А вот мне – нет.

– У нашего глубокоуважаемого господина губернатора, любителя инновационных коровников и прочих новшеств, рыло не в пушку, как он думает, а в дерьме.

– Это я понял. Но я не об этом.

Расправляю плечи, позвонки хрустят, делаю нервную затяжку. Ну вот бросил же курить и держался, нет, сука, стоило нервам дать сбой, как опять взялся за старое.

– Ты что-то подозреваешь?

– Да, но нужно больше информации. Хотя можно действовать и старыми проверенными методами. Что, Маратик, рискнем? Возьмем утюг, паяльник, пакет и будем пытать Машкова и Кутузова. Или можно за яйца подвесить, кто-то да расколется. Потом объявим прессе, что, мол, мужики погибли, вертолет разбился, туман, охота не удалась. Назначим выборы, заживем по-новому, счастливо.

Марат слушал, качал головой и хмурился. Но схема сто процентов рабочая.

– Не нравится? А по мне так шикарно.

– Я не об этом.

– Если не об этом, то я тебя не задерживаю. И чтобы к вечеру полное досье, а не три сраные строчки о племяннике губернатора, лежало у меня на этом столе.

Повысил голос. Понимаю, что это нервы, что я сам не хочу говорить на некоторые темы, потому что не могу разобраться в себе, в своих эмоциях, не могу держать их под контролем.

– Хорошо, я вас понял, Александр Александрович, будет сделано.

Марат ушел, даже дверью не хлопнул, лучше бы сделал это, лучше бы наорал на меня, заставил выйти на эмоции. Марат – тот, кому я доверяю, хотя жизнь научила не доверять никому. И это правильно.

Курить резко расхотелось, потушил окурок в пепельнице, залпом выпил стакан воды, вышел из кабинета, время к обеду, но после позднего завтрака есть не хочется.

В гостиной остановился, медленно оглядел помещение, незаметные, замаскированные под пожарную сигнализацию камеры должны работать. Такие же есть по всему дому, в подсобных помещениях, в кухне. Камер нет только в моей спальне, в гостевых они включаются по приказу, все остальное должно быть под контролем.

Значит, никто не видел и не знает о поцелуе с Аленой.

– Ты уходишь?

Остановился, я ее почувствовал раньше, чем девушка задала вопрос.

– Да.

Повернулся, Алена стояла на последней ступеньке, все в том же коротком платье, черных туфлях и белых носочках. Волосы собраны в высокий хвост, легкий макияж, чуть заметный блеск на губах.

– Можно я поеду с тобой? Очень скучно. А новые картинки и впечатления могут спровоцировать воспоминания.

Колебался несколько секунд. Хотел уехать в офис, убежать, сделать пару важных звонков, потом поехать в клуб, поиграть в покер. Провести свой обычный день, как я проводил их до недавнего времени.

Но сейчас я вынужден признать, что все изменилось.

В моей пустой на эмоции, черной и опасной жизни появился ангел.

– Можно? – переспросила.

Голос тихий, бархатный, даже по коже мурашки пошли.

– Можно.

Улыбнулась, а у меня в груди кольнуло и все напряглось.

– Так идем? Или что?

– Только давай купим мороженое. Ванильное. Хорошо?

– Хорошо.

Алена снова широко улыбнулась, пошла к двери, а я завис на ее длинных ногах и упругой попке, что скрывало платье. Я вообще нормальный? А если она попросит отвезти ее в парк аттракционов, я что, поведу и куплю воздушный шарик и леденец на палочке?

Поведу. И куплю. И буду выполнять любые ее прихоти.

– Все хорошо?

– Да, отлично. Петушка на палочке не хочешь?

– Нет, только ванильное мороженое.

Сел за руль сам, Алена устроилась рядом, откинулась на сиденье, поерзала.

– Удобно?

– Нормально. Мне нравится «бентли».

– Рад за тебя. Значит, память возвращается, «бентли», ванильное мороженое, английская мода.

– Можно сказать, что да. – Алена улыбнулась, взяла мои очки от солнца, надела, показала язык.

Мне нравилась ее непосредственность, она не стремилась выглядеть лучше, не кокетничала, но все же соблазняла меня.

Мы не говорили о том, что происходило у нее в комнате перед завтраком, но я постоянно об этом думал. Стоило отпустить контроль, как картинки перед глазами были одна ярче и откровеннее другой. Никогда не тянуло на малолеток, но установка дала сбой.

Мне. Ее. Нельзя.

Нельзя.

Возьми себя в руки, Игнат.

– Ты что-то сказала?

– Что?

– Нет. Ничего.

– Ты немногословен, да?

– Да.

– Я заметила. Женат?

– Что?

– У тебя есть жена?

– К чему этот вопрос?

– Ты взрослый, жена или была, или должна быть.

– Не обязательно.

– Значит, была?

– Нет.

– И сейчас нет?

– И сейчас нет.

– Странно.

– Я бы не привел в дом, где живет моя жена, если бы она была, постороннюю девушку.

– А куда бы ты ее привел?

