Тепло вокруг него стало плотнее. Тьма в ответ — гуще. Пространство стянулось, словно мы стояли не посреди зала, а на дне узкой бутылки, в которую кто-то начал вдавливать пробку. Я не заметил, как привёл огонь ближе к поверхности — он сам потянулся. Собеседник это уловил.

— Видишь? — тихо сказал он. — Даже сейчас он лезет к управлению. А тебе ещё вверх по кругам. Ты хочешь дойти до конца? До восьмой ступени этого праздника? Тебе одной пары лёгких не хватит, чтобы столько раз кричать «нет» своему пламени.

— Странный способ уговаривать — давить на то, что мне и так известно, — произнёс я. — С чего мне тебе доверять?

— Потому что я честно признаю, кто я, — сказал он. — Я — падший. И если ты не протянешь мне руку — я останусь таковым навсегда.

— Сомнительный аргумент, быть может ты хочешь внести плату за выход, плату в виде наивного универсала, — вздохнул я. — Ладно. И всё же спасибо за предупреждение.

— Значит, нет?

— Значит нам не по пути, — сказал я. — Постараюсь выбраться самостоятельно.

Его молчание длилось секунду. Потом он кивнул.

— Я надеялся, что ты скажешь именно так, — произнёс он, и горячие щели «глаз» на секунду сузились до нитей. — Иначе неинтересно.

Он встал. Никакого рывка — просто поднялся, как столб жара, и темнота вокруг разлеглась, уступая место.

— Тогда проверим, чего стоят твои слова, — сказал он.

Тьма взорвалась тихо — как если бы кто-то уронил в чёрную воду раскалённую каплю жира. Из разламывающихся слоёв вышла фигура, составленная из воздуха и углей. Он был моего роста, моей комплекции — только границы постоянно дрожали, как от марева.

Пламя внутри меня метнулось вверх, точно тигр по прутьям клетки. Я захлопнул на нём замок, но не до конца — оставил узкую щель, чтобы не спровоцировать зверя на прорыв. Безымянный собеседник шагнул ровно так же. Мы сошлись.

Первый обмен — как всегда: проверка темпа, проверка реакции. Я ушёл корпусом от воображаемого удара — он ушёл, отзеркалив мои действия. Я сбил траекторию ложным движением плеч — он купился на эту ложь на долю секунды, и этой доли хватило, чтобы моё колено врезалось туда, где у него должна быть печень. Однако удар встретился с пустотой.

— Не ищи меня снаружи, — посоветовал голос из темноты. — Я здесь.

Он лишь слегка провёл ладонью — и моя подсознательная искра, та, которой я грел пальцы, чтобы проверить, не украл ли круг у меня огонь, вдруг рванула вверх, как если бы её зацепили багром. Я захрипел — не от боли, от обиды: в этот момент кто-то чужой сунул руку в мой карман. В груди вспыхнуло: «дай». Я стиснул зубы, откатил пламя назад, вглубь, как вместо вдоха сделал выдох.

— Неплохо, — признал он. — Попробуем иначе.

С потолка — если понятие «потолка» ещё имело смысл — сыпанули искры, как если бы чёрный камыш задели серпом. Они не падали, они растворялись, и в момент растворения каждая искра тянула из меня жар. Нет, не тянула, скорее заманивала. «Дай–дай–дай». Пламя отозвалось сразу. Я придавил его покрепче: никаких вспышек. Только ровный жар вдоль позвоночника, только спокойствие.

— Ты учишься быстро, — сказал он. — Давай посмотрим, как ты гаснешь.

Он метнулся — и стало ясно, что всё, чем он размахивает, не плоть, а граница жара. Когда такая граница проходит рядом с твоей кожей, ты ощущаешь не удар, а ожог. Я ушёл с линии, уступив на полшага, и позволил руке пройти там, где секунду назад был. Огрызнулся, но не пламенем — локтем, коленом, чистой механикой. Раз — два — три — пятка в голень. Но там не оказалось кости. Только дрожание марева и сухое шипение.

— Ты же не собирался драться, — напомнил я, пробуя темп с разных углов. — Ты хотел «объединиться».

— В идеале, — согласился он. — Но и так нормально. Я давно не танцевал. Прости, не удержался.

Его смех не прозвучал, он пробежал жаром. И в этот момент он снова дернул за нитку внутри меня, грубее, жёстче, с требовательной фамильярностью. Пламя брызнуло в ладони, и я впервые за всё время ощутил, как не я разжёг его, а он меня. Как будто я шёл по тёмному складу, и чья-то рука включила над моей головой прожектор.

— Потерпи, — шепнул он. — Это всего лишь ты, настоящий.

