился куда-то. Всегда торопился куда-то.

Я шел долго не замечал времени, просто шел. Город кончился быстро, маленький, пять кварталов в любую сторону и уже окраина. Дошел до какого-то сквера, сел на лавку, стряхнул снег.

Сидел.

Небо над С… было не темным: оранжевым снизу от фонарей, серым выше. Снег шел тихо, без ветра, прямо вниз. Я смотрел на него и думал, что в Москве такого не видел, там снег всегда косой, всегда куда-то торопится, как все остальное.

Здесь не торопился. Здесь вообще ничего не торопилось. Достал телефон. Посмотрел на экран: пять пропущенных от отца. Все за последние двадцать минут. Убрал телефон.

Потом достал снова. Открыл фотографии, не специально, просто пролистывал. Наткнулся на фото с прошлого лета, еще до той истории. Мы с мамой,нет, не мы, ее уже не было. Просто я один у моря, она фотографировала. Нет, это было раньше, года четыре назад еще.

Долго смотрел на эту фотографию.

Та история случилась в мае на вечеринке у отцовских знакомых Громовых, из тех семей где все правильно и все правильные. Их сын Денис учился со мной, мы не дружили, просто существовали в одном периметре.

Там был Денис. Там была компания. Там было что-то что Денис сказал про маму, вскользь, с той небрежностью с которой говорят когда не ждут что это заденет.

Задело.

Я не буду описывать что было дальше. Просто скажу, я сделал то, чего не надо было делать. Не из злости – из боли, что одно и то же если долго копится. Я даже не помню, как все произошло, только вспышки, удары, хруст костей, теплая кровь.

Отец приехал. Разобрался. Тихо, без огласки, как он умеет: деньги, договоренности, нужные слова нужным людям. Закрыл. Дальше совсем была дичь, плохая компания, бесконечные тусовки, ну, все вытекающие последствия. Меня как сорвало, я понял, что наклонная плоскость, это прямо мое.

Дно меня звало и ждало. Я был ему рад. Поползли слухи в наших кругах, до какой степени сын уважаемого адвоката заигрался.

Отец посмотрел на меня, когда я проснулся после очередного загула и сказал – ты едешь к Гале. Не почему, не давай поговорим, не я понимаю. Просто – едешь к Гале.

Я поехал.

Не потому что согласился. Просто потому, что разговаривать было не с кем. Мамы нет, отец смотрит как на проблему которую надо решить, Кристина смотрит с той аккуратной дистанцией которая хуже открытой враждебности.

Сел в самолет и улетел.

На лавке в сквере было уже совсем холодно.

Встал, отряхнул куртку, пошел обратно. Шел и смотрел на окна. В маленьком городе в домах светится много окон даже поздно вечером, люди здесь не торопятся гасить свет. В Москве в это время половина окон уже темная.

Одно окно на третьем этаже пятиэтажки у поворота светилось ровным желтым. Я посмотрел без особой причины, просто смотрел на ходу. Потом вспомнил что тетя Галя говорила, что вот этот дом, там живут Лавровы, мать одна детей поднимает, старшая девочка молодец держится, а вот отец сидит за убийство.

Остановился. Постоял секунду. Потом пошел дальше. Маленький город. Все знают где живут все. Я все еще не привык.

Тетя Галя не спала, сидела на кухне с чаем, сделала вид что случайно. Я разулся, повесил куртку.

– Чаю? – спросила она.

– Да.

Она налила, я сел, кот пришел из комнаты, потерся об ногу, первый раз за полтора месяца. Я посмотрел на него.

– Он людей чувствует, – сказала тетя Галя негромко. – Раньше только ко мне шел.

Не ответил, просто опустил руку, кот потерся об нее головой, постоял секунду и ушел обратно. Мы с тетей Галей пили чай молча. Это было нормально – молчать. Она не заполняла тишину, просто была рядом.

Я подумал, что мама тоже умела молчать рядом. Это редкое умение. Большинство людей боятся тишины и торопятся ее заткнуть. Отец боится. Всегда заполняет: словами, планами, повесткой. Может поэтому Кристина. Она тоже всегда что-то говорит.

– Теть Галь,– она подняла взгляд.– Ты помнишь маму?

– Помню. Мы не очень близко общались, она в Москве, я здесь. Но помню. Хорошая была. Тихая.

– Да, – сказал. – Тихая.

Мы замолчали снова, за окном все шел снег. Город спал под ним тихо, без суеты, как умеют только маленькие города. Я допил чай.

– Спокойной ночи.

– Спокойной, Клим.

Лег, кот пришел и лег в ногах, молча, как будто так и было всегда. Я смотрел в потолок и думал об окне на третьем этаже. Не о Лавровой. Просто об окне. О том что кто-то не спит в полночь в маленьком городе и это почему-то не так одиноко как кажется.

Телефон лежал экраном вниз. Пять пропущенных от отца. Я не перезвонил.