Арни

Выключив двигатель старого автомобиля, стою на парковке у Курского вокзала, не в силах выйти. Руки вцепились в руль, костяшки пальцев побелели от напряжения.

Москва. Наконец-то дома.

И от этой мысли становится только хуже.

Дом. Какой дом? Особняк отца никогда не был домом. Это была тюрьма, полигон для его извращенных экспериментов над собственным сыном. Дом – это квартира в высотке, где пахло кофе и духами Софии, где простыни пахли нами обоими, где я впервые за двадцать лет жизни почувствовал себя… человеком.

Три дня пути через пол-Европы. Фальшивый паспорт сработал только до польской границы, дальше пришлось импровизировать. Подкуп пограничников, объезд по проселочным дорогам, остановки на отдых в грязных мотелях. Три дня, когда я думал только о Софии.

Боже, как же я ошибался. Думал, что она просто увлечение. Очередная девчонка, чуть более интересная, чем остальные. Старше, опытнее, с какой-то особой аурой недоступности, которая только подстегивала азарт. Я был уверен, что это просто охота, игра, в которой я всегда побеждал.

Как же я был глуп.

Только сейчас, проведя без нее десять дней, я понимаю, что София не просто желание. Это потребность. Как воздух, как солнечный свет. Без нее я задыхаюсь, иссыхаю, угасаю. Каждая секунда без нее – пытка, каждая минута – агония.

И самое страшное – я не знаю, что с ней. Мысли, от которых я схожу с ума, крутятся в голове бесконечным кошмарным калейдоскопом.

Выхожу из машины, походка неуверенная – устал от дороги, от напряжения, от ожидания. Ноябрьский московский холод бьет в лицо, но я почти его не чувствую. Внутри горит огонь ненависти, который согревает лучше любой одежды.

У меня есть только память и эта ненависть, которая жжет изнутри сильнее любого огня. Ненависть к нему, к тому, что он отравил всю мою жизнь. К тому, что я стал его подобием, не замечая этого.

Иду к подземному переходу, где торгуют всем, что может понадобиться человеку. Покупаю поддельную сим-карту и старый кнопочный телефон у парня с золотыми зубами, который даже не удивился моей просьбе. В Москве возможно все, если есть деньги.

Возвращаюсь в машину, руки дрожат – не от холода, а от предвкушения, от страха, от ярости, которая бурлит внутри, как лава.

Первым делом набираю номер Софии, который знаю наизусть, но длинные гудки еще больше рвут нервы на части. Отключаюсь, следом набираю номер Макса, глядя в окно на суету города. Москва живет своей жизнью, а я стою в эпицентре собственного ада, пытаясь найти путь к спасению.

– Да, – его голос напряженный, настороженный. Незнакомый номер редко приносит хорошие новости.

– Это я.

Пауза. Долгая пауза, и я почти слышу, как в его голове крутятся шестеренки. Макс всегда был умным, всегда знал, когда нужно держать рот на замке.

– Арни? Черт, ты где? Я думал, ты… Сука, тебя везде ищут! К отцу нельзя даже близко подходить, он разослал людей во все места, где ты можешь появиться. И к тебе домой, и ко мне, и даже в кафе, где мы обычно тусовались, и к Вербиной.

Отец. Одно только упоминание о нем заставляет мой желудок сжаться в болезненный комок. Я представляю, как он сидит в кабинете, планирует, просчитывает, наслаждается своей властью. Властью надо мной, над Мартой, ее матерью, над всеми, кто имел несчастье попасться ему на глаза.

– В Москве, – говорю, заводя двигатель. – Мне нужно…

– Так, молчи и слушай внимательно. В той квартире, которую я недавно снимал, помнишь, перед боем? Я оставил для тебя сумку. Все, что может понадобиться. Ключ в почтовом ящике, как обычно.

Он говорит быстро, нервно, и я понимаю, что Макс волнуется. Макс знает моего отца. Знает, на что он способен. Видел шрамы на моей спине, слышал, как я давился криками, закрывая лицо подушкой после очередной экзекуции. Он сам недавно предложил от него избавиться, друг готов был сделать это за меня.

– Спасибо, но мне нужно другое. Нужно попасть домой. В особняк.

– Ты что, охренел? Туда сейчас даже птица не пролетит без его разрешения. Арни, послушай, я приеду. Прямо сейчас. Ты где? У меня есть план. Я все продумал. Ты можешь уехать в Питер, у меня там знакомые…

– Нет.

Слово вырывается резко, категорично. Макс замолкает, и я слышу его дыхание в трубке. Он понимает. Друг всегда понимал меня лучше других.

– Это моя война, брат. Я должен сам.

– Но…

– София там. С ним.

Я не знаю, откуда эта уверенность. Просто знаю, чувствую каждой клеточкой своего тела. Она там, в особняке, и ей плохо. Она в опасности. И каждая секунда промедления может стоить ей жизни.

Пауза. И в этой паузе я слышу понимание. Макс знает меня достаточно хорошо, чтобы понимать: я не отступлю. Я пойду до конца, даже если этим концом станет моя смерть.