Алена смотрела на меня с интересом, широко раскрыв глаза, облизнула губы, ждала ответа. Что, блять, за допрос? И почему я на это все отвечаю?

– Никуда.

– В квартиру, да? В городе есть квартира. Обычно туда водят любовниц.

– Ты, случайно, сериалы не смотрела последнее время?

– Нет, не люблю сериалы.

И это тоже было открытием. Мне ужасно нравятся.

Глава 21. Алена

Я, наверное, сошла с ума.

Это так и есть. Есть только этот мужчина, который целует меня, кусая губы, лаская во всех местах, и я ему это позволяю.

И позволю больше.

Платье спущено до талии, руки Игната сжимают грудь, он снова целует, царапая щетиной кожу, спускается ниже, ласкает языком нежную плоть, засасывает. Другой рукой проводит по ткани трусиков, а они все уже мокрые, трусь о его пальцы сама, закрываю глаза, прижимаясь плотнее.

Нет, такого со мной раньше точно не было никогда. Я бы вспомнила.

– Останови меня… – Низкий хриплый голос, он возбуждает еще больше.

– Нет… нет… пожалуйста, нет… Игнат.

Все на инстинктах, все так и должно быть, и неважно, что я совсем не знаю этого человека, что у меня отшибло память, что я попала в не пойми какое дерьмо. Я хочу его. Хочу того, что сейчас между нами может случиться.

Он старше. Он опасный. Он воплощение силы и власти. Но я помню его глаза и слова там, в больнице, и обещание, что он всех найдет и накажет.

– Обещай, – шепчу, сама целую его, зарываясь пальцами в волосы.

– Что… что тебе пообещать?

Голос пробирает до самой души, опускаю руки, хочу чувствовать его кожу, практически рву пуговицы на рубашке, целую шею.

– Что не остановишься.

– Дьявол…

Игнат возится, ругается сквозь зубы. Он у меня спросил, он попросил остановить его, но я не могу. Вдыхаю полной грудью аромат терпкого парфюма, он везде, он вокруг меня, в голове, им наполнены легкие. А еще запах табака, кожи, привкус никотина на языке и мяты.

Я сошла с ума.

Помогаю приспустить брюки, ремень из телячьей кожи, английский крой, смотрю вниз, а у самой в ушах гул. Прикусываю нижнюю губу, Игнат уже открыто матерится, стонет, когда я касаюсь члена, обхватив его рукой, оттягивая крайнюю плоть. Я точно никогда раньше этого не делала, я бы помнила. Пусть Игнат будет первым.

Первым во всем.

Треск рвущейся ткани немного приводит в сознание, теперь мы ласкаем друг друга, тяжело дышим, в глазах Игната туман, на его пальцах моя влага, от этого можно сойти с ума. Мне жарко и мало места, веду ягодицами, увеличивая трение, Игнат вновь целует грудь, соски торчат, напряженные, твердые.

Игнат ласкает, салон автомобиля наполняет мой стон, хрип мужчины, цепляюсь за плечи Игната, все внутри напрягается, взрывается, а потом растекается по телу волной жара. Я кончаю, бедра трясутся, Игнат прикусывает до боли сосок, кричу.

– Да. Твою же. Мать. Сучка маленькая.

Улыбаюсь, все еще пребывая в своей эйфории, Игнат находит мои губы, вновь терзает их, перемещает меня.

– А-а-ах-х-х-х…

Эйфория сменяется острой болью, дергаюсь в сторону, но Игнат не дает, крепко удерживает за талию, опуская меня на член до самого основания. Хватает другой рукой за шею, заставляет смотреть в глаза. А у самого они не голубые, а темно-серые, цвета грозового неба, челюсти плотно сжаты до побелевших скул.

– Не сказала. Почему?

– Я… я… Ты бы не стал.

– Не стал, – цедит сквозь зубы, не двигается, я сама боюсь пошевелиться.

Он огромный, горячий, кажется, что между ног разливается огненная лава.

Так проходит несколько секунд, Игнат прикрывает глаза, тяжело дышит, раздувая ноздри. Он сейчас как дикий зверь, попавший в капкан, принимает решение: вырваться или принять то, что есть. Хватка слабеет, он гладит пальцами шею, проводит по моему виску носом, громко вдыхая, начинает меня раскачивать.

Боль уже не острая, а тянущая, но я точно не могу свернуть назад и не могу все это прекратить, хочу видеть, как ему будет хорошо – так же, как мне недавно.

Не замечаю, как по щекам текут слезы, но это не от боли, а от переполняющих меня эмоций, Игнат стирает их пальцами, перемещая руку с шеи на мое лицо.

– Двигайся, двигайся, Барби, – говорит в губы, глотает мое дыхание, целует.

Я слушаюсь, он помогает второй рукой под ягодицей. Игнат снова ругается, мокрый, по вискам стекает пот, он реально огромный, растягивает меня.

– Расслабься, выдохни, расслабься, девочка.

Утешает, вижу, как ему трудно, двигаюсь. В груди так же, как внизу, все горит, я чувствую, как бешено и тяжело бьется сердце мужчины, так же как и мое. Не могу понять, сколько прошло время, но Игнат сильнее насаживает меня на член, потом напрягается, замирает.