— Угу, оставь свои влажные мечты, долгим ночам в одиночкстве, — ответил я и сделал то, чего он, кажется, не ждал.

Я выключил всё. Не «загасил огонь», не «прижал пламя» — я выдернул изнутри все обозначения. Сбавил усиление до нуля, стер из головы готовые связки движений, остановил рефлексы. Лёгким касанием, будто пальцем по свечке, провёл по каждой клавише своего привычного рояля и замолчал. Тело стало чужим, в хорошем смысле: как костюм у манекена. У манекена не болят зубы. У манекена не горит грудь. Манекен не злится.

Моё «я» село в кресло и перестало, на секунду, рулить. В отсутствие управляющего карета не помчалась в кювет, она просто встала. И в этот момент чужая ладонь, ухватившаяся за мой «прожектор», схватила воздух. Тьма посвистывала от удовольствия, но нечему было свистеть: я не дал огню ничего. Пустота, порой лучший ответ..

— Ах вот как, — сказал он. В голосе — впервые — лёгкое раздражение. — Пустой? И долго ты так сможешь?

— Столько, сколько нужно, — отозвался я. — А тебе теперь нечем подпитываться.

Я шагнул, и первый раз за бой ударил его не силой, а массой. Не с размаху, а отстранённо. Я чувствовал, как колено касается несуществующей поверхности, как локоть упирактся в сопротивляющуюся массу, похожую на дым, и этого сопротивления вдруг оказалось достаточно, чтобы сбить ему рисунок боя.

Мне казалось, я слышу, как он выравнивает дыхание. И как в эту попытку вернуть контроль вплетается маленькая, гадкая нота: «терпение заканчивается».

— Ладно, — сказал противник. — Тогда так.

Он не двинулся, он изменился. Внутренний жар резко вырос — не в ширь, скорее стал плотнее. Марево перестало дрожать, превратилось в острый силуэт. Если раньше передо мной был собеседник, то теперь — нож. Нож без рукояти.

Пустота внутри меня выдержала первый порез — я не отреагировал, я позволил лезвию пройти в миллиметре от меня. И второй выдержала. На третьем я понял, что манекен — манекеном, а кровь то настоящая, ещё и моя. Боль тоже моя. Нельзя оставаться ничем долго, тело требует битвы и свободы.

— Вернись, — шепнул огонь. В этот раз не пытаясь командовать.

Я вернулся, но не дал ему подняться. Возвращение не значило «вспыхнуть». Я просто вернул полный контроль, не проявляя эмоции. Пустоты осталось столько, сколько нужно для управления. И тогда рисунок боя щёлкнул: я «увидел» то, что раньше только чувствовал. Его шаги — моя тень. Его порезы — выверенные, повторяемые. Он — разумен, но разум — это алгоритм. С этим можно работать.

Я «подставился», сделав вид, что ошибся. Отрывистый шаг назад — «я отступаю». Плечо — вперед — «я огрызаюсь». Мини-вспышка в пальцах — «я сорвался». Он купился на первые два, проигнорировав третье, как я и рассчитывал, — он не хотел больше тянуть мой огонь: пустота его раздражала. И вот тогда я заполнил пустоту пламенем, не произнося ни звука.

Пламя любит тишину так же, как шум. В тишине оно горит равномернее. Я пустил ровный, широкий жар на ладонь и положил эту ладонь ему на «грудь». Не ударил, просто коснулся. Соединил его жар с моим, как два троса, и потянул, не к себе, а вниз.

Он не ожидал подобной вежливости. Его жар хищно дёрнулся, пытаясь уйти вверх, и в этот момент я перекрыл ему «воздух», которого в круге не было. Парадокс? Нет. Алгоритм. Я создал вокруг нас локальный слой чистой, плотной тьмы, не магией, а дисциплиной: отказался от любой искры, кроме той, что держал в ладони. Его пламени оказалось нечем дышать рядом с таким вакуумом. Оно запершило, захрипело, и я потянул.

Краем сознания я понял, что делаю то, о чём он предупреждал: краду. Впитываю. Но сейчас выбора не было, а потом может и не наступить.

— Вот так вот, — прохрипел он. — Ты решил "сожрать" меня, не очень культурно, молодой человек.

— Я взял своё, — ответил я.

Он засмеялся — на этот раз по-настоящему. Смех был короткий, горячий, но без злобы.

— Ладно, — сказал он согнувшись, как человек, у которого забрали опору. — Я ошибся в оценке. Не во всём, но в главном — да. Ты действительно лучше справишься сам, я лишь буду обузой.

