Вечер окутывает меня снова, уже второй раз с момента моего заточения в этом холодном каменном склепе, который хозяин дома гордо именует фамильным особняком. Усадьба Шульца-старшего – роскошная тюрьма, не более.

Сижу на подоконнике, обхватив колени дрожащими руками. Снежная буря за окном будто отражает бурю внутри меня – белые хлопья яростно бьются о стекло.

В выделенной мне спальне холодно – или это мне только кажется, несмотря на работающее отопление. Вся эта показная роскошь пропитана ледяным дыханием. Прижимаюсь лбом к оконному стеклу, и мгновенный ожог холода отдается болью, такой же острой, как боль неизвестности.

Мой телефон отобрали мгновенно после отъезда Александра Генриховича. Куда он уехал? Зачем? Мне не соизволили объяснить. Просто подошел один из его верных псов, охранник с каменным лицом, и протянул руку:

– Пожалуйста, отдайте, – в его взгляде читалось такое безжалостное спокойствие, что возражения застыли на губах, но я так ничего и не сказала.

Тетя, должно быть, с ума сходит от беспокойства. Двое суток тишины, ни одной весточки. Что она думает? К кому бросилась за помощью? Может, уже заявила в полицию о моем исчезновении? Хотя… какая полиция? Наивные мечты. Для таких, как Александр Генрихович, закон – это просто слово из пяти букв, не более. Такие люди всегда стоят над системой.

После его мерзкой попытки домогательств что-то неуловимо изменилось. Он отступил, но не сдался. В его взгляде читалось зловещее обещание – это лишь начало игры. А потом что-то случилось – срочный звонок, спешный отъезд и этот леденящий взгляд напоследок: «Наш разговор не окончен, София. Особенно теперь, когда мой сын снова проявил неповиновение».

Меня передергивает от воспоминаний, словно от электрического разряда. Арнольд… Где же ты? Что с тобой сделали? Жив ли ты вообще или… Не могу даже мысленно закончить эту фразу. Последнее полученное сообщение – короткое «Люблю». Одно слово, за которым разверзлась бесконечная пропасть ожидания и страха.

Дверь распахивается без предупреждения. Я вздрагиваю всем телом, поворачиваюсь – Марта. Крохотная фигурка в домашнем платье, с плюшевым единорогом, зажатым в маленьких ручках. В ее глазах тревога, смешанная с детским любопытством.

– София, ты еще не спишь? – шепчет, переминаясь у двери, будто боится войти без разрешения.

– Нет, милая. Входи, – мой голос звучит неожиданно хрипло от долгого молчания.

Она идет ко мне с детской непосредственностью, вскарабкивается на подоконник, прижимается. От нее пахнет детским шампунем, чем-то сладким и той невинностью, которая кажется инородной в этом доме, полном интриг и злобы.

– Мне страшно, – признается она так тихо, что я едва разбираю слова. – Мамочка плачет в своей комнате, а меня к ней не пускают. Говорят, она болеет, но это неправда… она плачет, я слышала через дверь.

Обнимаю хрупкие плечики, пытаюсь поделиться теплом, которого самой не хватает. Бедный ребенок. Восьмилетняя девочка не должна дрожать от страха в собственном доме.

– Все наладится, – лгу я, потому что не могу сказать правду ребенку. Да и какова она, эта правда? Я сама уже не верю в счастливый финал этой истории.

– У папы опять беда с Арни, – вдруг произносит она, рассеянно постукивая копытцем игрушечного единорога по деревянному подоконнику. – Те злые дяди, что приходили вчера, сказали, что Арни убежал от них и теперь едет домой. Папа так кричал, когда узнал… я никогда не слышала, чтобы он так кричал.

Мое сердце замирает, пропускает удар, а потом начинает колотиться с бешеной скоростью. Арнольд сбежал? Возвращается сюда? Надежда вспыхивает ярким пламенем, но тут же гаснет, придавленная тяжестью страха. Что будет, если он действительно приедет? Что сотворит с ним отец на этот раз?

– Марта, ты подслушивала разговоры взрослых? – стараюсь говорить спокойно, хотя внутри все сжимается в болезненный комок.

– Не нарочно, – она надувает губки, как маленький обиженный хомячок. – Просто папа так вопил, что даже стены тряслись. А потом я вышла попить водички и услышала, как охранники шептались. Они говорили, что Арни вырвался от каких-то людей, которые за ним следили. Что он их побил и убежал!

В ее голосе звучит неприкрытое восхищение, а в глазах – гордость за брата. Для нее Арнольд – супергерой, рыцарь в сияющих доспехах, принц из волшебной сказки.

