Факелов у меня не было — только труха, обрывки ткани, да немного масла в плоской колбе. Всё это я вытащил ещё в прошлом круге, «на всякий случай». Оказалось — на этот случай. Я нащупал узкий выступ, похожий на бровь над каменным провалом, уложил туда жгут из ткани, пропитал маслом, подождал, пока запах пойдёт крепче — и вспыхнул кончиком пальцев. Пламя зашипело, потянулось вверх. Тьма кинулась ему навстречу, волной, на миг стала плотной, как чад, заструилась по стенам и, не выдержав яркости, отпрянула.

— Иди сюда, — сказал я негромко, не пламени — себе.

Я понял, что она реагирует не просто на свет. На жар. На сам факт огня. Значит, можно заставить её двигаться. Значит, можно вынудить её открыть то, что она прячет. Я поставил второй факел на соседний выступ, метр в стороне, третий — ниже, у кромки площадки, четвёртый — прямо на полу, на пятне зольной крошки. Тьма метнулась за каждым, как вода за камнем, завертелась спиралями, и в этих спиралях на секунды-промежутки проступили силуэты — угрюмые, низкие, на согнутых конечностях.

— Падальщики, — вырвалось у меня.

Они всегда приходят после других — когда кто-то погиб, когда остался след, когда есть чем поживиться. Здесь не было ни крови, ни тел, но был огонь — и для них этого хватало. Они выползали на локтях и коленях, двигаясь как ломаные пауки, но их тела были человеческими — слишком человеческими, если смотреть мимолётно: ребра, голые плечевые шарниры, узкие кости запястий. На голове — провал вместо лица, чистая яма тьмы, и из этой ямы тянулись короткие усики-щупальца, ощупывая воздух там, где свет бил по глазам.

Первый шаг они сделали осторожно, вторым — проверили реакцию света, на третьем рванули разом, десятком. Я сжал пламя, сделал его резче — не факелом, а ножом, и ударил по ближайшему в провал лица. Падальщик не зашипел — он сжался, как бумага, и рассыпался хлопком. Остальные замерли на полудвижении, будто их связали одной нитью. На полсекунды. Потом кинулись всем скопом.

Я отступил к внутренней кромке площадки — не к пропасти, к стене: там было место, чтобы прижаться спиной и не дать им зайти в тыл. Факелы горели на трёх уровнях, и тьма металась между ними, как разъярённый улей. Падальщики шли слоем, низко, чтобы свет заслоняли собственные тела. Я ударил слева — коротко, чисто, рвущим огнём, отбросил троих разом, повернулся, встретил из-под ноги, добил сверху. Руки работали сами, тело помнило, как двигаться в тесноте, как сокращать амплитуду, чтобы не бить в пустоту. Воздуха не было — каждый прыжок давался тяжело, но усиление держало суставы, держало мышцы, и я перестал думать, сколько времени это тянется. Был только ритм: шаг, удар, полушаг, разворот, клинок огня, короткая тень у самой земли, ещё удар.

Они не визжали. Тишина была полной — только потрескивание ткани на выступах, только редкие хлопки, когда очередной провал лица схлопывался в пепел. И от этой тишины битва становилась странной: словно я резал не живых, а природное явление. Я врезался плечом в цепочку из четырёх, скинул крайних в сторону, центрального взял под себя, ткнул огонь в пустоту — слишком глубоко, жар ударил в ладонь, через локоть — к сердцу. Тьма вокруг взметнулась и легла, как море при порывистом ветре.

Они пытались взять массой. Я пытался — не дать ей обрушиться разом. Заставлял их расходиться по факелам, уходить на огни приманок, путал траектории собственными вспышками. Но чем дольше я бился, тем явственнее понимал: тьма учится. Через десять, через двадцать ударов они уже срезали углы, подбирались снизу, где свет от факела падает хуже, наваливались плечами, чтобы сбить с ног. Двое одновременно прыгнули на колени — прямо на чашечки, чтобы заблокировать ноги. Я не дал — подхватил их руками и ударил друг об друга, как два пахучих мешка, и у меня брызнуло в глазах чёрными искрами — не от боли, от перегруза. Ещё трое прокатились змеиным жгутом у самой земли. Я нырнул вперёд, чуть не ушёл лицом в пол, пропустил этот жгут над затылком и ткнул через плечо — вспышка ударила в стену, тьма отпрянула и тут же вернулась.

— Хорошо, — сказал я сквозь зубы. — Тогда так.

