Еще два дня без Арнольда. Еще сорок восемь часов в подвешенном состоянии, когда каждая минута растягивается до бесконечности, а ночи превращаются в мучительное ожидание рассвета.

То единственное «Люблю…», пришедшее с незнакомого номера, я перечитываю по сто раз на дню, словно это заклинание, способное вернуть его ко мне. Отвечаю, но сообщения не доходят – номер больше не существует.

Иногда мне кажется, что я сама придумала это сообщение, так отчаянно хотела услышать хоть что-то от него, что мозг сыграл злую шутку. Но нет, оно здесь, в телефоне, реальное.

Сегодня я снова в особняке Шульцев. Сижу в просторной детской Марты, раскладываю учебники и пособия на столе из светлого дерева, слушая, как девочка что-то напевает в ванной, готовясь к уроку.

Ее настроение заметно улучшилось за последние дни – простуда прошла, а отсутствие отца, видимо, действует на нее так же благотворно, как на ее мать. Виктория в последний раз даже улыбнулась мне, когда встретила в холле – по-настоящему, не той вымученной улыбкой, которую обычно надевает при посторонних.

Но сегодня что-то не так. Атмосфера в доме изменилась, стала тяжелой, напряженной. Дворецкий, обычно вежливый и невозмутимый, избегал смотреть мне в глаза, когда впускал в дом. Горничная, протирающая статуэтки в холле, вздрогнула, уронила тряпку, когда я поздоровалась.

А Виктория… я не видела ее сегодня. Наверное, это и настораживает больше всего.

Вчера вечером я случайно открыла одну из социальных сетей и наткнулась на фотографии Златы. И то, что я увидела, поразило меня как удар под дых.

Злата в Дубае. Фотографии роскошного отеля с видом на Персидский залив, яхты, пляжи, рестораны. Десятки снимков, и на всех она одна, но чувствуется, что за кадром кто-то есть – тот, кто делает эти фотографии, тот, кто оплачивает этот отдых.

«Вторая неделя в раю с самым лучшим мужчиной», – подпись под одной из фотографий. И дата – именно тогда, когда Александр Генрихович якобы уехал в командировку.

Внутри все похолодело от понимания. Тот «перспективный дядечка», о котором Злата рассказывала с таким энтузиазмом, – отец Арнольда. Человек, которого я ненавижу, сейчас развлекается в Дубае с девушкой, которую я считала своей близкой подругой.

Я не спала всю ночь, прокручивая в голове наши разговоры со Златой, пытаясь понять – это она рассказала ему про нас с Арнольдом или Андрей? Она выдала меня, не зная, что делает? Или, зная, все равно выдала? Или она вообще не представляла, кто такой Арнольд?

Дверь детской открывается без стука, и входит дворецкий, его лицо непроницаемо, но глаза… в глазах что-то похожее на сочувствие.

– София Валерьевна, Александр Генрихович просит вас зайти к нему в кабинет.

Сердце пропускает удар. Он вернулся.

– Прямо сейчас? – голос дрожит, и я ненавижу себя за эту слабость.

– Да. Он сказал, что это не займет много времени, и вы успеете к началу занятия с Мартой.

Киваю, медленно поднимаюсь, разглаживая несуществующие складки на юбке. Руки дрожат, и я сжимаю их в кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Боль отрезвляет, не дает панике полностью захлестнуть сознание.

Иду за дворецким по длинным коридорам, мимо картин в тяжелых рамах, мимо антикварных столиков с вазами, мимо всей этой показной роскоши, которая теперь кажется зловещей декорацией для разыгравшейся драмы.

С каждым шагом тревога нарастает, превращаясь в ледяной ком страха. Что он хочет? Зачем вызывает? Узнал что-то новое? Решил осуществить свои угрозы?

Дворецкий останавливается перед массивной дубовой дверью, стучит, дожидается короткого «Войдите» и открывает ее передо мной, чуть кивая – проходите.

Кабинет Александра Генриховича огромен. Высокие потолки, темные панели на стенах, тяжелые шторы, массивный письменный стол у окна. Сам хозяин сидит в кресле, просматривая какие-то бумаги. Не поднимает головы, когда я вхожу, словно я недостойна даже этого маленького проявления вежливости.

– Проходите, София Валерьевна, – его голос звучит неожиданно мягко. – Присаживайтесь.

Сажусь на краешек кресла напротив, спина прямая, руки сложены на коленях, как примерная ученица перед строгим директором. Александр Генрихович наконец поднимает взгляд, и я вздрагиваю. Его глаза, такие похожие на глаза Арнольда, смотрят на меня с каким-то странным интересом, словно я редкий экземпляр бабочки, которую он собирается приколоть к подставке булавкой.