– Но мне совсем не страшно, – продолжает она с той непоколебимой уверенностью, на которую способны только дети. – Арни спасет нас всех. Он настоящий принц, а вы – принцесса, которую он освободит от злого колдуна-короля.

Я сдавленно кашляю, пытаясь замаскировать нервный смешок, смешанный с подступающими слезами. Если бы жизнь была такой простой, как детские истории с гарантированным счастливым концом…

– Почему ты решила, что я принцесса? – спрашиваю мягко, перебирая ее светлые, почти серебристые локоны.

– Потому что ты самая красивая и добрая, – отвечает она с детской серьезностью. – И потому что Арни тебя по-настоящему любит. Он никого так сильно не любил раньше. Он сам мне это сказал, по секрету.

Слезы подступают к горлу, затрудняя дыхание. Арнольд говорил о своих чувствах ко мне с младшей сестрой? Этот вечный бунтарь, этот заядлый циник, который боится проявить слабость даже наедине с собой?

– Тебе пора уже спать, малышка, – шепчу я, борясь с дрожью в голосе. – Уже совсем поздно, и…

– Можно я останусь с тобой? – перебивает она, сжимая мою руку своими крохотными пальчиками. – Мне так страшно одной. В доме что-то происходит, все ходят как привидения, разговаривают шепотом. Даже Владимир Сергеевич не улыбается больше.

Владимир Сергеевич – дворецкий, единственный в этом особняке, кто смотрит на меня с неприкрытым сочувствием, хоть и не показывает этого в присутствии хозяина.

– Конечно, оставайся, – соглашаюсь я, ощущая укол совести, оттого что рада компании испуганного ребенка, который ищет у меня защиты.

Утро приносит перемены – я чувствую их, едва открыв глаза. Когда мы с Мартой спускаемся к завтраку, я понимаю, что атмосфера в доме неуловимо изменилась. Слуги носятся взад-вперед, словно муравьи перед грозой: полируют и без того сверкающую мебель, расставляют роскошные свежие букеты в вазах, которых раньше не было.

– Что творится? – спрашиваю у горничной, которая с сосредоточенным лицом меняет скатерть в столовой.

– Господин возвращается, – отвечает она тихо, избегая смотреть мне в глаза. – Сегодня к вечеру. Будет ужин.

Меня будто окатило ледяной водой. Александр Генрихович возвращается. В голове эхом отдаются его последние слова: «Наш разговор не окончен, София».

На уроке с Мартой я не могу сконцентрироваться, как ни стараюсь. Пальцы предательски дрожат, голос срывается на шепот, когда пытаюсь объяснить ей новую тему. Девочка замечает мое состояние, но деликатно молчит, лишь смотрит своими невероятными голубыми глазами.

После обеда, когда Марту увезли на занятия балетом, я в отчаянии пытаюсь найти способ связаться с внешним миром. Компьютеры надежно защищены паролями, стационарные телефоны отключены, мобильной связи нет, а выйти за пределы особняка невозможно – охрана у ворот усилена вдвое.

Я в западне. В роскошной позолоченной клетке.

Вечер наступает безжалостно быстро. Дворецкий приносит платье – темно-синий шелк, струящийся как вода, с вызывающе глубоким декольте.

– Господин просил передать, что ожидает вас к ужину, – сообщает он сухим тоном, в котором мне чудится нотка сожаления. – В восемь часов ровно. И настоятельно рекомендовал надеть именно это.

Беру наряд кончиками пальцев, как ядовитую змею, чувствуя подкатывающую к горлу тошноту.

– А если я откажусь явиться?

Владимир Сергеевич смотрит на меня с неприкрытой жалостью, которую не может скрыть даже профессиональная маска невозмутимости.

– Категорически не советую, София Валерьевна. Господин нынче не в том настроении, чтобы терпеть неповиновение. От кого бы то ни было.

Когда дверь за ним закрывается, я со злостью швыряю платье на постель и падаю рядом, задыхаясь от бессильного гнева и отчаяния. Что задумал этот монстр? Зачем настаивает на этом спектакле с ужином? Почему выбрал для меня столь откровенный наряд?

Час до назначенного времени проносится как в горячечном бреду. С отвращением натягиваю платье, невольно поражаясь тому, как безупречно оно облегает фигуру. Откуда ему известен мой размер с такой точностью? Мысль о том, что Александр Генрихович столь пристально изучал мое тело, вызывает приступ тошноты.

С вызовом собираю волосы в тугой, строгий пучок – мой маленький акт сопротивления. Пусть заставил надеть это непристойное платье, но выглядеть буду по-своему, а не как куколка из его грязных фантазий.

