— Не дам, — выдохнул я, как на тренировке, и загнал тепло глубже, под железную крышку. Внутри стало холоднее, но ровнее.

Сгусток замедлил ход — и погиб от простоты: врезался в островок камня, потерял форму и распался в столб пепла. Я усмехнулся и тут же запретил себе радоваться — радость тоже отдаёт теплом. Лодки развернулись зеркально. Их «зрачки» синхронно сместились, и я понял, что игра будет недолгой: они тупые, но настырные. Рано или поздно я ошибусь.

Я выбрал ближайший безопасный путь — узкая гряда плит, уходящая вглубь, к центру озера. Там, где волны пепла были ровнее, откуда шёл лёгкий поток кромешной прохлады, как сквозняк из глубокой шахты. Возможно, там выход. Возможно, ловушка. В этом круге разницы почти нет.

Шаг. Ещё. Пятки в пепел не ставлю, только носок, пружиня каждый шаг. Лодки плывут параллельно, как две волчьи тени, не приближаясь, не отставая. Кромки их рёбер едва сияют мокрым блеском, хотя влажности в этом месте нет — один порошок. Тьма сверху не ломится вниз, как прежде; она ждёт. На середине пути я почувствовал характерное покалывание — как будто кто-то пальцем ведёт по позвоночнику. Слева. И сверху. Я остановился.

Поверхность вздрогнула — и на ней возникли они: «ловцы отблесков». На этот раз не руки и не шары. Плоские, как лоскуты кожи, существа шириной с человеческое плечо, длиной — метра три, волнистые, как ленты. Они лежали на пепле, прячась в нём, и теперь медленно поднимались, наворачивая края, словно собирались свернуться в рулон. На внутренней поверхности — не присоски и не зубы, а ряды крошечных чёрных глаз, как маковые зерна, каждый — тупой и голодный. Пришедшая от них «жажда» была не о свете, а об отблеске. Они реагируют на то, что свет отбрасывает. На след.

Я понял, что это хуже, чем лодки. Лодки идут на картинку. Эти идут на сам факт, что картинка когда-то была.

Огонь дёрнулся под рёбрами — не вверх, а вбок, к плечу, где кожа помнит недавние ожоги от «Ориона». Память вспыхнула болью; ловцы одновременно вспорхнули на полметра, словно ртутные капли, и потянулись ко мне краями, чтобы сомкнуться вокруг, как конверт. Я шагнул назад — пепел взорвался пылевым грибом — и пятка ушла. Я рухнул на колено, перехватил опору, сместил центр тяжести и в последний момент перенёс вес — ступня угодила на каменное ребро. Тело удержалось, но пепел успел схватить голень липкой субстанцией. Ловцы шли. Два спереди, один справа, четвертый — со спины.

«Не думать. Двигаться». Я погасил почти всё: память, картинки, даже имена. Оставил в голове пустой, чёрный прямоугольник. Огонь в центре, дышал глухо, как уголь без доступа воздуха. Никаких вспышек. Никаких «солнц» и «костров». Только функциональная команда мышцам. Подъём. Шаг. Сдвиг. Перекат. Подъём. Шаг. Ловцы налетели с боков. Первый обхватил голень, край холодный, как металл. Дёрнул. Пепел поддался. Я ударил по краю локтем, просто физика, без злости, и край отскочил, как если б ударил по натянутой кожаной мембране. Второй ловец «прилип» к плечу. Третий — к пояснице. Они не кусали, не били, они поглощали: вытягивали из меня что-то слизистое, что из костей не вытащишь — последнюю теплоту воспоминаний. Я почувствовал, как проваливается внутри пустое место, куда раньше вставала картинка: Элена в свете огня, сидит, закинув подбородок на колени, и силится улыбнуться сквозь усталость. Картинка дрогнула, как отражение на воде, и я понял, что теряю её. Но мне этого не хотелось.

— Чёрное небо, — произнёс я вслух.

Слова легли, как печать. Небо — чёрное. Всегда было чёрным. Никогда не светлело.

Я представил его в деталях: матовую сажу, липкую, без звёзд, без рассвета.

Город — чёрный, стены — чёрные, лица — не видно. В моём мире никогда не было света. Никогда. Мне это понравилось.

