Я сжимаю кулак. Пламя рвётся наружу, багровое, грубое, голодное. Вспышка — и вся площадка загорается.

Тьма отвечает визгом. Пиявки начинают метаться, но не бегут — наоборот, ползут ближе. Им нужно тепло. Мой огонь их притягивает. Они взрываются при касании, разбрасывая пепел, и каждая вспышка рождает новую тварь. Я понимаю: их слишком много и подпитка только добавляет мне врагов.

Тогда я меняю тактику. Собираю пламя внутри. Каждое дыхание — вспышка, короткая, как удар сердца.

Раз-два-три.

Мир мерцает: тьма, свет, тьма, свет.

Я двигаюсь между этими ритмами, будто сам становлюсь пульсом круга.

Каждый шаг — удар.

Каждый вздох — огненная нота.

Твари не выдерживают. Пепел кипит, их тела вздуваются и трескаются. Последние вырываются из слоя земли и, будто ослеплённые, кидаются в огонь. Взрывы идут один за другим, потом смолкают.

Я стою посреди горячего поля. Пепел дымится, но не осыпается — он звенит.

Лёгкий, еле слышный звон.

Как будто все эти твари не умерли, а просто стали частью этой странной музыки.

Я медленно опускаюсь на колени. Под пальцами — горячий слой, мягкий, как пыль. Провожу ладонью, и каждый штрих отвечает тихим дребезгом. Огонь во мне затихает, не желая больше спорить с этой мелодией.

Тишина возвращается. Но я понимаю: она не мёртвая. Она живая. В каком-то своём, извращенном, понимании этого процесса.

Вдыхаю. Выдыхаю. Пепел шевелится, будто тоже дышит. Звук уходит глубже, в землю, вглубь кругов. Туда, где, может быть, тоже кто-то слушает.

Я лежу на горячем слое, чувствуя, как от тела идёт слабое тепло, и думаю:

Даже мёртвые хотят говорить.

И этот мир — единственный, кто всё ещё слышит.

Мир замер. Пепел больше не звенел, будто понял, что мелодия закончилась. Я шёл по серому полю, и каждый шаг оставлял краткий след, но тьма тут же его затягивала, выравнивая поверхность. Казалось, сам мир хочет стереть факт моего существования.

Я остановился. Огонь внутри тихо гудел — ровно, размеренно, почти ласково. Но стоило подумать о нём — отозвался голос. Не звук. Мысль. Сначала еле различимая, потом настойчивая, как стук крови в висках.

— Ты зовёшь меня, даже когда молчишь.

— Я не зову.

— Зовёшь. Каждый вдох — искра. Каждая мысль — топливо.

Я выдохнул и сел на колено. Огонь не звучал словами. Он складывал смысл из жара, давил изнутри, будто пытался занять пространство, где раньше жила воля.

— Без меня ты погиб бы.

— Без тебя я был бы собой.

— Мы с тобой едины.Ты — это и есть я.

Эта фраза обожгла. Я почувствовал, как под кожей вспыхивают микроскопические волны жара. Кровь загустела, словно расплавленный металл, а дыхание стало глубже, тяжелее. Пламя не спорило — оно просто доказывало.

В груди щёлкнуло, как будто открылась старая рана. И тогда я услышал шаги.

Сначала один. Потом другой. Потом сотни. Из пепельной пелены поднимались тени — вытянутые, узкие, как копья, без лиц. Они не двигались, пока я не посмотрел на них.

А когда посмотрел — пошли в атаку.

Я поднялся. Огонь сам вытянулся вдоль позвоночника. Первый удар я встретил чисто инстинктивно: развернулся, подсёк ногу ближайшей тени, ударил ладонью — вспышка. Чёрная оболочка сгорела дотла, но из обугленного места вырвались две новые.

— Бесполезно, — сказал голос в груди. — Их нельзя сжечь полностью.

— Можно, главное сгореть вместе с ними.

Огонь засмеялся. Не я. Он. Смех короткий, горячий, без воздуха.

Я шагнул вперёд — и пространство вспыхнуло. Пламя выстрелило из ладоней, прорезая горизонт. Тени хлынули, как волна. Я вращался, каждый удар — вспышка, каждая вспышка — новая волна жара. Казалось, сам воздух стал топливом.

Но магии воздуха здесь не существовало. Значит, горело что-то другое — я.

Тьма отвечала тем же. Там, где я поднимал огонь, из трещин выходили новые формы, плотные, как густой дым, но с костяными чертами. Одни бросались в лоб, другие ползли по земле, цепляясь за мои ноги. Я двигался быстро, без мыслей. Сила работала сама, без моего разрешения.