Он отступил шаг, другой — жар вокруг него стал редеть, контуры — расплываться. Я понял, что бой окончен, когда он произнёс без театра:

— Держи пустоту под рукой. Не в сердце — под рукой. И запомни: когда он говорит «носитель», это не метафора. У огня никогда не было хозяев. У огня есть поводыри. Хозяевами он питается.

С этими словами он… погас. Не исчез — погас. Оставив после себя не пепел, не золу, а ощущение. Сухое, лёгкое, точно к горлу приложили теплую ладонь и держали мгновение. А потом убрали.

Я стоял, медленно возвращая огонь туда, где ему и место. Внутри оставался тонкий, едва уловимый привкус, как после глотка слишком крепкого чая: терпкий, вязкий. И где-то глубже, на уровне привычек, появилось ещё одно: новый, небольшой крючок. Я чувствовал, что могу зацепить жар иначе — тише, проще, немного… старше. Не чужая сила — интонация. Да, я отщипнул у него кусок. И этот кусок засел во мне как семя, которое я пока не собирался поливать.

— Спасибо, — сказал я в пустоту — не ему, не кругу, себе. За то, что не купился и не отпустил слишком много.

Тьма по прежнему караулила, но теперь она держалась на расстоянии, как зверь, решивший, что добыча не так проста, как показалось. Я двигался ровно, без рывков, без ненужных вспышек, и в груди огонь дышал так, как мне надо, признавая моё право решать.

В конце прохода снова послышался хлёсткий бас стен: тук… пауза… тук. Он больше не пугал. Он был ритмом, под который удобно идти. Я шёл, и шёпоты — «не геройствуй», «вернись», «ты всех теряешь», ложились ровным, тупым дождём по камню. Я позволил им идти, не подпуская слишком близко.

Через несколько десятков шагов я заметил на полу отпечатки — не мои. Короткая, жёсткая походка, с прижатием носка к земле. Человеческая. Или очень старающаяся казаться такой. Кто-то ещё прошёл здесь до меня.

— Сам, — сказал я себе вслух. — До конца — сам.

И пошёл, оставляя за спиной место, где некогда пересеклись два огня: один обжёг, другой погас. Развалины вынырнули из тьмы так, будто их подтащили за ниточку из-под земли. Никакой игры света, просто контуры, ощутимые кожей: острые, ломкие, с крошившимися краями. Я шёл между провалами, где не было ни дна, ни эха, и считывал пространство ладонями, как слепой — скрюченными пальцами, осторожно, без вспышек. Здесь всякая искра звала на пир то, что прячется в углах. Здесь любая мысль о тепле становилась приманкой.

Сначала я услышал дыхание. Длинный, ровный вдох, и такой же выдох — без пара, без влажности. Просто счёт. Потом — хриплый смешок, но не тот, с которым уличные победители отмечают удачу, а сухой, как тёртый мел.

— Иди ближе, — сказал голос. — Ты же всё равно идёшь.

Я остановился. На расстоянии двух шагов от меня из тьмы сложилось лицо: слишком правильные скулы, слишком гладкая кожа — как маска, которую только что натёрли до зеркального блеска. Глаза были темнее самой тьмы, но внутри шевельнулось что-то знакомое, тёплое — огонь. Он отражался в зрачках, хотя снаружи не горело ничего.

— Свои? — спросил незнакомец тоном человека, который и так знает ответ.

— Нет, — сказал я и поднял ладонь ровно настолько, чтобы дать понять: я не спешу. — Кто ты?

— Такой же, как ты. Универсал, — он улыбнулся слишком медленно, будто примерял улыбку, как чужую рубаху. — Был. Когда-то. Пока огонь не стал моим дыханием.

Он шагнул, и из тени отделилось тело — худое, жилистое, в обрывках чего-то похожего на кожаный плащ. Плащ был не порван, а как будто обуглен — края закрутились, почернели, да так и застыли. На шее — ремень, из которого торчали пустые гнёзда под амулеты. Все сняты. Все сняли — или он сам раздал? Под плащом — шрамы, ожоги, изломанные линии на предплечьях: когда-то здесь пульсировали артерии, а теперь внутри светилось вяло и тяжело, как у тлеющего угля.

— Зови меня как угодно, — сказал он. — Здесь имена — мусор. Но если надо… меня звали Тар. Давно. Ещё там, где мир накрыт настоящим небом.

— На поверхности, — машинально поправил я.

— Пусть будет так, — он не обиделся. — Слушай, Кирилл.

Я дёрнул подбородком. И не спросил, откуда он знает моё имя — в этих кругах тьма шепчет всё, что хочешь. В том числе то, чего не хочешь ты. Он видел мой огонь.