Ловцы дёрнулись, как если бы им в брюхо плеснули уксус. Пальцы-края задрожали, «маковые» глазки погасли ослеплённой пустотой. Те, что держали меня, разжались — не совсем, но хватка ослабла. Я дёрнул ногой и плечом одновременно, как сбрасывают намокшую накидку: два отвалились, третий попытался перекинуть край через бедро, я пропустил его, подставил предплечье и прокрутился корпусом, вдавив краешек в пепел и прижав всем весом. Четвёртого встретил ладонью, с разгона отвесив ему увесистую оплеуху. Он смялся под ладонью, как серая красящая паста, и расползся вбок.

Лодки пришли в движение. Из «корм» у них поднялись низкие серые волдыри, словно в закипающемигустом супе. Оттуда вытянулись новые усики — теперь уже не по воздуху, а прямыми линиями к моей груди. Они не хватали, а исследовали, как хирурги. Я забрался на очередной каменный выступ, дав себе полсекунды на вдох, и понял, что это не закончится, пока я сам не погашу последние светлые крохи. Хотя бы на время.

«Чёрное небо. Чёрное море. Чёрное озеро». Я выстроил внутри другую биографию: детство под сводами шахты, обучение при свечах-пустышках, круги без солнца.

В этом мире костры не горят — они только дымят чёрным, как нефтяные. И люди привыкли жить без рассветов, без закатов, без теней. Если здесь вообще есть люди. Ничего не отблёскивает, поскольку нечему.

Ловцы колебались, лодки снижали ход, их «зрачки» не ловили ориентиров. Пепел перестал тянуть к себе мои голени — он шёл волной, но как-то безадресно, как вода, в которую бросили камень не здесь, а на другом берегу. Я попробовал идти быстрее, минимизируя остановки. Пару раз уловил по периферии, как с дальнего края озера возникают чудовищные высокие фигуры — «висельники», но здесь, на пепле, они были бесполезны: они падали и тонули, как камни. Разум требовал вспоминать свет, жизнь всегда так делала: ты идёшь по тьме и представляешь солнце. Здесь надо было делать наоборот.

Дальше начались «лодочные поля» — десятки каркасов, стоящих носами в разные стороны, как флот, законченный в момент тревоги. Между ними шло движение — слабые, слегка дрожащие тени с тонкими руками. Не люди: нервные сгустки, которые слепо шли на любое сотрясение памяти. Я перестроил шаг, стал идти без акцентов, как бы растворяя каждую фазу в следующей, чтобы тело не делало «удар» по поверхности. Тени всё равно повели носами, но медленнее. Пара успела достать край моей куртки, и ткань сама начала темнеть, будто её мазнули смолой. Я сорвал полы, оставил тёмный след, и за ним увязалась целая стайка «паразитов»: они довольствовались одеждой, в которой остались микроотблески — как запах на пальто.

Так я лишился части куртки — и даже обрадовался: меньше запахов, меньше внимания от монстров. Пепел по-прежнему «дышал» холодом, но я держался.

В центре озера обнаружился круг каменных плит — не остров даже, а лишь площадка на ладонь выше пепла. На них не было ни пыли, ни следов. Я перескочил — коротко, низко — на первую, потом на следующую. Ловцы отблесков отстали метра на два: плиты не давали им закрепиться. Лодки тоже не любили камень — проходили между кругами, но не пересекали.

На центральной плите, в отметке ноль, торчало что-то, похожее на столб, только не вверх, а вниз: как будто из пепла выдернули древко, а пустоту оставили. Это была вертикальная воронка, уходящая в серую глубину, откуда тянуло сухим холодом. Воронка шумела — тихо, безветренно — но шум шёл. Не ветер. Не вода. Шёпот. Я наклонился и услышал:

— Не вспоминай…

— …не вспоминай…

То ли предупреждение, то ли приказ. Я усмехнулся — нервным, нечеловеческим голосом: слишком уж долго молчал, это выматывает, куда сильнее любого боя. Рядом с воронкой лежала «снасть» — кости, скреплённые, как блесна, на тонкой белой жиле. На конце — крюк, из той же человеческой грудной клетки, растянутой в треугольник. Это был намёк — ловите сами. Кого? Отблеск? Память? Себя?

Воронка чуть дрогнула, как рот, который собирается произнести слово. И в этот миг у меня внутри качнулась неправильная мысль: «А если… если на секунду — позволить себе свет? Самую малость. Ненастоящий. Фальшивый. Чёрный свет…»

Их тянуть ко мне перестало, но воронка, будто ощутив мой эксперимент с «чёрным небом», отозвалась согласным щелчком: как бы сказала «да». Я стоял на центральной плите и понимал, что могу завершить круг в этом месте: достаточно пройти по каменным «клавишам» к дальнему краю, где в пепле ютилась размытая арка — и уйти. Но круг учит: если уйдёшь с недоученным уроком, он догонит тебя, и вряд ли тебе это понравится, не на этом этапе, так на следующем.