Каждая вспышка была сильнее предыдущей. Тени сгорали десятками, но возвращались. Они не умирали — просто меняли форму, собираясь в стаи. Когда я понял, что пламя начинает диктовать темп, стало поздно. Я уже не управлял им. Оно управляло мной.

Я чувствовал жар не в руках, а в голове. Мысли плавились, текли, превращались в потоки света.

Голос стал громче.

— Ты чувствуешь?

— Да.

— Это я. Это мы.

— Замолчи.

— Почему? Мы созданы, чтобы гореть. Остальное — ложь.

Я сжал зубы и вбил ладони в землю. Пепел вокруг вскипел, превращаясь в расплавленное море. Из него поднялась новая волна теней. Они шли молча, без криков, но каждый их шаг отзывался в голове, как барабанный бой. Я понял: они тянут не тело — душу.

Огонь внутри взревел.

И я отпустил.

Всё вокруг стало красным. Мир растворился в пламени. Никаких стен, никакой земли, никаких существ — только кипящий поток света и жара. Я стоял в центре, распрямлённый, как вековое дерево. Тени испарялись при касании. Воздух гудел, как кузнечный мех.

— Ещё! — требовал голос.

— Нет! — закричал я.

Пламя взвилось выше. Боль и восторг смешались в одно. Я сделал шаг, потом второй — каждое движение выжигало след. Серый горизонт вспыхивал, превращаясь в лаву. Тьма трещала, как лёд под сапогом.

Я ударил кулаком в пустоту, из кулака вылетел столб огня. Он прошёл сквозь пространство, пробив мрак на километры. На миг показалось, что сам круг содрогнулся.

Огонь хохотал внутри.

— Вот так. Вот кто ты.

— Нет. Я не ты.

Я собрал остатки воли и вырвал из себя поток жара, заставив его схлопнуться. Мир обрушился обратно.

Пепел летел, как снег. Я стоял, в обугленной одежде, но живой. Под ногами угли, ещё тёплые. Магии воздуха по-прежнему не было, но я дышал. Огонь замолчал. Лишь отголосок, глухой и плотный, жил под рёбрами.

Я осел на колени, руки дрожали. Силы не осталось. Ни мыслей, ни чувств. Только выжженная пустота и пепел, который снова начинал звенеть — уже не песней, а отголоском боя.

Тьма отступила, но не исчезла. Она наблюдала. Я чувствовал её взгляд, как холодное дыхание на спине.

— Я не бог, — сказал я в пустоту. Голос хрипел, обрывался. — Но если бы бог был…

…он бы боялся моего света.

Огонь внутри усмехнулся — коротко, почти уважительно. А потом стих.

Я остался стоять посреди выжженного мира, где даже тьма казалась уставшей. И впервые понял: возможно, именно это и есть вера: когда ты боишься не погибнуть, а вспыхнуть слишком ярко.

Сначала я решил, что это очередная иллюзия круга — игра с нервами, как шёпоты в коридорах или лица, собранные из тени. Над головой разлом впервые за весь путь «раскрылся»: чёрный купол, до этого плотный и глухой, пронизался тусклыми прожилками, будто кто-то нацарапал ногтем по стеклу. Прожилки вспыхнули тускло-красным и… потекли.

Первая капля упала на щёку — горячая, вязкая, с металлическим привкусом, который я ощутил даже не прикасаясь языком. Она обожгла, словно крохотное раскалённое клеймо, я вздрогнул, потянулся стереть, но пальцы встретили не просто жидкость, а живой жар. Капля прожгла кожу, и… затянула старый шрам, что тянулся от скулы к уху. Я замер, как от пощёчины.

Вторая капля угодила в ключицу, третья — на сустав большого пальца, где когда-то была травма. Жгло — но под жжением ощущалось другое: будто плоть вспоминает, какой ей положено быть, и торопится вернуться в норму. Кожа становилась гладкой, привычные неровности уходили, как волна, стирающая следы на песке.

— Красиво, — шепнул кто-то справа.

Я вскинул голову. Небо продолжало «кровоточить», и дождь усиливался. Капли ложились на пепел и не оставляли луж — пепел жадно пил, темнел пятнами и дышал горячим паром. Запах наполнил каньон — ржавчина, сырое железо, мокрый уголь. Кожа на руках покрылась мурашками, каждая новая капля жгла, каждая лечила. Жар и облегчение менялись местами, как вдох и выдох.

