Я отступил, сжимая пальцы в кулак, и разом загнал пламя обратно. Привычка многодневной охоты в разломах: «выключи» себя, когда на тебя идёт то, что питается тобой. Холод, пустота, тишина вместо жара. Я не глушил огонь, а отцепил клеммы. Оставил только крошечную искорку в глубине, как дежурный огонь на маяке.

Тар прищурился, не сразу понимая. Попробовал потянуть ещё, но тянуть стало нечего. Пламя не ушло, его просто нет. Не разлетелось по воздуху, его тоже нет. Не впиталось в воду, она давно неактивна. Оно просто перестало быть доступным.

— А вот это уже интересно, — произнёс противник. И впервые, чуть раздражённо. — Ты умеешь блокировать доступ к стихии со стороны. Кто тебя этому научил?

— Никто, — сказал я. — Сам. Когда захотел жить.

Он шевельнул пальцами, и в ответ у меня под рёбрами что-то скрипнуло, как стянутая проволока. Он не отступил, потому что привык, что огонь — пластилин. Он снова потянулся к моему пламени, но уже не мягко, а жёстко: чужой, точный захват, который я использовал когда-то на тренировке с верёвками, только теперь верёвка внутри меня.

Секунда, другая. Мир вокруг стал плоским, как глухая картинка: нет запахов, нет звуков, только скольжение подошвы по крошеву и ритм крови в ушах. Тьма, кажется, разочарованно отвалилась на полшага, ей было нечем кормиться.

— Тебе неприятно, — заметил Тар. — Я вижу. Это нормально. Пустота — противоестественна огню.

— А тебе — слишком приятно, — ответил я. — Это ненормально.

Я шагнул вбок, чтобы поставить его по диагонали, где привычно бьют, а не прямо. Он отразил атаку, как в зеркало. Я сделал шаг назад, низкий присед — он повторил, с тем же углом колена, как будто репетировал со мной годами. Пока он повторял, я зашёл ближе. Настолько, что почувствовал сухой запах его плаща — не гарь, не пот, а пыль старой печи. Близко, потому что огня между нами нет. Он не может обжечь. А я не выпускаю магию наружу.

— Скажи, — сказал Тар в ухо. — А если я буду тянуть не магию? Если я потяну… тебя?

Он попробовал надавить словами. Голос стал глубже и теплее, и внутри меня дернулся другой рефлекс — отвечать. Он стал говорить теми же интонациями, которыми когда-то со мной разговаривал Алексей: спокойными, уверенными, из тех, что заставляют не спорить, а соглашаться. «Сейчас отступим, Кирилл. Сейчас не та позиция. Сохрани себя». И это было опаснее любого огня.

— Отвали, — сказал я вслух. — Ты не он.

И ударил, но не огнём. Усилением. Плечом в его грудную клетку, с разворотом, так, чтобы укоротить ему шаг и сбить центр тяжести. Он не ждал. Он никогда не ждёт тела, когда привык брать душу. Его ноги сыграли неправильно: он шагнул туда, где рассчитывал встретить мою искру, а встретил удар. Треск, не его, а сухих крошек под его сапогом, и мы вместе завалились вбок.

Он попытался ухватиться для контратаки, пальцами за мою куртку, ладонью, за моё горло, и на мгновение его кожа стала горячей от собственного огня. Но я уже был пуст. В пустоте жару сложно зацепиться. Я расслабил шею, ушёл подбородком вниз, ударил лбом в скулу — коротко, неприятно — и тут же отпрыгнул, не давая ему закрепиться. Ближний бой в тёмном круге — глупость. Но мне не оставили выбора.

— Интересно, — шепнул Тар не мне, а своим мыслям или союзникам, которых не видно. — Он правда умеет не гореть.

— Ещё интереснее, — ответил я, — что ты без подпитки извне никто.

Я дал себе выдохнуть. Один, два. Отставил левую ногу, распределил вес тела так, как делают те, кто умеет драться без магии. Он понял. И сделал то, что делает всякий, кто привык побеждать за счёт чужой силы: попытался вытянуть энергию из меня. В грудной клетке словно закрылась дверь, под которой засосало, потянуло, как в шторм. Очень неприятно. Почти больно. И на этой почти-боли очень легко сорваться, дать искре выйти, чтобы защититься.

Я не дал. Я сжал пальцы до хруста и представил ледяную воду — не как стихию, её здесь нет, а как ощущение детства: опущенная в прорубь рука, колючие и тяжёлые пальцы, минута, когда ты не чувствуешь кисти. Пустота стала гуще. С той стороны она, должно быть, казалась стеной.

