— Огонь с молнией, — сказал Алексей. — Быстрое, злое, ещё и усиливает себя. Не вздумай разгоняться долго — пропустишь удар.

— Приятно, — буркнул я. — А есть ли у этой твари слабость?

— У таких монстров — это шов на «запеве». Перед броском она набирает заряд, огонь задерживает дыхание. На долю мгновения.

— То есть бить не по пламени, а по жиле.

— Да. Только нужно успеть.

Птица рванулась — не в сторону, а вверх. Слишком быстро. На взлёте разомкнула крылья — и сверху на нас упала сетка. Это был не дождь и не ливень. Это был тюль из молний: тонкие, но злые нити одновременно ударили в землю и камни, в воздух, в мои мышцы. Усиление на миг отключилось, как перегоревший предохранитель. Я дёрнулся, спазм прошёл по предплечью.

— Щит! — бросил я.

Алексей поднял ладонь — и воздух перед нами слипся, стал плотным. Сетка ударила по куполу, заискрила, проскрежетала как по стеклу. Запахло озоном, горящей пылью и чем-то железным — будто ржавчину грели до красна.

Птица камнем рухнула вниз. Я метнулся в сторону, и она впилась когтями в землю там, где я стоял секунду назад. Камень под ней задымился. Из-под лап ударило ещё несколько разрядов, коротких, но хлёстких. Алексей отбросил её порывом ветра, но феникс, не теряя высоты, уже уходил в новый круг.

— Сетку не нужно сдерживать, — сказал он ровно. — Она сожрёт поле. Нужно перенаправить.

— Завести на «землю»? — я кивнул на серую полосу справа. Там грунт был влажнее, местами блестел — и, если я правильно понимал местные шутки, мог тянуть на себя заряд.

— Попробуем, — Алексей посмотрел вверх. — Готовься.

Птица снова ускакала в небо. Я уловил момент — прямо перед броском её огонь переменился: не угас, но как будто притих, и на долю момента молниевые жилы заискрили чаще. Затишье перед взрывом.

— Сейчас, — сказал Алексей.

Я сжал зубы, усилился коротко — только ноги, только корпус, — и влетел в её траекторию, как в дверной проём. Она летела на меня, я — на неё. В последний миг я прыгнул вниз, под размах крыла, мазнул пальцами по камню, нашёл за что ухватиться и, разворачиваясь, ударил по правому «перу» — не по огню, по серебристому стержню. Он «звенул», слоно прошитый гвоздём.

Птица сорвалась с ритма. Крыло дрогнуло, сетка надломилась. Алексей подтолкнул её ветром в сторону серого грунта — и, когда она коснулась полосы, земля «съела» часть заряда. Искры ушли в почву и растаяли.

— Ещё! — крикнул он.

Я метнулся следом. По краю крыльев пробежали новые искры — значит, успел набрать. Я ударил второй раз — точечно, по месту, где жила входила в плечо. Атака врага сорвалась. Пламя дрогнуло и… вдохнуло. Огню нужен воздух, я это почувствовал кожей. Значит, сейчас.

Я ударил третий раз — уже с рывком, с проворотом бедра, всем телом. Чётко по шву.

Птица завизжала. Это не был звук, к которому готовишься. Это был удар током в позвоночник; мир на миг стал белым. Я моргнул — и увидел, как феникс дернулся и выронил часть сетки. Одна «струна» упала на землю рядом, прожгла канавку и затихла.

— Держится, — процедил Алексей. — Сильная.

Феникс взял высоту, но уже не так ровно. Молния текла по жилам рваными, неровными «кусками», огонь мигал. Он складывал заряд, но огонь мешал — как два несогласованных сердца. Ему нужно было вернуться в ритм. Значит, мы должны не дать этому случиться.

— Сбей ему «дыхание», — сказал Алексей. — Сверху.

— Я не птица.

— Ты — универсал с усилением. Прыгни.

— Умрём от собственной глупости, — поставил диагноз попугай. — Но хотя бы интересно.