Я сделал шаг и увидел его. Не «его» даже — смазанное отражение в зеркале, которого здесь не было. Поверхность скального выступа блеснула тонкой плёнкой влаги, и на этой плёнке вспыхнула угадываемая фигура: вытянутые плечи, провалившаяся грудь. Тот, кто погиб ещё в первом круге, пытаясь выползти из разлома трескунов. Я не запомнил его имени, только удушливый хрип и то, как он хватался за землю пальцами, будто мог выцарапать себе жизнь ногтями. Теперь он смотрел на меня из «зеркала» на камне, и у меня внутри всё застывало.

Вторая отражённая тень всплыла с другой стороны — девушка с короткими волосами, её тянули вниз корни, когда мы бежали к выходу. Я тогда не успел, и был уверен, что не успел бы, даже если бы бросился. Теперь она стояла в мутной глубине «лужи» и улыбалась слишком белыми зубами.

— Ты тоже умрёшь здесь, — сказали они вместе. Голоса не совпали по времени, как эхо, которое опаздывает. — Ты тоже… умрёшь… здесь.

Я сжал челюсти, поймал ритм дыхания. Это круг. Он играет в честность, подсовывая полуправду. А полуправда всегда хуже лжи.

Кровь с неба шла всё гуще. Капли били по плечам, вискам, шее, и каждый удар был крохотным уколом: раз — боль, два — тепло, три — тихое облегчение, как если бы кто-то снимал с тела невидимую сетку. Самые старые шрамы, ещё с «той» жизни, вспыхивали и уходили, словно их никогда не было. От этого становилось не по себе. Я знал, что за любую «бесплатную» милость круг берёт втройне.

На гладкой поверхности рядом всплыло третье лицо — мальчишеское, с ожогами на щеке. Я вытянул руку, провёл над отражением, и понял, что смотрюсь сейчас чудовищем: обугленные края рукавов, копоть на шее, на тыльной стороне ладони полукруглый след, там недавно лежала пиявка из пепла. Кровь лизнула этот след, и чёрная кромка осыпалась, обнажая розовую живую кожу. Часть меня вздохнула с облегчением. Другая часть — напряглась ещё сильнее: не бывает лекарств без побочных эффектов.

— Ты тоже умрёшь здесь, — повторил мальчишка. Он будто двигал губами без звука, и только когда капля ударяла в «лужу», слова добирались до моего слуха.

— Встаньте в очередь, — сказал я. — И я доберусь и до ваших претензий.

Чужие губы «улыбнулись» чужими зубами. Волна красного прошла по отражению, смазала контуры. Я сжал пальцы, и огонь отозвался в ладонях сам, без усилия. Внутри шевельнулся знакомый голос — стало теплее.

— Им нравится смотреть.

— Мне — нет.

— Тогда заставь их смотреть на свет.

Я поднял руки ладонями вверх. Дождь лизал кожу. В висках зазвенело, как перед мигренью, только приятнее. Я позволил огню выйти, не ударом, нет; тихо, как дыхание. Багровый жар разошёлся по пальцам и распластался едва заметным пламенем, как лезвие.

Отражения вздрогнули, в каждом «зеркале» огонёк зажёгся как звезда. Огонь в отражении был чужой копией моего, но он загорелся позже на долю мгновения. Этого мне хватило.

— Тогда и вы — со мной, — сказал я, глядя на них. — До конца.

И шагнул. Не в отражения — в пространство между ними, туда, где багровые струи собирались в настоящую завесу. Кровавый дождь на секунду стал плотнее, как ткань. Я протиснулся, и тени вокруг «луж» потянулись за мной, вытянулись шлейфами, словно им не хватало моего тепла.

Первые выползли из плёнки, как из воды, высохшие, ломающиеся фигуры с пустыми глазницами. Они не были людьми, не были даже фантомами. Набор жестов, собранных кругом из чужой памяти. Они потянулись ко мне, не руками, тенью. Капли с неба стучали по ним, оставляя прожилки, как на старых листьях. Я видел: их кровавый дождь не лечит — сжирает.

Я прогнал первого, как прогоняют собаку от порога: без злости, резко, коротко. Пламя в ладони вспыхнуло, как вспышка старого магниевого света, тень легко распалась, разлетевшись копотью. Вторая попыталась зайти с края, с «угла зрения», и я ударил уже мыслью: выдох — вспышка, вдох — тишина. Огонь будто понял, что от него ждут, и перестал рваться наружу как бешеный; лёг рядом, притворившись послушным.

