Арни

Крик застревает в горле, когда я резко открываю глаза. Сердце колотится так, что кажется, вот-вот разорвется. Простыни мокрые от пота, пальцы сведены судорогой от того, как сильно я сжимал кулаки во сне. Во рту привкус крови – прокусил губу, не заметил.

Кошмар. Снова. Но каждый раз хуже предыдущего.

Софи.

В руках моего отца.

Беззащитная, сломленная, умоляющая о помощи. А я – скованный, парализованный, могу только смотреть, как он касается ее, как ломает, как уничтожает, как стирает с ее лица то светлое, чистое, что я так люблю.

В ее глазах ужас, и страшнее всего то, что она смотрит на меня, не на него, с таким разочарованием, такой безнадежностью, словно знает, что я не смогу ее защитить. Словно всегда знала, что я – ничтожество, что я такой же, как он.

Сажусь на кровати, врезав кулаком в стену так сильно, что на костяшках выступает кровь. Боли не чувствую. Внутри горит огонь, который сжигает все остальное.

Десять дней. Десять бесконечных дней без нее. Без ее голоса, без ее улыбки, без мягкого прикосновения ладоней, которые каким-то чудом умеют заживлять раны не только на теле, но и в душе.

Цифровые часы на тумбочке показывают 4:20. Встаю, подхожу к окну. Вена спит, укрытая осенним туманом. Красивый город, древний, величественный. Когда-то мечтал сюда приехать, пройтись по музеям, увидеть архитектуру. Сейчас это тюрьма. Золотая клетка, из которой нет выхода.

Отец все просчитал.

Убрал меня с доски, как мешающую фигуру. «Командировка, сын. Всего на день-два. Покажешь презентацию партнерам, заключишь контракт, обновишь знания немецкого». Я знал, что это ложь. Чувствовал подвох, но поехал, думал, смогу вырваться обратно быстрее, чем он что-то предпримет.

Думал, смогу защитить Софи.

Идиот.

В аэропорту меня встречали два головореза – «телохранители», с улыбками, с почтительным «господин Шульц», с холодными глазами и тяжелыми кулаками, которые я почувствовал сразу, как только попытался сбежать в первый же вечер. Один удар в солнечное сплетение, второй – по почкам.

Ничего серьезного, ничего, что оставило бы следы. Отцовская школа: бей так, чтобы больно, но незаметно.

В этой квартире я пленник уже девять дней. Без телефона, без компьютера, без возможности связаться с Софией, сказать, что я жив, что я думаю о ней, что я найду способ вернуться.

Окна выходят на тихую улочку недалеко от центра, но с шестого этажа не спрыгнешь. Дверь заперта снаружи, два охранника дежурят посменно, круглосуточно. «Для вашей безопасности, господин Шульц».

Я смеюсь, но смех больше похож на рычание. Безопасность. Конечно.

Отец звонит каждый день на городской телефон, который стоит в гостиной. Спрашивает, как дела, доволен ли я поездкой, не скучаю ли. Играет роль заботливого папочки, который просто отправил сына набираться опыта. И каждый раз, слыша его голос, я чувствую, как внутри все скручивается от ненависти.

«Ты здесь останешься, пока не образумишься, – сказал он вчера. – Пока не поймешь, что еврейская шлюха не стоит твоего будущего».

После этих слов я разбил телефон о стену.

Охранники ворвались, скрутили меня, один держал, пока второй бил аккуратно и расчетливо. По ребрам, по животу. И все это время они извинялись: «Простите, господин Шульц, но ваш отец приказал научить вас сдержанности».

Сейчас синяки болят при каждом вдохе. Но эта боль – ничто по сравнению с тем, что творится внутри. Я не знаю, что с Софи. Жива ли она, в безопасности ли. Что сделал с ней отец? Выполнил ли свои угрозы? От этих мыслей темнеет в глазах, перехватывает дыхание.

Каждую ночь я вижу один и тот же кошмар с вариациями. София в беде, она зовет меня, а я не могу помочь. Иногда я застываю на месте, иногда бегу, но не приближаюсь, иногда кричу, но без звука. И всегда вижу ее глаза. Полные такой боли, такого отчаяния, что просыпаюсь в слезах.

Но я нашел лазейку.

Прачечная три раза в неделю забирает белье, привозит чистое. Пожилая женщина, австрийка, которая, как оказалось, немного говорит по-русски. Ее муж работал в советское время в посольстве.

Она заметила синяки, когда я растерянно пытался объяснить, где чистое белье, а где грязное. Не спросила ничего, но на следующий день принесла с чистыми простынями записку: «Вам нужна помощь?»

Я написал ей про Софи. Коротко, сжато. Что меня держат здесь насильно, что там, в Москве, девушка, которую я люблю, и что мне нужно дать ей знать, что я жив. Старушка кивнула, забрала записку и через день принесла мобильный телефон, старую «Нокию», с одноразовой сим-картой и небольшим зарядом.

– Звонить нельзя, – прошептала она. – Только сообщение. Одно. Потом телефон уничтожить.

Я написал самое важное.

Одно слово.

Люблю…

Номер Софии знаю наизусть. Старуха забрала телефон, пообещала отправить сообщение и выбросить сим-карту.