– Как продвигаются занятия с Мартой? – спрашивает, откидываясь в кресле.

– Хорошо, – отвечаю, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – У нее явные способности к языкам. Она быстро запоминает новые слова, грамматику…

– Рад слышать, – он кивает, словно действительно интересуется успехами дочери. – Она говорила, что вы ей нравитесь. Что вы добрая. Не кричите, когда она ошибается.

Не знаю, что ответить на это, поэтому просто киваю. Странный разговор, слишком нормальный для человека, который недавно угрожал превратить мою жизнь в ад.

– Я был в Дубае, – внезапно меняет тему Александр Генрихович. – С вашей подругой, Златой. Восхитительная девушка, не находите?

Ледяная волна проходит по телу. Вот оно что. Он знает, что я знаю. Играет со мной, как кошка с мышью. Только не пойму, зачем он мне это говорит?

– Она мне рассказывала о вас, – продолжает он, словно мы ведем светскую беседу. – Еще до того, как я узнал о ваших отношениях с моим сыном. Какая ирония, не правда ли? Мир так тесен.

– Что вам нужно? – вопрос вырывается сам собой, и я тут же жалею о нем, видя, как меняется выражение его лица.

– Прямолинейность. Мне это нравится, – мужчина улыбается, но эта улыбка не касается глаз. – Мне нужно, чтобы вы исчезли из жизни моего сына. Я дал вам время подумать. Предложил деньги, которые вы так гордо отвергли. Предупредил о последствиях. Но вы все еще здесь.

Он встает, обходит стол, садится на край, оказавшись почти вплотную ко мне. От него пахнет дорогим одеколоном и… алкоголем? Неужели он пьян в такое время?

– Арнольд никогда не отличался постоянством, – говорит почти доверительно. – Девушки в его жизни менялись как перчатки. Все они думали, что они особенные, единственные. Все они ошибались.

Это ложь, я знаю. Арнольд рассказывал мне о своих отношениях, и, хотя их было немало, ни к одной девушке он не относился так серьезно, как ко мне. Но сомнение все равно закрадывается в душу, как ядовитый туман.

– Вы рассчитываете, что ваш сын просто забудет меня? – спрашиваю, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. – Что он вернется из Вены и смирится с тем, что я исчезла?

– О, он уже смирился, – Александр Генрихович усмехается. – У него там появилась новая… подруга. Дочь одного из моих деловых партнеров. Прелестная девушка из хорошей семьи. Без сомнительного происхождения.

Каждое слово как удар ножа. Я знаю, что это неправда, не может быть правдой, но червь сомнения все равно грызет изнутри. Столько дней без единого слова, кроме того короткого сообщения. Что, если…

– Я не верю вам, – произношу тихо, но твердо.

– А вам и не нужно верить, – он наклоняется ближе, кладет руку мне на колено. Тяжелую, горячую руку, от прикосновения которой хочется отшатнуться. – Вам нужно просто принять ситуацию и сделать правильный выбор.

Рука мужчины скользит выше, и я вскакиваю, едва не опрокидывая кресло.

– Что вы делаете? – в голосе паника, которую не могу сдержать.

– Предлагаю альтернативу, – он не двигается с места, смотрит снизу вверх с той же холодной улыбкой. – Вы можете уйти, забыть моего сына, начать новую жизнь. Или можете остаться… со мной, Арни сам все поймет, он умный мальчик.

Меня пробирает дрожь от этих слов, от его взгляда, от осознания того, что скрывается за этим предложением.

– Вы сумасшедший, – шепчу, отступая к двери.

– Нет, я практичный, – встает, следует за мной, и в его движениях есть что-то хищное, опасное. – Я вижу красивую женщину, которая по какой-то причине привлекает моего сына. Хочу понять, в чем секрет. Что такого особенного в скромной учительнице английского, что Арнольд потерял голову?

Он оказывается рядом со мной, одной рукой опирается о стену, блокируя путь к двери. Я вжимаюсь в стену, чувствуя, как сердце колотится о ребра. Страх парализует, лишает воли, способности думать.

– Я не… – начинаю, меня прерывают, наклоняясь так близко, что я чувствую дыхание мужчины на своей коже.

– Не отказывайтесь сразу, – в его голосе появляются бархатные нотки, но от них лишь сильнее ползет мороз по спине. – Подумайте о преимуществах. Я могу дать вам гораздо больше, чем мой сын. У меня больше опыта, больше… возможностей.