Я вдохнул и ускорился. Два шага — усиление ног — прыжок. Воздух подхватил, но это не Алексей — разлом. Я почувствовал порыв, он вынес меня чуть выше, чем я мог рассчитывать. Феникс шёл мне навстречу. Я поймал его правую жилу глазами — тонкую, как струна, — и ударил ладонью сверху вниз, как по проволоке. Руку свело. В глазах потемнело. Но жила лопнула.

Птица закрутилась вокруг своей оси, навалилась на оставшееся крыло и кувыркнулась к земле. Алексей успел слегка смягчить удар. Я приземлился плохо, ощутив отдачу в ногах, но устоял, сглотнул горечь и крикнул:

— Добиваем!

Феникс поднялся — но уже вяло. Искры бегали по нему разрозненно, как по мокрому ножу, огонь не мог схватиться в единый факел. Я увидел, как на стыке грудных перьев серебристая «шина» мигает: включается — гаснет, включается — гаснет.

— Туда, — указал Алексей.

Я рванул, шаг, рывок — и ударил разом: коротко, точно, на третьем мигании, когда жила давала сбой и огонь делал вдох. Кулак вошёл в «шину» с хрустом. Она лопнула, как стекло, но без осколков — разъехалась искрами.

Феникс тряхнул крыльями, разметал воздух и распался. Огонь, лишённый «каркаса», расползся, как ткань без нитей. Он ещё пытался держаться — но был уже не организмом, а пламенеи. Факел подпрыгнул, захлестнул сам себя, изошёл паром и затих.

На земле остался круг обожжённого камня. И несколько тонких, обломанных серебристых жил, похожих на оплавленные струны. Они ещё искрили — осторожно, как дурные воспоминания.

Я сел на корточки. Пот с меня тек ручьём, сердце стучало в рёбра, как кулак в дверь. Пальцы дрожали. В предплечье время от времени пробегали «иголки» — эхо удара.

— Живы, — сказал Алексей и тоже присел. — Запомни: у молнии всегда есть цепь. Разрываешь — огонь остаётся один. А огонь один — это всего лишь топливо.

— Не говори так о моих родственниках, — пробормотал попугай. — Я птичка, мне обидно.

Я усмехнулся, вытирая лоб.

— Идём? — спросил.

— Нам бы минуту, — Алексей поводил плечами, разминая сустав. — Ты руку чувствуешь?

— Чувствую, — признался я, — плохо.

— Ничего. Отпустит. Молния дело неприятное, но если сразу не убило, то всё хорошо.

Мы посидели молча. Разлом вокруг не успокаивался. Наоборот — будто прислушивался. Я вдруг поймал себя на мысли, что наши победы слышны ему так же, как нам — потрескивания. С каждой такой победой он менялся. Где-то прибавлял жару. Где-то охлаждал. Где-то сдвигал «швы».

— Кирилл, — сказал Алексей тихо. — Ты всё замечаешь быстрее. Это хорошо. Но не заигрывайся. Здесь важна каждая секунда. Ошибка — и нас просто размажут.

— Понимаю.

— Нет, — он покачал головой. — Понимать — одно. Поймать — другое. Ровнее дыши. И смотри на стыки, а не на красоту.

— Я не вижу здесь красоты, только искаженные стихии.

— Вот и отлично.

Мы поднялись. Я размял пальцы, дождался, когда «иголки» в предплечье стихнут, и пошёл дальше. Земля стала плотнее, камень — выше. Гряда уходила ступенями. Каждая ступень — как дверь в новую комнату, где свои законы.

Следующий запах пришёл раньше звука. Прелый, тяжёлый, аптечный. Как в больнице, где слишком много чистоты, а за чистотой прячется что-то больное.

— Жизнь, — сказал Алексей.

— И смерть, — добавил попугай, гнусаво сглатывая. — М-да.

— Это ведь то, о чём ты говорил, — вспомнил я. — Язвы, которые затягиваются?