Тар вскрикнул, как зверь, которого ударили тростью по лапам. И вот тогда в нём прорезался его настоящий огонь. Не выхолощенный, не ровный, а рваный, злой. Из подмышки на секунду выбил язычок, и его лицо стало настоящим: смятое, голодное, злое.

— Хорошо, — выдохнул он очень тихо. — Тогда я возьму своё по-другому.

Он поднял обе руки, как дирижёр, и тьма за его спиной шевельнулась, будто вдохнула. На миг мне показалось, что под плащом у него появился лишний силуэт, второе плечо — как у теневых монстров, — и я понял, что он не один. Он — и то, что сидит в нём. Не огонь. То, что питается огнём.

«Вампир», пришло не очень приятное сравнение, и другая часть этой мысли достроила схему: он не пытался украсть пламя напрямую — он хотел поставить на него присоску. Оставить меня живым, чтобы питаться потом. Сколько есть. Сколько понадобится.

— Ишь ты размечтался — вырвалось у меня.

Я шагнул на него второй раз, быстрее, ниже, и ударил ногой чуть выше середины сапога, сбивая его с шага. Тело харкнуло резкой болью от удара в голень, такая боль обнуляет всякие чужие высшие планы. Он повёлся, и тут же попытался зацепить меня локтем, но я уклонился, присев, и нанес ему удар пяткой в коленный сгиб. Сустав щёлкнул не ломаясь, а срываясь. Он потерял устойчивость и в этот же миг снова попытался потянуть из меня тепло.

Я выдохнул всё, что держал, до пустоты, до состояния, когда даже мысль о жаре становится тошнотворной. И ударил огнём, но не наружу, а внутрь. Как если бы ты резко вдохнул зимой и прижёг лёгкие изнутри, на долю мгновения. Огонь вспыхнул тише шепота и тут же сжался в точку, как зрачок, на свету.

С той стороны послышался звук, похожий на срыв струны. Тар икнул и… отшатнулся. Не от меня — от самого себя. Как будто отражение в нём на секунду перестало узнавать хозяина.

— Пустой, — прохрипел он и впервые выдал страх. — Ты пустой. Как у тебя это вышло?!

— Научишься — выживешь, — сказал я. — Или сгоришь.

Я не стал ждать. Рывок, локоть в сонную артерию, ладонь на его запястье, проворот, и его кисть оказалась у меня под плечом. На долю мгновения его тело перестало слушаться чужие голоса и вспомнило о гравитации. Я толкнул. Он упал сухо, без звука. Тьма под ним шевельнулась, как зыбкая кожа на глубине. Я прижал его руку коленом и шепнул:

— Посмотри на себя.

Он посмотрел. И на миг лицо стало человеческим — испуганным, молодым, из тех, что ещё могут передумать. Потом из глаз пошёл дымок, не настоящий, а чёрная соль, которой тьма присыпает зрение. Он снова стал маской.

— Ты ничего не понимаешь, — выдохнул он. — Пустота — не твоё. Она проглотит тебя же. Это не «выключить себя». Это стереть себя.

— Не сегодня, — сказал я.

Он рванулся в последний раз — пальцами, зубами, всем телом, и я понял, что ещё шаг, и он всё-таки зацепит. Пустота — штука дорогая: её хватает ровно на то, что ты приготовил. Больше уже в долг. Я не хотел брать в долг у тьмы.

Я ударил его лбом, коротко, в переносицу, так, чтобы сбить концентрацию. Резко сдвинул плечом его челюсть в сторону и одним движением резанул огнём по его левой ладони, не пытаясь сжечь, а отсекая то, чем он тянется. Я примерился ровно настолько, чтобы оставить ожог-метку, которую потом узнаю из тысячи. И сразу же сбросил жар, не давая тьме повода обратить на меня большее внимание.

Тар взвыл. Настоящим голосом. И исчез. Не рассыпался пеплом, не убежал, не уполз — именно исчез, как рисунок, смытый мокрой ладонью. Тьма съела его, как съедает всё, что здесь слишком долго.

Я остался стоять над местом, где секунду назад лежал человек, и слушал собственное дыхание. Пустота внутри медленно расслаивалась, как утихшая вода. Где-то в глубине шевельнулась искра, моя, и осторожно спросила: «Можно?».

— Можно, — сказал я ей. — Немного.