— Ладно, — сказал себе. — Как-то неприлично покидать столь гостеприимное место, не поблагодарив хозяев.

Я поставил «блесну» над воронкой и опустил крюк в серую глубину. Сразу почувствовал мягкое сопротивление, как если бы проводил ладонью по шерсти зверя против шерсти. Жила натянулась, не дернулась. Шёпот в воронке стал громче:

— …не вспоминай… не вспоминай…

И тогда я сделал наоборот — на мгновение. Вспомнил свет. Не солнце. Не костёр. Не лицо. Самый маленький, безопасный, как мне казалось, отблеск — крохотную искру, что вспыхивает, когда зажигаешь спичку в старой коробке. Не тепло, не цвет — хруст. Этот звук. И микросекунду — вспышку.

Воронка «клюнула». Сила рванула жилу вниз. Я удержал, помогая рукам, корпусом. Пепел вокруг вздыбился, лодки бросились ко мне, но каменные круги их остановили. Ловцы отблесков встали почти вертикально, будто их подтолкнули снизу. Я тянул «рыбу», а вытянул не рыбу. Из воронки на камень выкатился комок чего-то тёмного, вязкого и сухого одновременно — и тут же развернулся в «человека», если можно так назвать составленного из пепла. Он был безликий: память подкинула катринки из старых сказок, «чёрт», только без рогов, без хвоста, с тонкими руками, вытянутыми в мольбе. Он тянулся не ко мне, а к куску света, который я позволил себе вспомнить. А света уже не было — я остановил его, как только осознал, что срываюсь.

Существо застыло, потеряв цель. Повернулось туда-сюда, как на воде бутылка без этикетки, и начало распадаться, превращаясь в пыль, потом, в простое «присутствие», а потом исчезло совсем, оставив на плите отпечаток, не след, не золу, а крошечную, почти невидимую впадинку, из которой тянуло… усталостью. Моей.

Я сел на корточки и позволил себе три вдоха с закрытыми глазами. На четвёртом вдохе понял, что колени дрожат так, будто я тащил вагон. Пустота тоже имеет вес. Я поднялся и в последний раз обвёл взглядом озеро. Лодки стояли кругом. Ловцы лежали пластами. Тени дрожали, но не обращали внимание на меня.

— Чёрное небо, — повторил я, закрепляя фикцию. — Чёрное озеро. Чёрный день. Петька, нафига мы с тобой столько резины жгли... Тьфу, блин всякая чертовщина в голову лезет.

Ухмыльнувшись, я пошёл по каменным плитам к дальнему краю «гавани». Пепел там поднимался холмом, а в холме чёрнел проход, не арка даже, а расщелина. Она не светилась, здесь свет блокирован, но тянула, как сквозняком. Я знал, что это переход дальше. На последней плите задержался и позволил себе одну единственную роскошь: подумать о свете — не как о картинке, а как о долге.

Не вспыхнуло. Не сработало. Я не добавил эмоции. Просто зафиксировал: «Свет нужен, чтобы из этого выбраться. Но не здесь».

Лодки чуть дрогнули, как если б услышали слово «свет» без вкуса, без запаха. Я шагнул в проём.

Перед падением в новую тьму поймал себя на простом факте: победа через отрицание — это тоже победа, но она стоит дороже. И когда круг закончится, придётся отмываться — долго, с болью, чтобы вернуть себе право смотреть на огонь и не бояться, что он тебя выпьет.

— Доживём — отмоемся, — сказал я. И исчез в проходе.

Я выбрался из коридора, где стены дышали чем-то чуждым, и попал в пространство, похожее на пустырь внутри чёрного улья. Тьма лежала пластами, как холодный дым, и только у самых ботинок угадывалась ломаная линия пола: то ли шлак, то ли обугленная пыль. Здесь свет был не просто забыт — он казался понятием из мёртвого языка, словом, чье значение стерлось века назад.

Я шёл медленно, прислушиваясь к шагам. Усиление держал приглушённым, огонь — ещё тише. Пламя, с которым я научился разговаривать как с упрямой зверюгой, в этом круге вело себя настороженно, будто в соседнем помещении рычал хозяин, перед которым оно обычно стелется. Хороший знак. Или дурной — решу потом, если доживу.