— Да. Там главная ошибка — пытаться «победить смертью». Она только кормит этот вид. Нам нужно, чтобы «жизнь» с «смертью» сцепились сильнее, чем могут выдержать.

— То есть не разрушить, а сорвать соглашение?

— Примерно. Их держит граница. Ищем шов.

Я кивнул, и мы пошли дальше — туда, где под ногами почва стала мягкой, маслянистой, а воздух тянулся горьким запахом настоев и гнили. И у меня внутри снова щёлкнуло: я уже не просто ждал монстра. Я ждал места, где две силы не договорятся. Там — наш вход.

Разлом, кажется, слышал. И улыбался.

Мы с Алексеем углублялись всё дальше — и разлом заметно менялся. Лес исчез так же внезапно, как и начался. Вместо деревьев — влажная низина, похожая на заболоченную котловину. Под ногами чавкало, воздух тяжело пах тухлой влагой, тиной и чем-то ещё… чем-то сладко-гнилым, от чего мутило и хотелось зажмуриться.

— Не нравится мне это, — пробормотал Алексей, вглядываясь вперёд. — Слышишь? Тишина. Даже разломы редко бывают настолько тихими.

Я прислушался. Да, кроме липкого чмокания грязи под сапогами — ничего. Ни ветра, ни капель, ни хруста веток.

— Туман, запах смерти, многослойная грязь… — Попугай тихо чертыхнулся у меня на плече. — Двуногий, готовься. Здесь что-то живое. И очень неприятное.

Мы шагнули между двумя потухшими каменными столбами — будто светофорами перед очередной зоной. И туман действительно «ожил». Он стал плотнее — не серым, а зеленоватым. Глаза режет. В груди появляется липкое ощущение будто тебя одновременно тянут в две стороны.

Я уже хотел что-то сказать… когда земля перед нами вздулась пузырём. Пузырь треснул. Из неё поднялось нечто.

Сначала я подумал, что это скелет. Огромный, вытянутый, будто из останков лося. Но кости были обтянуты рваными клочками серой плоти, покрытой гноящимися язвами. Некоторые язвы едва появившись, тут же заростали, потом снова рвались. Какая-то плоть внутри дергалась, пыталась вылезти наружу.

Когда оно подняло голову, я увидел в пустых глазницах слабое свечение — не зелёное, не синее… а два тусклых очага, между которыми постоянно мигали крошечные всполохи смерти и жизни. То горят, то тухнут. То сгнивает половина морды, то зарастает за секунду.

— Жизнь и смерть, — прошептал Алексей. — В одном теле. Нестабильный гибрид.

— Да это же просто… кошмар. — Попугай даже не пытался шутить. — Совсем больные эти разломы.

Существо двинулось. Медленно — но от его шага земля вздрагивала, как от удара сердца. Оно не рычало — оно хрипело, сглатывало собственную слизь и будто… вздыхало. И каждый вздох ломал одну часть тела и заращивал другую.

Я поднял руки — усиление сразу заиграло в жилах. Лёгкое, но послушное. Смерть здесь давила сильнее, чем жизнь, а я был посередине — хорошая позиция.

— Алексей, идеи?

— Держи дистанцию, — сказал он. — Это не тот противник, которого можно прошибить силой. Надо найти шов.

— А если промахнусь?

— Тогда оно тебя съест. Постарайся не промахнуться. Я подстрахую, нужно экономить энергию.

Монстр рванул вперёд с неожиданной прытью. Я едва успел отскочить. Передние конечности — костяные, но с влажными «подушками» из плоти, и эти подушки при каждом ударе вспыхивали серым светом. Как будто смерть сама подталкивала лапы к ускорению.

Я перекатился, пропустив удар над собой. Земля взорвалась гноем.

— Ненавижу! — выругался Попугай и метнулся вверх, чтобы его не задело.

Алексей встал сбоку, вытянув руку вперёд. Его свет — мягкий и тёплый — не исцелял, а плавил боль. Плоть монстра на мгновение затормозила регенерацию, но через секунду опять пошло бешеное размножение тканей.