Его рука скользит по моей шее, спускается к плечу, и я застываю, не в силах пошевелиться от ужаса. Это происходит на самом деле? Этот человек, отец Арнольда, действительно предлагает мне… быть с ним? Или это какой-то извращенный тест? Проверка моей верности? Где-то стоит скрытая камера, снимая нас, а потом это увидит Арни. Точнее, увидит то, что захочет его отец.

– Я люблю вашего сына, – голос дрожит, но я заставляю себя смотреть ему в глаза. – И ничто не заставит меня предать его.

– Любовь, – он произносит это слово с таким презрением, словно выплевывает что-то мерзкое. – Такое громкое слово для такого мелкого чувства. Знаете, что я думаю? Что это просто жадность. Вы увидели богатого мальчика и решили, что можете получить кусочек пирога. Но, милая София, – он проводит пальцем по моей щеке, и я вздрагиваю от отвращения, – зачем довольствоваться куском, когда можно получить весь пирог? Где ваша еврейская практичность?

Его вторая рука скользит по моей талии, притягивая меня к нему ближе, и я чувствую, как к горлу подступает тошнота. От страха, от омерзения, от бессилия.

– Отпустите меня, – слова едва слышны, но в них вся оставшаяся решимость. – Немедленно.

Он не двигается. Его глаза изучают меня с холодным интересом, словно я вещь, которую он оценивает перед покупкой.

– У вас было время принять решение, София, – его голос становится жестче. – Я дал вам возможность уйти с деньгами и с достоинством. Вы отказались. Теперь правила меняются.

Его хватка на моей талии становится сильнее, почти болезненной. Я пытаюсь оттолкнуть его, но он слишком силен, а я… я слишком напугана, чтобы сопротивляться эффективно.

– Вы не можете… – начинаю, но слова застревают в горле, когда он прижимается ко мне всем телом, вдавливая в стену.

– Могу, – шепчет мне в ухо, и от дыхания, пахнущего виски, к горлу снова подступает тошнота. – Могу все, что захочу. И никто не помешает. Арнольд далеко, и он не вернется, пока я не позволю. Ваша тетушка ничем не поможет. Ваш бывший муж скорее поаплодирует, чем встанет на защиту. Вы совершенно одна, София. Совершенно беззащитна.

И в этот момент, слыша эти слова, ощущая его тяжесть, его запах, его руки на своем теле, я понимаю, что он прав. Я одна. Некому помочь, некому защитить. Арнольд где-то в Вене, возможно, даже не знает, что происходит. Тетя далеко, да и что она может сделать против такого человека, как Александр Генрихович? Андрей… он сам хотел моего унижения, моего падения.

Безысходность накрывает тяжелой волной, и на мгновение я готова сдаться. Закрыть глаза, отключить сознание, позволить этому случиться, лишь бы все закончилось быстрее.

Стук в дверь разрывает натянутую тишину, и Александр Генрихович отстраняется, раздраженно выдыхая.

– Кто там? – голос Александра Генриховича звучит почти нормально, только чуть более хрипло.

– Извините, господин Шульц, – голос дворецкого приглушен дверью, но в нем слышится беспокойство. – Звонит господин Крылов. Говорит, это срочно.

Мужчина ругается сквозь зубы, отходит от меня, и я наконец могу сделать вдох, не ощущая его тяжести.

– Скажите, что я перезвоню, – бросает он в сторону двери.

– Он настаивает. Говорит, это касается Арнольда Александровича.

Что-то в словах дворецкого, в интонации, с которой он произносит имя Арнольда, заставляет Александра Генриховича измениться в лице. Он бросает на меня еще один долгий взгляд, полный обещания, а затем резко отворачивается.

– Мы продолжим наш разговор позже, София, – говорит он, направляясь к двери. – А пока идите к Марте. Она ждет своего урока.

Он выходит, оставляя меня одну в огромном кабинете, дрожащую, на грани слез, с ощущением рук, дыхания, его взгляда, которые, кажется, навсегда впечатались в кожу.

Слезы наконец прорываются, катятся по щекам, и я позволяю им течь, не пытаясь сдержать. Я так устала быть сильной, так устала бороться одна, так устала бояться.

Отталкиваюсь от стены, на которую опиралась, словно она – единственное, что удерживает меня от падения. Ноги дрожат, но держат. Выхожу из кабинета, стараясь не встречаться взглядом с дворецким, который деликатно смотрит в сторону. Он видел? Понял, что происходило за этой дверью?

Кажется, от этого меня сейчас вырвет на самом деле. Зажимаю рот рукой, бегу в комнату Марты, в ванную комнату, склоняюсь над унитазом, меня рвет горькой желчью, а тело все еще сковывает страх.