Я опёрся на камень и дал себе пару секунд.

Попугай, заметив движение, затих и сделал вид, что разглядывает облака. Очень внимательно.

— Пошли, — сказал я в пустоту, больше себе, чем ему.

Впереди было ещё слишком много разломов, чтобы задерживаться здесь и выяснять, кто кому что должен.

Я отошёл на несколько шагов, чтобы разлом остался за спиной окончательно. Место уже выглядело обычным: камни, трава, утоптанная земля. Никаких трещин, никаких отблесков. Будто ничего и не было.

Интересно получается.

Разлом может схлопнуться сам.

Тень — не обязательно враг, иногда это инструмент истощения.

Ядро — не гарантировано. Его может не быть. Или оно не обязано лежать там, где его привыкли искать.

Три разлома. Осталось три.

Я достал список, быстро пробежал глазами. Напротив «тьмы» поставил жирную черту и короткую пометку. Одно слово. Этого достаточно, чтобы потом вспомнить, что именно здесь не стоит повторять старые ошибки.

В город я не смотрел. Там ещё долго будут разбираться с тем, что осталось от ночи. Пусть разбираются без меня. Чем меньше обо мне говорят — тем лучше.

Я убрал список, выбрал направление и пошёл.

— Эй, — донеслось сверху, с привычной дистанции. — Я тут подумал… у меня есть идея…

Я не поднял головы.

Идеи подождут. Навязался же на мою голову.

Город встретил меня без интереса. Это было даже приятно.

Я шёл обычным шагом. Давила усталость, по большему счёту моральная.

Стражи стало больше. Патрули двигались чаще, чем вчера, и держали руки ближе к оружию. Люди это чувствовали. Голоса вокруг были тише, разговоры короче. Фразы обрывались, стоило кому-то в форме пройти мимо.

— …говорят, всё выгорело…

— …нет, не всё, только задний корпус…

— …служба уже там…

Я слышал, но не слушал. Слова проходили мимо, как шум воды. Ни один взгляд не задержался на мне дольше обычного. Я не был темой для обсуждений, и это меня устраивало.

Попугай летел рядом, чуть позади, и бурчал. О чём именно — я не вникал. Что-то про людей, про город, про то, что «раньше было спокойнее». Его голос не раздражал, но и не требовал ответа. Просто фон, как скрип вывески или стук шагов по брусчатке.

Город переваривал событие. Медленно, неровно, с лишним шумом. Это был не мой процесс.

Я не спрашивал, что именно произошло. Не уточнял, кто виноват и кого ищут. Мне это было не нужно.

Меня остановили на границе центрального района.

— Господин Кирилл, — без фамилии, без титулов. — Прошу вас проследовать с нами.

Формальный барьер выглядел буднично: двое в серых плащах, третий чуть в стороне, чтобы не создавать ощущения кольца. Ни оружие, ни магия не были выставлены напоказ. Всё делалось аккуратно, как будто я сам должен был догадаться, что спорить здесь не принято.

— А в чём дело? — подал голос попугай, мгновенно набирая высоту и громкость. — Мы вообще-то занятые люди! Ну… человек и я при нём.

Его тут же остановили.

— Птица остаётся снаружи.

Попугай возмущённо хлопнул крыльями, собираясь продолжить, но я поднял руку. Он понял сразу — замолчал, завис в воздухе и зло уставился на меня.

— Потом, — сказал я ему.

Я не стал задавать вопросов тем, кто стоял передо мной. Не уточнил, куда именно меня ведут и на каком основании. Да и по тону было ясно: объяснения будут — позже. Или не будут вовсе.

— Хорошо, — сказал я и шагнул вперёд.

Мы прошли несколько улиц. Центральный район жил своей жизнью: кареты, лавки, редкие прохожие, которые старались не смотреть лишний раз. Здесь напряжение ощущалось иначе. Город знал, что за ним наблюдают.

Я понял, что это не задержание, не арест и не попытка запугать. Если бы хотели — сделали бы иначе. Быстрее. Грубее.

Меня сочли достаточно интересным, чтобы поговорить.

Меня повели внутрь через боковой вход.

Дверь закрылась тихо, без щелчка — будто здание не любило лишних звуков. Внутри всё сразу стало одинаковым. Стены, пол, потолок, свет. Никаких акцентов, за которые мог бы зацепиться взгляд.