— Не притворяйся одиночкой, — продолжил Тар. — Здесь одиночество — просто способ умереть быстрее. Объединимся. На время. Я знаю лаз, который не видит тьма. Ты свежий, ты справишься с пламенем. Я провожу. Ты прикроешь. И оба выберемся.

— Зачем тебе выбиратсься? — спросил я. — Ты же говоришь, огонь стал твоим дыханием. Чего тебе ещё надо?

— Уйти, — сказал он. Слишком быстро, словно боясь своих слов. — Выйти из этого круга. Из всей этой мясорубки. Но одному мне не выбраться. Огонь умеет делиться, если правильно попросить. У тебя правильный огонь. Дай его. Чуть-чуть. Я перестрою его канал, чтобы не спорил. Я умею.

Слова были гладкие, как полированный камень. Слишком гладкие. Я кивнул, как человек, который готов обсуждать. Сам же насторожился.

— Что с тобой случилось? — спросил я, чтобы потянуть время и понаблюдать.

— То же, что будет с тобой, если будешь сдерживать себя вечно, — сказал Тар без тени иронии. — Я верил, что огонь — инструмент. А он оказался хозяином. Когда понял, было поздно. Он вошёл в каждую жилу, в каждый вдох. Он перестал слушаться, но стал слышать за меня. В темноте это подарок. На свету — приговор. Тебя это ждёт. Бери мою руку, и я проведу тебя коротким путём. Пламя к пламени тянется.

Он протянул ладонь, и на коже вспухли тонкие красные ниточки — не ожоги, а дорожки огня, который не выходит, а движется под кожей, как маленький зверь. Я видел подобное у безумцев-огневиков в старых сказках: «чешуйки» пламени на костяшках. Но здесь это выглядело аккуратно. Слишком акуратно, значит не всё так просто.

— Ловко, — сказал я. — Пытаешься купить душу или работаешь на общественных началах?

— Зачем превращать всё в такие пошлости? — Тар вздохнул. — Я действительно понимаю тебя. Я был тобой. Когда перестал — было поздно. Ты помнишь, как приятно выпустить пламя до конца? Так, чтобы не сдерживаться. Чтобы в груди стало пусто и спокойно. Помнишь.

Я помнил. И ещё — как в тот миг всё вокруг становится понятным до простоты: сжечь — единственный ответ. Убить — единственная форма милосердия. И как потом стыд цепляется за горло, когда сажа оседает на пальцах. Помнил, и потому не доверял.

— Ты предлагаешь объединиться, — сказал я. — А что такое «объединиться» для огня?

— Сложить каналы, — улыбнулся он. — Ненадолго. Сплетение, и ты сильнее, и я. Чужое вино становилось лучше, когда его смешивали с моим, слышал поговорку? С огнём то же самое.

— А потом? — спросил я.

— Потом я уйду, — сказал Тар. — Когда возьму своё.

Вот так просто. Выглядит слишком честно, чтобы быть правдой.

— Нет, — сказал я. — Не сегодня.

Его улыбка сползла, как расплавленная мазь. На миг он стал совсем пустым, чёрным овалом лица без мышц, как маска в театре. Потом вернул выражение, но поздно. Я уже видел его истинное лицо.

— Жаль, — сказал он без злобы. — Я надеялся, что ты не глупый. Придётся учить через физическое вмешательство.

Он не развёл руками, не щёлкнул пальцами, не рванул, ничего. Просто где-то внутри меня, в самом дальнем углу, кто-то открыл щеколду. Огонь, который я сдерживал с первого шага в четвёртый круг, вдруг дёрнулся, как собака на запах крови. Тепло не пришло, наоборот, меня пронзило чистым холодом, потому что тепло вырвалось наружу.

— Тише, — сказал я самому себе, но огонь уже поднимался к горлу — не вспышкой, а ровной лавой, так, как он любит: вышел — и больше не спрашивает.

— Смотри, — сказал Тар мягко, и его голос стал похож на шёпот тьмы: обволакивающий, липкий. — Так легче. Отдай мне часть, остальное забери назад. Я привык. Я умею держать. Я хороший сосуд.

Оранжевая полоса прорезала тьму между нами так, будто кто-то отметил чертёж углями. Моя полоса. Я попытался ударить — не по нему, а вбок, в пустоту, чтобы сорвать захват, — но пламя, едва выйдя, послушно потянулось к протянутой ладони. Не к лицу, не к горлу — к ладони. Туда, где у него под кожей шёл по спирали чужой огонь.

— Плохой рефлекс, — сказал Тар с удовлетворением. — Тепло всегда идёт туда, где ему обещают подпитку.