Без пяти восемь я медленно спускаюсь по мраморной лестнице, чувствуя, как колотится сердце где-то в районе гортани. Робко вхожу в столовую и замираю на пороге, пораженная открывшейся картиной.

За огромным столом сидит Марта в пышном нарядном платьице с оборками, напротив – Виктория, бледная, как полотно, с опухшими от слез глазами и застывшим выражением обреченности на лице. Во главе стола – пока пустующий стул Александра Генриховича, зловещий трон домашнего тирана.

– София, – Виктория кивает мне с напряженной вежливостью. В ее голосе странная смесь страха и… облегчения? – Присаживайтесь, пожалуйста. Он будет с минуты на минуту.

Опускаюсь на стул рядом с Мартой, которая тайком сжимает мою ладонь под столом своими горячими пальчиками. В комнате воцаряется гнетущая тишина, прерываемая лишь зловещим тиканьем старинных часов и беззвучными движениями слуг, которые суетливо расставляют тарелки, разливают воду, раскладывают столовые приборы.

Не успеваю я осмыслить эти слова, как двери столовой распахиваются с драматичным размахом. На пороге высится Александр Генрихович – громадный, величественный в своем безупречном темном костюме. Его лицо похоже на посмертную маску, но в глазах клубится что-то темное, опасное, почти безумное.

– Добрый вечер, дамы, – его голос сух и колюч, как растрескавшийся лед. – Рад видеть вас такими… нарядными на нашем семейном ужине.

Он проходит к своему месту с царственным достоинством, садится, неспешно разворачивает крахмальную салфетку. Затем демонстративно смотрит на часы и улыбается – и от его улыбки кровь застывает в жилах.

– Осталось дождаться нашего почетного гостя, – произносит он с фальшивой сердечностью, поднимая бокал с рубиновым вином. – Он должен появиться с минуты на минуту. Не терпится начать наш… задушевный разговор.

И в этот самый момент звенит дверной колокольчик. Все вздрагивают, даже сам хозяин дома, хотя он молниеносно маскирует свою реакцию за ширмой надменной уверенности.

– Владимир! – зовет он дворецкого властным голосом. – Пригласите нашего блудного сына к столу. Пусть разделит с нами трапезу… возможно, последнюю.

Мое сердце замирает, а потом начинает биться с такой силой, что я боюсь потерять сознание. Арнольд? Неужели он действительно здесь, в этом доме?

Во мне бушует ураган противоречивых эмоций – отчаянная радость и столь же отчаянный ужас. Если это действительно он, то что задумал его отец? Зачем весь этот театральный спектакль с семейным ужином, с платьем, с этой зловещей атмосферой последнего суда?

Я слышу приближающиеся шаги в коридоре – твердые, решительные. Двери столовой открываются… и на пороге возникает ОН.

Арнольд.

Одетый во все черное, бледный до синевы, с темными кругами под глазами, осунувшийся, но живой! Он смотрит прямо в глаза своему отцу, а потом его взгляд находит меня, и в этом взгляде такая буря эмоций, что у меня перехватывает дыхание.

Облегчение, нежность, ярость, железная решимость – все смешалось в его невероятных голубых глазах, которые говорят со мной без слов.

– Наконец-то, Арнольд, – голос Александра Генриховича звучит почти дружелюбно, отчего мороз пробегает по коже. – Мы все так долго тебя ждали. Особенно София. Не правда ли, дорогая?

Воздух в комнате сгущается, пропитывается электричеством приближающейся грозы. Я вижу, как напрягаются плечи Арнольда под черной тканью, как сжимаются в кулаки его руки.

Замечаю, как Виктория вжимается в свое кресло, словно пытаясь стать невидимой, исчезнуть. Как Марта смотрит на старшего брата сияющими от радости глазами, в которых мерцает недетское понимание нависшей угрозы.

Арнольд входит в столовую с гордо поднятой головой, закрывает за собой двери и смотрит прямо в глаза своему отцу без тени страха или подобострастия.

– Добрый вечер, отец, – его голос звучит обманчиво спокойно, но я слышу в нем скрытую сталь. – Думаю, пришло время поговорить как взрослые люди. Я больше не буду играть по твоим правилам.

И я понимаю с пронзительной, кристальной ясностью: сегодня все изменится. Навсегда. И не всем суждено увидеть завтрашний рассвет.

Горячие слезы обжигают глаза, когда я смотрю на Арнольда. Я готова на все, чтобы спасти его, защитить, увезти далеко отсюда.

Мой мальчик, мой гордый, несломленный принц вернулся за мной. Как же я его люблю!..