Коридор тянулся вперёд, потом сворачивал. Потом снова тянулся. Если бы меня развернули и повели обратно, я бы не заметил разницы. Здесь не было ориентиров, и, судя по всему, они были не нужны.

Никто не говорил.

Люди в форме появлялись и исчезали — открывали двери, проходили мимо, кивали сопровождающим. На меня почти не смотрели. Не с интересом, не с настороженностью — вообще никак. Как на мебель, которую временно переставляют.

Меня не попросили снять оружие.

Не проверили сумку.

Не задали ни одного вопроса.

Это было даже любопытно.

Я ожидал формальности: стандартного осмотра, печатей, фиксации личности. Ничего. Просто движение по маршруту. Будто все необходимые галочки уже были поставлены где-то раньше, без моего участия.

Мы прошли мимо нескольких дверей. Одинаковых. Закрытых. За ними, возможно, сидели люди. Или лежали документы. Или такие же, как я, временные элементы процесса. Разницы не было.

Я понял простую вещь: здесь не работали с личностями. Здесь работали с потоками. Сигнал пришёл — сигнал обработали — сигнал передали дальше. Я был не объектом, а носителем события.

Меня не вели «на допрос».

Меня перемещали между пунктами.

В какой-то момент мы остановились. Одна из дверей открылась, и мне жестом указали пройти.

— Подождите здесь.

Голос был нейтральным.

Я вошёл. Дверь закрылась за спиной так же тихо, как и все остальные.

И в этот момент стало окончательно ясно: службе было всё равно, кто я такой.

Важно было лишь то, что напротив моего имени в журнале стояла отметка.

Меня оставили одного.

Дверь закрылась — и всё. Комната была ровно такой, какой её делают специально для ожидания: стол, стул, пустые стены, мягкий свет без теней. Ни одного раздражающего элемента, ни одной детали, которая помогла бы скоротать время.

Я почти сразу понял, что это за приём. Они решили меня "помариновать".

Пустота, в которую человек начинает говорить сам с собой — а потом и вслух.

Обычно здесь начинают прокручивать варианты.

Что сказать.

Чего не говорить.

Где соврать.

Где промолчать.

Я этого не делал.

Потому что был слишком уставшим для лишних движений.

Я сел, опёрся спиной о спинку стула, положил руки на стол. Дыхание успокоилось. Медленное. Ровное. Плечо ныло, отзывалось тупой болью при каждом смещении веса, но терпимо.

Я не сталтвыстраивать защиту или репетировать ответы.

Всё это имело смысл только если кто-то собирался давить. А пока что мне дают возможность отдохнуть, хотя они планируют иначе, но это уже не мои проблемы.

Я закрыл глаза не полностью, привык к такому ещё там, где засыпать означало умереть. Поверхностный сон. Полшага до бодрствования. Слух активен, тело расслаблено ровно настолько, чтобы восстановиться, но не пропустить атаку.

Миры испытаний быстро отучают бояться пауз.

Если ты не можешь спать в ожидании — ты не выживешь.

Минуты текли, но я не считал.

Иногда менялся свет — едва заметно.

Где-то за стеной слышались шаги.

Кто-то открывал и закрывал двери.

Это всё проходило мимо.

Я дремал. Как тот, кто привык отдыхать между ударами. В таком состоянии мысли не скачут, не цепляются. Они просто есть, но не требуют внимания.

Если это и было психологическое давление, то оно работало только на тех, кто боится остаться наедине с собой.

Когда время пришло, дверь открылась немного иначе.

Следователь вошёл без показухи.

Ни резкого хлопка дверью, ни паузы для эффекта. Просто открылдверь, зашёл, закрыл за собой. Обычный человек в аккуратной форме, без знаков, которые хотелось бы разглядывать. Лицо спокойное, движения отмеренные. Такой не давит — он ждёт, что ты сам всё выложишь.

Я открыл глаза сразу.

Он это заметил. Чуть замедлил шаг — ровно на столько, чтобы зафиксировать: номер с ожиданием не сработал.

— Здравствуйте, Кирилл, — сказал он ровно. — Прошу прощения, что заставили вас ждать.

Голос вежливый. Почти дружелюбный.

Я не встал. Не видел в этом смысла.

— Ничего, — ответил я. — Выставлю счёт при случае.

Он моргнул. Один раз. Быстро.

— У вас хорошее чувство юмора.

Я посмотрел на него предельно серьёзно.

— Разве я похож на шутника?

На долю секунды он сбился с шага. И похоже потерял дар речи. Жаль что временно. Потом сел напротив, аккуратно положив на стол тонкую папку. Не открывая.