Не знаю, получила ли Софи его. Не знаю, жива ли она. Но должна быть. Иначе зачем это все? Зачем звезды, зачем рассветы, зачем сама жизнь, если ее нет в этом мире?

Все это время я думал. Планировал. Готовился.

«Телохранители» расслабились, я веду себя тихо, после того единственного раза не пытаюсь бежать, не сопротивляюсь. Послушный сынок, решивший «образумиться». Они верят, что сломали меня.

Им не понять, что я сломался в тот момент, когда меня оторвали от Софи. Все остальное уже не имеет значения.

Через два дня снова прачечная. Женщина обещала принести паспорт. Не настоящий, конечно, но достаточно хороший, чтобы пересечь границу. Деньги я обещал перевести ей позже, как только вырвусь, много обещал, она поверила или просто ей стало жалко меня, уже не суть.

Боже, как же я ненавижу отца. Ненавижу так сильно, что иногда кажется, что эта ненависть поглотит меня целиком, не оставив ничего другого. В такие моменты я боюсь сам себя. Боюсь, что действительно стану таким, как он. Что во мне слишком много его крови, его гнилой сущности.

И только мысль о Софии держит меня на плаву. Ее глаза, когда она смотрит на меня без страха, без осуждения, с такой чистой, такой незамутненной любовью, что перехватывает дыхание. Ее руки, когда она касается шрамов на моей спине не с жалостью, а с нежностью, словно заново создает меня своими прикосновениями. Ее смех, легкий, звонкий, настоящий.

Она видит во мне не Шульца, не сына своего отца, не богатого мажора из университета. Она видит меня настоящего, сломанного, искалеченного, но все еще способного любить. И ради этого, ради того, чтобы быть достойным ее взгляда, ее прикосновений, ее любви, я готов на все.

Подхожу к окну, прижимаюсь лбом к холодному стеклу. Где-то там, далеко на востоке, за сотни километров, просыпается Москва. Где-то там Софи открывает глаза, встает, идет на кухню, варит кофе. Смотрит в окно – думает ли обо мне? Помнит ли? Ждет ли?

Не могу представить, что она отказалась от меня. Даже если отец угрожал ей, даже если она боится, она не могла просто забыть, не могла переступить через то, что было между нами. Это было настоящим. Самым настоящим, что было в моей жизни.

И я вернусь к ней. Чего бы это ни стоило.

План прост до безумия. Опасен, но прост. В четверг прачечная. Новый паспорт, немного денег, которые мне тоже одолжит эта добрая женщина. Затем – вечером, когда на смену заступит младший из охранников, тот, что помоложе и понаглее, горячая вода из чайника выльется ему в лицо.

Ключ от двери на связке у него на поясе. Потом вниз по лестнице, не на лифте. На улице ловлю такси до вокзала. Ночной поезд до границы. Оттуда маршрутками, автобусами, попутками до Москвы. Найти Софию. Забрать ее и Марту.

А потом – будь что будет.

Сажусь на кровать, сжимая виски ладонями. От недосыпа, от постоянного напряжения, от боли начинает кружиться голова. Но нельзя раскисать. Только не сейчас.

Каждый час без Софи – пытка. Каждая минута без нее – как будто у меня вырвали что-то жизненно важное, оставив зияющую дыру в груди. Я никогда не думал, что можно так скучать по человеку, так физически ощущать его отсутствие, словно лишился части себя.

Я не знал, что любовь может быть такой. Всепоглощающей, болезненной, выворачивающей наизнанку. Раньше думал, что это все сказки, выдумки, красивые слова. Что «любовь» – это просто название для сильной привязанности, для желания обладать, для совместимости характеров и тел.

Как же я ошибался.

Любовь – это когда ты готов умереть, но защитить. Когда ты чувствуешь боль другого, как свою. Когда ты видишь несовершенства, слабости, недостатки – и любишь не вопреки, а вместе с ними, полностью, без остатка.

София открыла мне это. Показала, каким я могу быть, если только позволю себе. Если не буду бояться, не буду прятаться за маской цинизма и равнодушия.

С ней я могу быть собой. Без страха осуждения, без необходимости соответствовать. Просто дышать полной грудью и знать, что я – достаточно хорош. Что я достоин любви просто потому, что существую.

И я не могу ее потерять. Не теперь, когда только начал жить по-настоящему.

Ложусь обратно на кровать, накрываю лицо подушкой, словно это может заглушить крик, рвущийся изнутри. Я должен быть сильным. Должен быть умным, расчетливым, хладнокровным, как учил отец. Использовать его уроки против него самого. Дождаться момента, не сорваться раньше времени.

Осталось два дня.

Всего два дня, и я буду свободен.

Найду Софи, заберу ее и Марту, увезу туда, где отец не сможет нас достать. Австралия, Новая Зеландия, Южная Америка – неважно. Главное – подальше от него, от его власти, от его ядовитой любви, которая душит, ломает, уничтожает.

И все будет хорошо. Должно быть. Иначе зачем все это?

Я усмехаюсь, вспоминая любимую фразу отца: «Шульцы не сдаются». Впервые в жизни я согласен с ним. Я не сдамся. Не отступлю. Не отрекусь от любви, которая сделала меня человеком.