– Хорошо. Ключ в почтовом ящике 23, квартира 45. Там есть все необходимое. И, Арни… будь осторожен. Пожалуйста. Как что – звони.

И тут меня осеняет, и внутри все переворачивается.

Я люблю ее. По-настоящему.

Не просто хочу, не просто одержим – я люблю ее так, что готов умереть за нее. Когда это произошло? Когда желание превратилось в нечто большее? Когда я стал нуждаться в ней, как в воздухе?

Наверное, с самого начала. Но я не хотел этого признавать. Был слишком горд, слишком уверен в себе, слишком далек от всего, что называется настоящими чувствами. Отец научил меня, что любовь – это слабость, что чувства делают тебя уязвимым. Что любовь всегда губит.

Но София… она не сделала меня слабым. Наоборот, она дала мне силу. Показала, каким я могу быть, если сниму маску циника и позволю себе просто жить. Просто любить.

Еду по ночной Москве к квартире Макса, и в голове крутятся мысли. С каждым поворотом, с каждым светофором моя ярость нарастает. Я представляю отца в его кабинете, как он планирует, просчитывает каждый ход. Как он всегда делал со мной.

Всю жизнь он играл мной, как шахматной фигурой. Переставлял с места на место, жертвовал ради достижения своих целей, использовал в своих играх. И я позволял ему это делать, потому что был слаб, потому что боялся его ярости, его наказаний.

Но Вена все изменила. Там, в той квартире, запертый, избитый, я впервые почувствовал не страх перед ним, а чистую, незамутненную ненависть. И силы этой ненависти хватило на все три дня пути домой.

Паркуюсь у дома Макса, выхожу из машины. Ключ действительно в почтовом ящике, как он и обещал. Поднимаюсь на нужный этаж, открываю дверь.

Квартира пуста, но на кухонном столе лежит спортивная сумка. Расстегиваю молнию и обнаруживаю внутри все, что может понадобиться: черную одежду, перчатки, маску, складной нож, который я подарил Максу на день рождения, пистолет без номера с двумя обоймами, немного наличных и записку.

«Я знаю, что ты не примешь помощь. Но ты не один. Всегда помни об этом. М.»

От этих слов в горле встает ком. Макс. Единственный человек, который знает меня настоящего и все равно остается рядом.

Быстро переодеваюсь, проверяю оружие. Пистолет заряжен, нож острый. Руки больше не дрожат – теперь я знаю, что делать. Теперь у меня есть план.

После душа смотрю на себя в зеркало в ванной и вижу его. Отца. Те же скулы, те же глаза, та же решительность в изгибе губ. Но есть и отличие – в моих глазах нет его холода. Есть огонь, есть ярость, но есть и любовь. То, чего никогда не было в его взгляде.

Я не стану таким, как он. Даже если мне придется убить его, я не стану таким, как он. Потому что я делаю это не ради власти, не ради контроля. Я делаю это ради любви.

Переодеваюсь в чистую одежду Макса, пью крепкий горький кофе, на Москву опускаются сумерки, иду к машине, снова беру телефон. Снова набираю номер Софии, хочу услышать ее голос. Хочу знать, что она жива.

Пальцы дрожат, когда я нажимаю кнопку вызова. Каждый гудок длится вечность. Первый. Второй. Третий.

Что, если она снова не ответит? Что, если с ней что-то случилось? Что, если…

– Алло?

Голос не ее. Глубокий, до тошноты знакомый баритон.

Отец.

Сердце замирает. Я сжимаю телефон так сильно, что экран трещит. Почему он отвечает на ее звонок? Почему она не может подойти сама?

Внутри все рушится. Вся ярость, весь страх, вся любовь – все сплетается в один тугой клубок, который разрывает грудь изнутри.

– Арнольд? – в его голосе ядовитое удовольствие, предвкушение. – Ты, наконец, решил позвонить домой, сынок?

Сын. Как я ненавижу это слово в его устах. Я никогда не был ему сыном. Я был проектом, экспериментом, марионеткой для его извращенных игр и далеко идущих планов. Он выращивал меня как оружие, формировал по своему образу и подобию, не понимая, что создает монстра, который однажды обернется против него.

Сжимаю руль свободной рукой и чувствую, как кровь приливает к голове.

– Где она? – слова выходят хрипло, сквозь сжатые зубы.

– Кто, дорогой? Твоя еврейская шлюшка? – он смакует каждое слово, и я чувствую, как что-то внутри меня рвется, как натянутая до предела струна.

Шлюха. Он назвал ее шлюхой. Софию, которая была чище всех, кого я знал. Которая видела во мне человека, а не сломанную куклу в руках отца. Которая любила меня, не требуя ничего взамен, кроме того, чтобы я был самим собой.

– О, она здесь. Совсем рядом. И знаешь что? Она оказалась очень… податливой. Прекрасно меня обслужила.

Красная пелена застилает глаза. В машине становится душно, я срываю с себя куртку, открываю окно. Холодный воздух врывается внутрь, но не остужает кипящую внутри лаву.