— Перейдём к делу, — сказал он уже суше. — Вы догадываетесь, зачем вас пригласили?

Я слегка повёл плечом.

— Полагаю, — ответил я, — чтобы испытать моё терпение.

В его словах появилась жёсткость.

— Напоминаю, молодой человек, вы находитесь в стенах императорской службы безопасности.

— Я понимаю, где нахожусь, — сказал спокойно. — Но вы, кажется, не в курсе, что я аристократ. А подобное обращение с аристократом легко счесть за оскорбление.

Он выдохнул носом. Почти незаметно.

— Мы всего лишь хотим уточнить, где вы находились прошлой ночью.

— Готовился к экзамену.

Ответ был мгновенным.

— Утром вы покинули город, — продолжил он. — Это зафиксировано. Вы направились к разломам.

Я промолчал.

— Той ночью, — сказал следователь, — сгорел особняк на окраине города.

— Сочувствую владельцам.

Он открыл папку. Листы шуршали тихо.

— В расследованиях о предыдущих поджогов, — продолжил он, — фигурировала ваша фамилия.

Я посмотрел на него прямо.

— И что вы хотите этим сказать?

— Мы проверяем все версии.

— То есть, — уточнил я, — у вас закончились нормальные версии, и вы решили оскорбить аристократа?

Он выдержал паузу. Потом сказал:

— Мы делаем свою работу.

— Ваша работа, — ответил я, — испытывать терпение аристократов?

Теперь раздражение было заметно.

— Кирилл, — сказал он, — ваша фамилия и так фигурирует в городе не в лучшем контексте. Вам стоило бы вести себя сдержаннее.

Я наклонил голову.

— И кто вам выдал право учить меня жизни?

Он устало потер переносицу.

— Так мы ни к чему не придём.

— Если бы вы спешили, — сказал я, — вы бы не заставили меня ждать два часа.

Он посмотрел мне в глаза дольше обычного.

— Мы знаем о ваших проблемах с огненной стихией.

Я пожал плечами.

— И это все ваши аргументы?

Следователь не стал сразу говорить. Он перелистнул пару страниц в папке, как будто проверяя, не упустил ли что-то важное, хотя я почти не сомневался — он и так знал, что там написано.

— Давайте уточним, — начал он. — Прошлая ночь. Где именно вы находились?

— В городе, — ответил я. — До рассвета.

— Конкретнее?

— В пределах кварталов, где у меня не было причин привлекать внимание.

Он отметил что-то в папке.

— Во сколько вы покинули город?

— С рассветом.

— Через какие ворота?

Я поднял взгляд.

— Это уже похоже на попытку восстановить маршрут, — сказал спокойно. — А не на уточнение фактов.

Он посмотрел на меня поверх листов.

— Мы обязаны проверять.

— Проверяйте, — кивнул я. — В рамках закона.

Пауза.

Он сменил тактику — чуть заметно, но для меня достаточно явно.

— Ваша фамилия, Кирилл, — произнёс он медленнее, — уже появлялась в наших отчётах. Ранее. В ситуациях… схожего характера.

— Моя фамилия много где появляется, — ответил я. — Это свойство аристократии.

— Не все аристократы оставляют после себя пепел.

— Не все пожары — моя работа.

Он снова перелистнул бумаги.

— У вас были сложности с огненной стихией, — сказал он снова, уже как бы между прочим. — Неконтролируемые всплески. Инциденты.

Я откинулся на спинку стула ровно настолько, чтобы это выглядело расслабленно, но не вызывающе.

— Мои отношения со стихиями — не предмет вашего расследования, — ответил я. — Если, конечно, у вас нет прямого приказа сверху.

Он сжал пальцы на краю папки.

— Мы имеем право задавать вопросы.

— И я имею право на них не отвечать, — сказал я. — Особенно когда вопросы выходят за рамки конкретного дела.

— Вы слишком уверены в себе для адепта.

Я усмехнулся — без веселья.

— А вы слишком осторожны для человека с реальными доказательствами.

Он замолчал. Надолго. В этот раз пауза была уже не приёмом, а расчётом.

— Мы ничего не утверждаем, — сказал он наконец. — Мы лишь фиксируем.

— Фиксируйте, — согласился я. — Только не путайте фиксацию с обвинением.

Следователь снова посмотрел в папку. На этот раз — без уверенности, с которой делал это раньше. Бумаги шуршали дольше, чем нужно, взгляд скользил по строкам, будто он искал в них новый угол, которого там не было.