Я забрал огонь обратно, глубже, как кобру в корзину, обманул их пустотой, дал им шаг. Они рванули мгновенно — чувствовали, что жара стало меньше. В этот шаг, в этот выдох я разжал новый факел у стены, внизу, метрах в трёх, и вспыхнул его ударом из груди, не из пальцев. Они инстинктивно бросились туда. И я понял, что успеваю. Пока ещё успеваю.

Факела осталось два. Они горели неравномерно, и тьма это понимала. Падальщики начали обступать меня дугой. Я сместился к стене, почти прижал плечо к мокрой каменной складке, почувствовал вибрацию, лёгкое шевеление, словно сквозь слой тьмы кто-то полз пониже. Поздно. Из-под кромки пола вынырнул ещё один — свежий, быстрый. Я не успевал — не физически, по времени. Он уже был у горла. Я рванул головой в сторону, подставил скулу, ладонь ушла вниз автоматически — распластала огонь тонкой лентой, как лезвие, встряхнула. Пахнуло гарью. В следующий миг по шее прошёл холодок — не удар, касание. Что-то тонкое, как волос, лизнуло кожу и исчезло.

— Нет, — сказал я тьме. — Сейчас — нет.

Пламя в груди качнулось. Я зацепил один из факелов ногой, опрокинул на край — огонь побежал в сторону, поджигая полоску масла, которую я «случайно» пролил в самом начале. Падальщики навалились на этот огонь, и он принял их, как смола принимает пчёл. Я сделал два шага вперёд, отбил слева, оттеснил справа — и вдруг понял, что они идут уже не десятками, а сотнями. Из трёх тоннелей. Сверху. Снизу. Тьма привела «всё, что было свободно». Или это огонь крикнул слишком громко, и её стая поднялась, как волна.

Тогда я перестал экономить. Сначала — вдох. Глубокий. До дна. Потом — короткий шёпот внутри, обращённый не к кому-то, а к собственному узлу силы: «Дай». И он дал. Пламя вывернулось наружу, не ломая меня, а заходя сквозь поры, раскатываясь тонкой плёнкой по рукам, по плечам, по груди. Я не стал раздувать его — наоборот: стиснул, как кулак, и пошёл вперёд, в плотный чёрный пласт. Первый ряд падальщиков сорвался с пола, как запёкшаяся корка: с треском, без звука. Второй — смялся, третий — встал на задние, пытаясь ударить сверху, и я рубанул их, как сноп, одной резкой дугой.

Тьма зашевелилась сильнее. Она начала сползать с потолка — каплями, струйками, бороздами, заполняя всё свободное. Я увидел, как на дальнем факеле огонь вдруг выпрямился, как бы вытянулся, тонко, почти невидимо — и понял: меня окружили. Вокруг, по периметру, у самого пола и у потолка, легла плотная, бархатистая тьма. Она подбиралась, не лезла — подкрадывалась, как кошка, и в каждом её движении было терпение: «Ты устанешь. Я — нет».

— Не дождётесь, — прошептал я уже огню.

Он ответил мне тем, что всегда отвечает в бою: ясностью. Время растянулось. Я видел траектории их движений, как пылевые язычки под лампой. Видел, куда они ныряют, откуда выпрыгнут, где будут в следующий момент. Руки стали легче — не потому, что стало легче физически, а потому что я перестал бороться с огнём. Я давал ему идти там, где резало правильно, и тормозил там, где хотел сорваться в пожар. Два шага вперёд — шесть теней исчезли. Полшага назад — две тугие ленты тьмы прошили воздух там, где только что было моё горло. Разворот — и ещё три провала лиц сложились на полу, как перчатки, вывернутые наизнанку.

Я знал, что здесь нельзя вспыхивать. Но в какой-то момент узел под рёбрами потянул сам. Как будто что-то чужое в огне, не моё, почувствовало запах большой добычи. Руки стали горячее, чем нужно. Я вдохнул, чтобы убрать жар — не убрал. Я удержал, но он начал давить на пальцы изнутри, как вода в прорванной трубе. Я поднял ладонь — на ней стоял ровный, чистый огонь. Я опустил — он не исчез. Я сделал шаг — и вдруг понял, что перестаю слышать. Тишина стала абсолютной, не потому что здесь тихо, а потому что жар перекрыл всё, как белый шум перекрывает все частоты.