Я понимаю, что он играет, что хочет вывести меня из себя, но не могу сдержаться. В голове проносятся образы: его руки на ее теле, ее страх, ее боль…

– Если ты тронул ее…

– О, я не только трогал, сынок. Я пробовал. И должен признать, у тебя неплохой вкус.

Я бью кулаком по рулю так сильно, что срабатывает сигнал. Долгий протяжный звук, который, кажется, выражает все, что я чувствую.

Все детство, всю юность я ждал этого момента. Когда стану достаточно сильным, достаточно смелым, чтобы ответить ему. Сколько раз я представлял себе эту сцену? Сколько раз фантазировал о его смерти, о его крови на моих руках?

Но теперь это не просто месть за себя. Это месть за Софию, за маму, за всех, кого он сломал и уничтожил за годы своего правления.

– Послушай меня внимательно, ублюдок, – голос не узнать, он полон холода, обещающего мучительную смерть. – Я буду дома через полчаса. И если ты причинил ей боль, если ты хоть пальцем до нее дотронулся, я оторву тебе руки и засуну их тебе в глотку.

Отец смеется. Этот смех преследует меня всю жизнь, но сейчас в нем что-то другое. Неуверенность? Страх?

Впервые за двадцать лет я слышу в его голосе что-то кроме полной уверенности в себе. И это придает мне сил. Значит, он тоже понимает, что правила игры изменились. Что я больше не тот послушный мальчик, которого можно было ломать ремнем.

– Такие угрозы, Арнольд. Ты кого-то напоминаешь… не себя ли в зеркале? Ну да ладно. Мы все ждем тебя на семейном ужине. И твоя подружка тоже. Правда, сегодня на ней особый наряд – тот, что я для нее выбрал.

Завожу двигатель, выжимаю сцепление. Машина рычит, готовая сорваться с места.

Семейный ужин. Сколько их было? Сотни? Тысячи? Каждый раз одна и та же пытка: сидеть за одним столом с человеком, которого я ненавижу больше всего на свете, делать вид, что все нормально, что мы семья.

Но сегодня все будет по-другому. Сегодня я не буду играть по его правилам.

– Я. Буду. Там.

Каждое слово – обещание. Клятва. Приговор.

– Жду с нетерпением, сынок. Наконец-то нам будет что обсудить.

Связь обрывается, и я кладу телефон на панель. Руки на руле дрожат, но не от страха – от предвкушения.

С каждым километром прошлое всплывает все ярче, все четче. Все его уроки, все его наказания, вся та дрессировка, которой он подвергал меня с детства.

«Шульцы не показывают слабость», – его любимая мантра. «Шульцы берут то, что хотят», – еще одна. «Шульцы не знают жалости», – и эта тоже.

Он вбивал эти правила в мою голову ремнем, кулаками, унижениями. Он создавал из меня воина, который должен был стать его копией. И он почти преуспел.

Я буквально чувствую, как внутри меня борются два существа: то, кем меня сделал отец, и то, кем я хочу быть ради нее. Монстр и человек. Хищник и защитник.

Поворачиваю на знакомую дорогу. Сердце колотится, но руки уже не дрожат. Я готов.

Паркуюсь в тени деревьев, в двухстах метрах от ворот. Глушу двигатель, сижу в тишине, глядя на освещенные окна особняка. Где-то там София. Где-то там происходит что-то, что может разрушить нас навсегда.

Достаю телефон, набираю домашний номер. Отвечает дворецкий, его голос напряжен.

– Особняк Шульц.

– Это Арнольд. Скажите отцу, что я у ворот. И что семейный ужин начинается.

В трубке тишина, потом:

– Хорошо.

Выхожу из машины, в последний раз проверяю оружие. Пистолет за поясом, нож в кармане. Я готов к войне.

Ворота открываются с тихим жужжанием. Я иду по подъездной дорожке, и с каждым шагом моя ненависть крепнет. Ненависть к этому месту, к тому, что оно олицетворяет. К власти, построенной на страхе. К любви, которая душит, а не освобождает.

Входная дверь распахивается еще до того, как я дохожу до нее. Дворецкий стоит в проеме, его лицо каменное, но в глазах читается беспокойство.

– Добрый вечер, Арнольд. Вас ждут в столовой.

Киваю, вхожу в холл, и запах этого дома окутывает меня знакомым ужасом. Антиквариат, кожа, дорогой парфюм и что-то еще – страх, пропитавший стены за годы.

Но я больше не боюсь.

Иду по коридору в столовую, рука инстинктивно проверяет оружие. Нож в кармане, пистолет за поясом, спрятанный под курткой. Руки спокойны, сердце бьется ровно.

Глубоко вдыхаю, открываю дверь.

И вижу ее.

София сидит за столом напротив отца. Она бледная, напряженная. В ее глазах страх, но, когда она видит меня, что-то меняется. Надежда? Облегчение?

Отец сидит во главе стола, улыбаясь своей фирменной холодной улыбкой. В его глазах торжество, предвкушение. За столом также Марта и ее мать, бледные, в глазах страх, Вика нервно облизывает губы, крутит в пальцах вилку.

– Наконец-то, Арнольд. Мы так долго тебя ждали.