Огонь вернулся тонкой ниткой под кожу, без желания спалить всё к чертям. И вместе с ним я почувствовал другое тепло — чужое. Очень слабое, почти невесомое, как след от чужих пальцев на руке после рукопожатия. Оно не тянулось кнаружи. Оно осело внутри, как пылинка с запахом пепла.

Часть его силы впиталась. Не как дар, не как трофей. Как предупреждение. Его привычка тянуть, я её теперь знал. Его способ ловить отголоски огня, я теперь слышал раньше, чем он успевал прозвучать. Это было мерзко и полезно одновременно. Я отшатнулся от самого себя, как от чужой крови на ладони, и стер это ощущение, насколько мог.

— Никому не верь, — сказал я в темноту. — Даже себе.

Ответа не последовало. Круг доволен, когда ты режешь себя сам, без чужого ножа. Я двинулся дальше, прислушиваясь к шагам, к треску под ногами, к редким, будто чужим, ударам, что доносились из глубины. Каждый шаг давался легче, чем первый. И тяжелее одновременно: теперь я знал, что во мне есть ещё один ключ от чужого замка.

Неприятное знание. Но правильное и полезное. Я попробовал улыбнуться, без злости, без бравады, просто потому что ещё живой. И понял, что умею. Пока что.

Впереди шевельнулась тьма, на этот раз молча, без маски. Просто плотный ком, в котором дышит много существ сразу.

Тьма в этом круге не закончивалась никогда — только меняла плотность. После боя с вампиром я шёл наугад, ориентируясь по запаху гари и ощущениям под ногами. Камень становился рыхлым, будто пропитался пеплом. Иногда казалось, что я иду не по земле, а по праху тех, кто шёл до меня.

На развилке появилось слабое, почти неуловимое свечение. Не пламя, нет. Тусклый отсвет в глубине трещины, похожий на дыхание. Я подошёл осторожно, усиление наготове, огонь внутри в предвкушении. Три силуэта, прижавшихся к обломкам стены. Живые. Люди.

Они вздрогнули, когда я вышел из мрака, но не атаковали. Один, высокий, с рассечённой бровью, поднял руку — не для удара, просто чтобы показать, что у него ещё есть сила. Второй сидел, держа в ладонях обломок светящегося кристалла, который распылял слабый, дрожащий свет. Третья, женщина, молчала, только смотрела, как я приближаюсь.

— Свои, — сказал я.

Слово «свои» здесь уже почти ничего не значило. Но оно всё ещё действовало. Они немного расслабились.

Мы обменялись короткими историями — не о прошлом, а о выживании. Они прошли тот же путь, но по другой тропе, потеряли почти всех. В их голосах не было страха, только усталость. Та, что глубже любых ран.

Мы решили остаться вместе. Хотя бы на ночь. Трое выживших и я — четвёртый. Делить было нечего, но сам факт дележа создавал иллюзию порядка. Один из мужчин, тот, что с рассечённой бровью, достал обугленную флягу. Внутри оставалась капля воды. Мы передавали её по кругу, даже не пытаясь пить, а ради ритуала: чтобы не забыть, как это — делиться.

Они рассказали, что дальше плато, где сходятся туннели. Там можно укрыться от ветра, если он появится, и, может, найти кристаллы света, которые не успели потухнуть.

Я слушал, но не верил. В этом круге свет жил недолго.

Когда пришла ночь, условная, потому что темнота не менялась — мы развели крошечный костёр из обугленных тряпок и осколков костей. Огонь не горел, а тлел, отдавая едкий дым. Я дежурил, сидя спиной к стене, чувствуя, как в груди пульсирует то, что стало моим единственным источником тепла.

Двое спали, женщина тоже уснула, прижав руки к груди. А третий… тот с флягой… дышал слишком ровно. Слишком размеренно. Я заметил это не сразу. Тьма умеет убаюкивать.

Но потом — шорох. Едва различимый. Тень под его телом дрогнула и начала расползаться, как чернильное пятно.

— Не двигайся, — сказал я тихо, но было уже поздно.

Он поднялся рывком, глаза черные, без бликов. Пальцы скрючены, кожа на руках потрескалась. Изо рта шёл холод, не пар, а именно холод, видимый, словео живой.

Он кинулся не на меня — на женщину. Я успел в последний момент.

Я не рассчитал силу. Действовал на инстинктах. Пламя рвануло изнутри, из самых лёгких, и обожгло воздух вокруг. Тень на его лице зашипела. Он закричал, но голос был не его, скрипучий, чужой, как будто через него говорила сама темнота. Я схватил его за плечо, рванул в сторону, вбил в стену, чувствуя, как кость под пальцами хрустит. Он дёрнулся, а потом замер.