Развалины начали проступать, будто выброшенные на берег кости: фрагмент арки, низкий карниз, три ступени, уходившие в никуда. И посреди всего — силуэт. Сначала я решил, что это очередная статуя из «города застывших», но тьма вокруг него шевелилась иначе, как вода вокруг тёплого тела. Он сидел на краю разбитого пьедестала так, как сидят у костра: немного сутулясь, привыкший к жару.

— Наконец-то, — сказал силуэт, не поднимая головы. Голос не отражался стенами. Он будто сразу попадал внутрь, за грудину. — Я думал, ты пройдёшь мимо.

Я остановился в пяти шагах. Ближе — значит сократить дистанцию до опасной, дальше — значит потерять очертания собеседника.

— Кто ты? — спросил я.

— Это сейчас уместный вопрос? — Он усмехнулся. — Давай иначе. Кто ты?

— Тебе важна версия? У меня их несколько. Выбирай по вкусу.

— Абсолют, — произнёс он без раздумий. — Пытаешься контролировать огонь, пока круг пытается тебя сожрать. Хорошая привычка. Однако есть вероятность, что поздно пить "боржоми".

Он поднял голову. Лица не видно — его будто прикрывал тонкий слюдяной слой темноты. Но глаза… нет, не глаза — две узкие щели, в которых ворочался жар. Не белёсый отблеск, не багряница обычного костра — тот самый цвет, что возникает в самом корне пламени, где оно ещё не разделилось на языки. Я знал этот оттенок очень хорошо, он иногда вспыхивал в моих собственных видениях, когда огонь пытался перехватить управление.

— Ты долго держишь его на поводке — сказал собеседник. — Дольше, чем я. Я не выдержал.

Ветра не было, но тьма вокруг него вздохнула. Я ощутил жар уже физически — слабую, сухую волну, как от печной дверцы. Не выносит свет — но сам испускает тепло.

— Имя, — напомнил я, продолжая стоять чуть боком — пусть его первый рывок придётся в пустоту.

— На что оно тебе? В этом круге имена не имеют значения. Зачем имена будущим бесплотным теням? — сказал он мягко. — Пусть я буду тем, кто и есть. Тем, кто был тобой, когда-то давно. Доволен?

— Ты не первый, кто пытается говорить от моего лица, — ответил я. — Но ты — не фантом.

— Я — то, что осталось, — произнёс он тихо. — И предупреждение. И предложение.

Тьма сбоку повела себя странно, будто кто-то провёл невидимым крюком по ткани. Я сделал полшага так, чтобы на ходу видеть две возможные линии атаки. Он отметил движение лёгким кивком.

— Сядь, — предложил он. — Если уж дыхание огня тебя совсем не пугает.

— Меня пугает только скука, — сказал я и остался стоять.

Он улыбнулся, не ясно как такое может провернуть тень; просто в пленке лица появился тёплый изгиб.

— Хорошо, — согласился он. — Тогда я буду краток. Я тоже был абсолютом. Долго. Мне казалось — достаточно долго, чтобы догадаться, как жить с тем, что у тебя внутри. Пока огонь не решил, что это он главный в нашем тандеме.

— Чем всё кончилось? — спросил я.

— Ты же видишь, — кивнул он в темноту. — Я остался здесь. Огонь — ушёл. Или наоборот. Разницу я понял слишком поздно.

Я молчал. Врать — бессмысленно, сочувствовать — преждевременно. Он чуть покачал головой — «будем с тобой честны до конца» — и выпрямился.

— У тебя выбор. Очень простой. И очень сложный. Мы можем объединиться. Ты открываешь дверь — я становлюсь внутренней стеной. Твой огонь — мой опыт. Твоё тело — моя память. И ты перестаёшь быть один против того, что живёт в тебе.

— Взамен? — уточнил я.

— Взамен — ты не сгораешь, как я, — мягко сказал он. — Взамен — выживаем. И ещё: я наконец выхожу из этого круга. Ты же хочешь выбраться, верно?

Нельзя отрицать — предложение было заманчивое. Любая сила, которая умеет говорить о целях и о цене, — уже не просто зверь. Но вот что я выучил в этом мире: у каждого, кто слишком уверенно произносит «мы», — в кармане нож.

— А если нет? — спросил я. — Если я останусь один?

— Тогда ты останешься с огнём. И однажды он сожрёт тебя ровно в тот момент, когда ты решишь, что приручил его окончательно, — сказал он, не повышая голоса. — Ты же уже слышал, как он шепчет? «Ты — мой носитель». Красивое слово. Ласковое. Как ошейник.