Кровь лилась. Я не успевал считать капли, но считал дыхание. На шестом вдохе нащупал ритм в самом дожде: раз — горячая игла, два — тёплая ладонь, три — новый след, на котором нет старого. Раз — два — три. Раз — два — три. Я встроился.

Тени «погибших» сыпались плотнее. Они не страшили сами по себе — страшило знание, что круг взял мои воспоминания и вывернул наизнанку, превратив их в приманку. В «лужах» вспыхивали лица, кое-где узнаваемые, кое-где придуманные, но такие убедительные, что пальцы инстинктивно сжимались. Поэтому я не смотрел в «зеркала». Я смотрел только на огонь — свой и отражённый, на задержку, на долю секунды, в которую успеваешь сделать шаг и вырвать пространства на вдох.

Я сдвинулся ближе к скальному выступу, где можно было упереться спиной. Дождь поливал сверху с одинаковой силой, но на голом камне он быстрее уходил в туман, а в пепле застаивался плотным слоем, и из него чаще тянулись руки. Я выбрал камень.

— Красиво ложится, — снова сказал голос. На этот раз — мой. Усталый, без насмешки.

— Согласен, — ответил я. И сам удивился, как спокойно это прозвучало.

Капли бежали по скулам, по векам, по губам. Соль и железо. Я попробовал сдвинуть огонь глубже — туда, где неровные импульсы превращаются в ровный жар, и услышал, как из глубины повело новым шёпотом.

— Возьми всё. Отдай всё.

— Нет.

— Половины не хватает.

— В этот раз хватит.

В пепле шевельнулось. Сразу в трёх местах рядом со мной поднялись целые стаи — маленькие фигурки, похожие на саранчу, но из тьмы: каждая — острый осколок, каждая — игла. Они прыгали зигзагами, реагируя на тепло ладоней. Я резко сбросил жар с рук на землю и стая рванула туда, где «вспыхнуло». Пока они летели, я поднял настоящий огонь вверх, короткими «пальцами», как играют на клавишах. Пронзил сразу пять точек, и едва успел уйти от шестой. Выпад, шаг назад, опора всей стопой, без воздуха любое движение даётся двойной ценой.

Часть стаи сгорела, часть отступила. Я выдохнул, снова поймал ритм дождя. Капли били по темени и впивались в шрам на затылке — тот, что остался после удара в порту. Пульсация ушла. Будто её и не было.

— Ненавижу сюрпризы, — сказал я вслух.

Небо отвечать не стало. Зато «зеркала» на камне замерли в них, как в глубокой воде, колыхались смазанные силуэты. Они больше не пытались говорить, только смотрели. Взгляды выцветали, как лица на старых портретах. Я понял: дождь идёт не для живых — для мёртвых. Он стирает и их, и нас, но по-разному.

Слева, на границе зоны, где пепел уже успел напиться, но ещё не остыл, поднялось что-то крупнее, закостеневший силуэт с неестественно длинными руками. Тень вспомнила, как держать клинок, и в руках у неё вспыхнул «обратный огонь» — отрицание света, холодное пламя. Она двинулась на меня неторопливо, как умеют лишь те, кто уверен в исходе.

«Мастер», — успел подумать я. Одно из тех пустых слов, которые здесь ничего не значат, но грозно звучат.

Мы встретились на полшаге. Удар — я уклрнился, пропустив клинок мимо лица, попробовал перехватить запястье, пальцы прошли сквозь чёрноту, словно сквозь дым. Ответная дуга — я ответил вспышкой, но тень не отпрянула, а наоборот — впитала жар, как ткань впитывает кровь.

Не годится. Я поменял тактику: убрал огонь, оставил только «тепло», как оставляют на ладони маленькую свечу. Вокруг пальцев пламя не видно, только слышно тихое стрекотание на очень высокой ноте. Тень вскинула «клинок» и попыталась срубить мне кисть — я шагнул навстречу и разрезал «лезвие», не встречая сопротивления. Осколок тьмы застонал, «клинок» полыхнул белым и рассыпался ртутной крошкой.

Тень осталась с пустыми руками, и впервые дёрнулась живо, даже растерянно. Я не дал ей вернуть контроль: шаг, удар лбом в переносицу — привычное движение, которое на живого сработало бы совсем иначе. Тут же, ладонь к ладони, вспышка по точкам, как по узорам на старой двери. Тень накренилась и втянулась обратно в собственное отражение, как воду, которую собрали в воронку. На камне осталась тёмная клякса, в которой плясали отсветы дождя.

— Готово, — сказал я небу. — Следующий.