Тьма не спешила уходить. Она ещё секунду держала тело, пока я не провёл ладонью, огнём, но мягко. Тогда тень скукожилась, вытянулась в узкую струйку и впиталась в трещину под ногами.

Тело обмякло. Я стоял над ним и думал кто это был: человек, одержимый тьмой, или тьма, одевшаяся в человека?

Женщина проснулась от шума. Второй мужчина вскочил, увидел мёртвого и выхватил обломок клинка.

— Что ты сделал?!

— Спас вас, — ответил я.

— Он бы очнулся!

— Нет. Не очнулся бы.

Они не верили. Это было видно сразу. Страх не нуждается в доказательствах — он просто ищет направление. Сейчас этим направлением стал я.

Мы сидели до рассвета, если это можно назвать рассветом. Тьма чуть посерела, а воздух стал плотнее. Я смотрел, как два выживших собирают вещи.

Женщина не поднимала на меня глаз. Мужчина с клинком сказал:

— Мы уйдём.

— Ваше право.

— Мы не думаем, что ты виноват, — добавил он после паузы. — Просто рядом с тобой… слишком опасно.

Я не ответил. Слова застряли, так и не найдя выход.

Они ушли, не попрощавшись. Я остался один, глядя, как их силуэты растворяются в сером мраке.

Тело того, кто погиб ночью, я не тронул. Пусть этот круг сам решит, что с ним делать. Через несколько минут кожа почернела, потом рассыпалась в пепел, и остался только след, будто от оплавленного стекла.

Я сел у стены и достал из кармана камешек — мелкий, чёрный, без блеска. Когда-то он принадлежал Элене. Её мир тоже умер в темноте. Может, так и должно быть: те, кто живут в тьме, со временем сами становятся её частью.

Огонь внутри снова дрогнул, не ярко, а так, будто дышит. Я позволил ему. Сейчас мне нужен был хотя бы он. Не как оружие — как напоминание, что я всё ещё живой.

Я посмотрел на обугленный след у стены и сказал вполголоса:

— В темноте люди сгорают быстрее, чем в огне.

Тьма не ответила. Но я чувствовал, как она слушает.

Чем дальше я шёл, тем тише становился мир. Казалось, тьма устала от самой себя и теперь просто лежала вокруг, безвольно и глубоко. Но стоило мне сделать шаг, и пепел под ногами отзывался звоном. Не шорохом, не треском, а именно звоном, хрупким, серебристым, будто кто-то натянул под землёй тысячи тончайших струн. Я замер. Потом попробовал ещё раз — шаг. Звук повторился.

Пепел пел. Каждое движение отзывалось короткой, почти музыкальной вибрацией. Я перестал дышать, прислушался. Звон уходил вдаль, множился, отражался от невидимых стен. Через несколько секунд эхо вернулось, но уже искажённым, будто кто-то подхватил мелодию и начал играть в ответ.

Это был не ветер. Здесь не было ветра. Это были твари. Они пришли из-под пепла. Сначала просто рябь, потом вздутие, как пузырь на воде, и наконец разрыв — и из серого слоя вырвалось что-то длинное и вязкое. Первая «пиявка» ударила в сапог, вонзаясь десятком щупалец. Я отбросил её ногой, вспыхнул коротким пламенем.

От огня она заверещала, звук пронзительный, как скрежет металла по стеклу.

И тут завибрировал весь склон. Подо мной шевелился целый рой — десятки, может сотни. «Пепельные пиявки». Они не ползали, а скользили по серой поверхности, как рыбы подо льдом. Когда я шагнул назад, земля под ногами просела, и из трещины вылетела целая волна, обдавая меня горячим пеплом.

Каждая пиявка издавала свой звук, и эти звуки складывались в странную, рваную симфонию. Я двигался быстро, короткими рывками, не давая огню расползтись. Огонь в таких местах был как флаг — зажжёшь слишком сильно, и вся тьма сбежится на праздник.

Первая волна: я рублю воздух ладонью, пламя выстреливает узкой полосой, прорезая три тела. Они вспыхивают, но изнутри, будто горит не плоть, а пепел, спрессованный в нечто живое. Вторая волна: сзади удар по голеням, я падаю на колено, перекатываюсь, выжигаю всё вокруг коротким импульсом.

Третья волна приходит сверху, они падают с потолка, как липкие тряпки, пытаясь задушить. Я хватаю одну, отрываю, вторая успевает обвить руку. Кожа мгновенно холодеет, будто из меня высасывают не кровь, а саму жизнь.