Площадка вспыхнула сразу. Не языками — полотном. Вся. Факелы исчезли — теперь они были не нужны. Падальщики на миг замерли, потому что не знали, как реагировать на огонь, который разом оказался везде. И я увидел их истинный вид: не люди, не пауки, не зверьё. Пустота в форме тел. Кисеты тьмы, натянутые на костяки намерений. Я шагнул, и они начали расплываться, как чернила в воде, которой здесь нет. Шагнул, и они отступили на сантиметры, на метр, на два. Шагнул, и тьма вокруг зашевелилась, захлопала невидимыми крыльями, заскребла.

А потом я услышал голос. Не снаружи. Внутри пламени. Там, где жар вырывался и сдерживался одновременно.

— Ты — мой носитель.

Простые слова. Без угрозы. Без ласки. Констатация.

Я споткнулся на ровном месте. Нога едва не ушла в трещину, которую секунду назад не видел. Пламя метнулось вверх, ударило в потолок, срезало с него шапку тьмы, и та, падая, на мгновение приняла форму становящегося на колени человека. Я с силой выдохнул, и жар отозвался не послушанием, а желанием пойти дальше: выжечь всё, что шевелится. Ещё шаг — и я уже не бил точечно, а сметал полосу, не думая, что под ней. Тьма рвалась, падальщики рассыпались, камень начинал трескаться, и в треске слышалось то же, что в голосе: «Да, да, да».

— Твой? — сказал я хрипло. — Ты ошибся дверью.

Голос не ответил. Он не разговаривал — просто звучал. Как пульс на полосе, где только что ничего не было. Я представил, как он будет говорить во мне, когда я ослабею: шептать, льстить, подсказывать самые «эффективные» решения, когда нужно лишь стерпеть. Мне стало холодно в груди, не смотря на огонь.

Я закрыл глаза. На долю секунды. Ровно на вдох. И сжал огонь в кулак. Я представил, как беру это пламя, чужое, которое развернуло меня, так, как берут за горло врага, который решил нагло войти без стука. И тяну вниз. Внутрь. В землю — которой здесь нет. В воду — которой здесь нет. В воздух — которого здесь нет. В свет — который заблокирован. В себя.

Жар завыл. Тишина раскололась на крупинки, как лёд под сапогом. Пламя попыталось ускользнуть через пальцы, но я их прижал, как крышку котла, обоими руками. Пахнуло собственной кожей. Я ощутил, как внутри, на уровне ребёр, что-то упирается, как тупой клинок в плоть, и медленно, очень медленно, проваливается дальше.

— Нам не по пути, — сказал я.

Голос не исчез — он отодвинулся, как зверь, который понял, что ему сегодня не дадут. Пламя вернулось в нормальную форму. Не вихрь, а два-три длинные лезвия, которыми можно работать. Падальщиков стало меньше. Не потому что я их выжёг до тла — потому что тьма их отвела. Я ощутил, как углы площадки темнеют плотнее: она прикрывала свои гнёзда. Хорошо. Значит, и у неё есть инстинкт самосохранения.

Я погасил один факел, потом второй. Третий не тушил — пускай горит, как маяк, чтобы тварям было куда идти, если снова потянет. Сделал шаг — другой — и только тогда заметил, как дрожат руки. Не от усталости. От того, что пламя только что пыталось стать больше, чем я. И у него почти получилось.

Я присел у стены, упёрся плечом в камень, дал спине почувствовать опору. Пульс стены гудел где-то в глубине — нет, не тот, что был в коридорах, другой: дробный, рваный, как дыхание после забега. Круг слышал, что здесь было. Круг радовался. Круг хотел повторения. Я улыбнулся и показал ему кулак.

— Ещё успеешь, — сказал я. — Но сегодня — нет.

Пальцы от огня саднили — не болью, солью. Я провёл ладонью по полу, собрал на коже остатки зольной пыли — чёрные, пахучие — и стёр об штанину. Тишина вернулась, но стала другой: в ней осталось место для моего дыхания. Я поднялся, проверил, что факел на нижнем выступе горит ровно, без истерик, и двинулся дальше — к краю площадки, где тьма недавно складывалась «в человека». Там, где она попробовала опустить завесу и дать мне увидеть своё лицо.

Она меня, похоже, интересовало не меньше, чем я — её.

Пепел лежал ровным озером, без малейшей зыбкости, как застывшее молоко, только серое. Сверху — крышка тьмы, снизу — вязкая сухая глубина, которая не должна была держать, но держала, если ступать осторожно. Я стоял на границе и долго не решался перенести вес: простая ошибка — и круг проглотит меня, не подавившись.