— Вернёмся к ночи, — сказал он. — Вы утверждаете, что находились в городе до рассвета.

— Я это уже говорил.

— Вы могли покидать пределы квартала?

— Вопрос повторяется, — заметил я. — Формулировка та же, смысл тот же.

Он сделал вид, что не услышал.

— Кто может подтвердить ваши перемещения?

— Никто, — ответил я. — И это тоже не новость.

Он поднял голову.

— То есть вы сознательно не обеспечивали себе алиби?

— Я не обязан его обеспечивать, — сказал я. — Это не преступление — идти одному.

Следователь вздохнул. Почти неслышно, но достаточно, чтобы выдать раздражение. Он сменил ручку, переложил папку левее, потом правее. Жесты человека, который тянет время, потому что двигаться дальше некуда.

— Кирилл, — начал он снова, — вы понимаете, что мы обязаны…

— Проверять, — закончил я за него. — Вы это уже говорили. Дважды.

Он замолчал. На этот раз надолго.

Тишина в кабинете стала плотнее. Сейчас не я был объектом допроса. Сейчас служба прикидывала, во что обойдётся следующий шаг.

Аристократ.

Без прямых улик.

Слишком много косвенного.

Слишком мало поводов для давления.

Я не помогал им ни словом. Просто сидел. Дышал ровно. Смотрел на край стола, а не на следователя — как будто разговор уже закончился.

Он понял это раньше, чем хотел.

— Мы зафиксировали ваши ответы, — сказал он наконец. Голос снова стал официальным, пустым. — При необходимости мы можем вернуться к разговору.

— Когда появятся новые вопросы, — кивнул я. — А не старые, в другой обёртке.

Он не ответил.

Пауза затянулась ещё на несколько секунд — уже без смысла. Потом он отодвинул стул.

Ритм был сломан.

Не мной — отсутствием аргументов.

Следователь закрыл папку. Как закрывают тему, к которой больше нечего добавить.

— На этом всё, — сказал он. — Вы можете быть свободны.

Ни «пока что», ни «мы свяжемся», ни угрозы на будущее. И извинений тоже не было. Формальное завершение разговора, в котором никто ничего не доказал и никто ничего не признал.

Я встал. Стул тихо скользнул по полу. Следователь уже смотрел не на меня — в сторону, мимо, туда, где разговор для него был завершён. Ровно настолько, чтобы не оставлять ощущение проигрыша. И не давать мне ощущения выигрыша.

Коридоры встретили тем же равнодушием, с каким пропускали внутрь. Те же лица, те же шаги, тот же маршрут — будто два часа ожидания и разговор в кабинете не оставили здесь ни следа. Для здания я так и остался строчкой в журнале.

На выходе город ударил привычным шумом. Ничего не изменилось: стража на местах, люди идут по делам, разговоры продолжаются — только теперь я слышал в них напряжение. Оно никуда не делось. Просто разошлось по улицам, как дым после пожара.

Я постоял пару секунд, решая, куда идти.

Дом — рано.

Частные контакты — лишнее.

Любые свои люди — повод для новых вопросов.

Академия подходила лучше всего. Временный нейтрал. Место, где моё присутствие не выглядело бы бегством и не требовало объяснений.

Я развернулся и пошёл в ту сторону.. Город жил дальше. Напряжение осталось. А разговор в стенах службы безопасности закончился ровно так, как и должен был.

Я дошёл до академии через минут тридцать. Не видел смысла ускоряться. Город уже остался позади, вместе с коридорами службы безопасности, пустыми взглядами и вопросами без продолжения. Здесь асфальт сменялся камнем дорожек, запах дыма — пылью и влажной зеленью. Ноги тянуло, плечо ныло. Я отметил это и перестал обращать внимание.

Боль — не проблема, если она не мешает идти.

Академия жила своей жизнью. Студенты спешили к корпусам, кто-то ругался из-за опоздания, кто-то перечитывал конспекты на ходу. Преподаватели пересекали двор короткими маршрутами, разговаривали о расписании, о замене лекций, о чьих-то долгах. Доска объявлений была исписана аккуратными правками — время, аудитория, подпись. Никаких следов ночи. Ни одного взгляда в сторону города, будто там ничего не произошло.

Я прошёл между ними, не задевая. Никто не обернулся. Никто не спросил. Никто не пытался втянуть в разговор.