Внутри меня все пульсирует, я остро ощущаю, как он начинает кончать, теплая сперма заполняет меня, смешиваясь с моими соками, вытекает. Игнат напряжен, глаза чернеют, хватка железная, хрипит. А я схожу с ума от этого зрелища, он безумен в своей красоте и красив до безумия.

Молчим несколько минут, он все еще во мне, но потом аккуратно снимает с себя, не отпускает, прижимает к груди, я расслабляюсь, закрываю глаза. Мужчина гладит по спине, ладонь горячая. Теперь в салоне пахнет сексом, нашей страстью, моей потерянной невинностью и спермой.

– Поела мороженого? – Вопрос с подвохом.

– Да, вкусно. – Я сдерживаю улыбку, но мне не стыдно, мне хорошо.

– Приедем домой – буду лупить.

– Ремнем?

– Могу достать розги.

– Лучше ремнем.

– Как скажешь, Барби.

Отстраняюсь, не смотрю Игнату в глаза, пересаживаюсь на сиденье, тем, что осталось от трусиков, вытираю между ног, там немного крови и много спермы.

– Ты испортил дорогое белье.

– Я сейчас испортил не только его, ты понимаешь?

– Да. – Я смотрю уверенно в глаза, Игнат, как всегда, напряжен, я бы хотела, чтобы он был другим, более расслабленным со мной, тем более после того, что случилось. Он осуждает, это обидно. – Я все понимаю, и ты ничего мне не должен. Поехали.

Игнат молчит, надевает брюки, застегивает ширинку и ремень:

– Лупить буду точно, готовься, и трусы можешь не надевать.

Сдерживаю улыбку. И почему мне так нравится его бесить, не пойму пока. Заводит мотор, выезжаем на трассу, хорошо бы принять душ, я без разрешения открываю бардачок, хочу найти салфетки, но достаю пистолет.

– Положи на место.

– Он настоящий?

– Нет, зажигалка. Алена, положи его обратно.

– Научишь меня стрелять?

– Нет. Сегодня у нас порка.

– А после порки ты свободен?

Улыбается, Игнат делает это так редко, что для меня это всегда неожиданно.

– Нет, после порки будет сладкое. Методика «кнута и пряника», слышала?

– Нет.

– Положи на место.

Я все еще рассматриваю оружие, оно холодное, тяжелое, оно меня завораживает. Интересно, я в прошлой, в той жизни, до всего случившегося, любила ли оружие и умела ли с ним обращаться?

– Алена!

– Какой ты противный. Хорошо, если ты не захочешь показать, как стреляют, я попрошу Марата.

– Через труп Марата. Верни на место.

– Хорошо, но я хочу снова мороженое, а еще в душ. Это можно?

– Не наелась?

– Ха-ха.

– Можно. В городской квартире будет душ.

– Ты туда водишь любовниц?

– Да, пачками. Сегодня день девственниц.

– А завтра? Завтра чей день?

Игнат вздыхает, крепче сжимает руль, убираю оружие, смотрю в окно, улыбаюсь, но внутри, где-то в груди, колет ревность. Нет, он не такой. А какой он? Неужели этому мужчине может кто-то отказать?

Надо будет подговорить Кота, чтобы, если что, выцарапал своему хозяину глаза, иначе это сделаю я с большим удовольствием.

– Если ты задумала подговорить Марата, это зря.

– А давай купим ведро мороженого, хочу такие шарики, посыпанные орешками. И орешки купим, хорошо?

Игнат долго смотрит, мы практически въехали в город, не думаю, что он пойдет в магазин искать орешки, да и меня без трусов не пустит.

– Хорошо, но после порки. Заодно пряники купим.

Глава 22. Игнат

Нервно читаю отчет, высланный Маратом, и не понимаю ни слова. Мы недавно приехали в городскую квартиру, Алена ушла в душ, я заказал охране привезти еды, не забыть ванильного мороженого два ведра и кило орешков.

Снял пиджак, кинул его на диван, стою, раскачиваясь на носках, у панорамного окна и в третий раз перечитываю досье на Никиту Михайловича Савельева, тридцати семи лет от роду, проживающего вот уже пять лет в Лондоне. Вид его деятельности так и остался загадкой, чем же он конкретно занимался, было непонятно.

На высланном фото был модный тип с белоснежной улыбкой и идеально уложенными светлыми волосами. Но вся эта информация мне ни о чем не говорила, или я невнимательно читал, постоянно прислушиваясь, шумит ли в ванной вода, и проклиная себя за то, что случилось в машине с Барби.

Как вообще я мог допустить это?

Как поддался соблазну и повелся на эту Лолиту в белых носочках, с голубыми глазами и мягкими и сладкими губами вкуса ванили?

Сжимаю несчастный телефон, экран еще чуть-чуть – и треснет, а я зол сам на себя. Нельзя мне таких Барби, нельзя привыкать или кого-то пускать в свою поганую жизнь. Я же знаю, я видел, как это происходит и как потом ломают самых сильных.