Первый шаг дался легко — слишком легко. Пепел прогнулся, будто матрац, но не рассыпался. Второй шаг — и поверхность повела себя иначе: под тонкой коркой провалилось пустое, в голень ударила сухая холодная волна, как будто меня облили тонной пыли, и пепел стал тянуть вниз, по миллиметру, без рывков, как терпеливый враг. Я перехватил равновесие, сместил центр тяжести, нашёл точку, где пружина не проседает, и выровнял дыхание. Огонь внутри сам дёрнулся, желая помочь, но я прижал его, как собаку поводком.

Слева из тьмы выехала лодка, даже не лодка, каркас. Кости, тонкие, переплетённые, продолговатая чаша, скреплённая какими-то сухожилиями, которые не должны были держаться, но держались. Киль — позвоночник. Борта — ребра. Нос — человеческая грудная клетка, перевёрнутая и вытянутая в форму клюва. На краю торчали обломанные ключицы, как крючья. Лодка скользнула, не оставив следа. За ней — вторая, третья. Никто не греб, не толкался шестами: лодки просто ехали, как по льду, хотя я слышал сухой шорох, будто кто-то тёр ладонями о мешки с мукой.

Я переступил на площадку из выступающих из пепла плит — камень здесь торчал редкими островками — и подождал, пока пепельная волна успокоится. Лодки зависли, как чайки, высматривающие рыбу. Внутри — пусто. Ни людей, ни теней. Но ощущение взгляда резало кожу, как наждак.

— Слепая гавань, — выдохнул я, сам не зная, откуда взялось слово. — Без глаз, но видит.

Тьма сверху дрогнула, словно кивнула. Я двинулся вдоль кромки, выбирая узкие каменные языки и плотные участки пепла. Каждый шаг проверял коротким отрывистым касанием носком и переносил вес только когда поверхность держала. Технику пришлось перестроить: никакого «ветра под ногами», никаких длинных прыжков, только шаги, как у старика по обмерзшей переправе. Раз в десять шагов — остановка, выравнивание дыхания, проверка огня. Я сдеержтвал его на минимуме, тускло, как тлеющую нитку.

Первая лодка повернулась ко мне носом. Рёбра скрипнули. Где должна была быть корма, вместо завершающей кости оказался сгусток пепла, спрессованный до тёмной плотности. Он дрогнул, как зрачок. Я отступил на полшага, проверил опору, и тут озеро шевельнулось: на поверхности, из самого пепла, всплыли тонкие белые руки. Пальцы длинные, как корни, без ногтей, с мягкими пепельными подушечками. Они не хватали. Они ощупывали, как кошка усами. Провели по воздуху, остановились на расстоянии ладони от моего лица и застигли в ожидании. Секунда, две. Руки опали, растворились, лодки одновременно изменили курс — и пошли дугой, отрезая мне пути к камню.

Я понял принцип. Они не видят — они чувствуют… отблески. Обрезки света в памяти, рваные куски рассветов, костров, золотой пыли на волосах. С запахами и теплом. Любая мысль о светлом — сигнал.

Я отвёл взгляд от костяных бортов, направил его внутрь черноты и приказал себе: «Не вспоминай». Ум послушался на одну секунду. На вторую выкинул картинку — как Элена разжигает маленький свет у меня на ладони, как тёпло касается кожи, как тень дрожит на её щеке. Пепел вздохнул, и лодка рванула вперёд, словно ей указали цель. Я выругался про себя — только про себя — и отрезал картинку мысленным ножом. Пусто. Чёрно. Ничего.

— Ничего, — повторил шёпотом, чтобы зафиксировать пустоту.

Лодки замедлились. Боковые встали в полукруг, центральная повела носом, как хищник, который потерял след. Пепел под их «килем» расползался тонкой рябью. В этот момент справа от меня озеро пепла вспухло пузырём, и на поверхность вытолкнуло новую тварь — не лодку. Сгусток серой пыли, скатанный в шар, с десятком тонких усиков, как у медузы. Он тянулся ко мне, не касаясь, и я почувствовал, как из груди тянет что-то лёгкое, искристое, едва-едва вспыхивающее: воспоминание, не картинка — само ощущение, как в детстве, когда папа вытаскивал меня из воды и солнце било в глаза.

Сгусток вздрогнул, оживился и поплыл быстрее.