— Кирилл! — Алексей повысил голос. — Правая передняя лапа! Смотри внимательно!

Я всмотрелся. Лапа действительно менялась иначе: когда существо делало шаг, в месте между костью и гниющей тканью появлялась узкая, почти невидимая сероватая линия — что-то вроде «заплатки», скрепляющей жизнь со смертью. Вот он — шов.

— Вижу!

— Тогда работаем!

Монстр рванулся ко мне, лапы взметнули грязь. Я ушёл в сторону, почувствовал пульс разлома под ногами — вязкий, мерзкий, но ритмичный. И в этот ритм я и ударил.

Усиление взвыло отдачей в руках — и я вогнал кулак прямо в «шов», не пытаясь пробить монстра, а лишь сместить скрепляющий слой.

Кость треснула, плоть рассыпалась букетом чёрных плёнок. Монстр завыл — не голосом, а внутренним лязгом, будто тысячи стеклянных ножей царапнули друг друга. Он отшатнулся, земля задрожала.

— Ещё! — крикнул Алексей. — Он перестраивает шов!

Действительно, ткань в этом месте попыталась снова срастись — но уже с заметной задержкой. Серая плёнка вспухла… и я ударил второй раз.

На этот раз существо рухнуло набок. Из разорванного бока хлынула мерзкая смесь гноя и густой багровой субстанции. Полтуловища скрутило судорогой — смерть пыталась победить жизнь, жизнь — смерть. Швы мигали, терялись, создавались заново. Я подскочил и ударил третий раз, вложив всю силу в точечное движение.

Послышался хруст множественных переломов, жизнь пыталась всё это срастить, но не успевала. Монстр ещё пару секунд дёргался, будто не веря, что больше не живёт… а затем рассыпался грудой костей, плоти и тлена.

Туман вокруг чуть прояснился. Я тяжело выдохнул, рука дрожала.

— Фуух… — Попугай медленно спикировал обратно мне на плечо. — Я знал, что двуногие — это странные существа, но чтобы добровольно в такое дерьмо влезать … впечатляет.

Я не ответил. Вгляделся в расползающийся по болоту труп. Это было… неправильно. Как будто кто-то специально склеивал жизнь и смерть, не учитывая, что они не должны существовать вместе так близко.

— Это… так и должно быть? — спросил я.

Алексей подошёл ближе, глубоко дыша. Он выглядел уставшим. Не так, как после боя. Гораздо сильнее.

— Разломов, в принципе, не должно существовать, — произнёс он. — Только им плевать. И наша задача — пережить последствия.

— Ты не слишком хорошо выглядишь, — заметил я.

— Я и не должен. Этот разлом давит. Восемь стихии одновременно. И каждая — в уродливой форме. Тебя спасает усиление, удивительный дар, если совмещён с талантом универсала.

Попугай хмыкнул:

— По крайней мере, вы двуногие живы. А это уже успех.

Мы постояли ещё немного, переводя дыхание. Впереди туман чуть дрожал, будто маня нас дальше.

— Пойдём? — спросил я.

Алексей посмотрел на меня внимательно.

— Пойдём. Становится всё интереснее. А значит, ядро всё ближе.

Я кивнул. На секунду оглянулся на останки гибрида. И почему-то подумал, что этот бой — лишь разминка. Что то, что ждёт дальше, будет хуже. Сложнее. Опаснее.

Но другого пути всё равно не было. Не возвращаться же обратно. Мы двинулись вперёд.

Мы ушли от болота быстро — слишком уж удушливым оно было. Разлом снова изменил характер: мокрая земля постепенно подсохла, туман стал светлее, а запах тлена уступил место запаху раскалённого камня. Воздух будто дрожал от жара, хотя вокруг не было ни лавы, ни огня.

Это всегда настораживает: если стихия ощущается, но её источник не виден — значит, она где-то ждёт.

— Осторожно, — сказал Алексей, всматриваясь в воздух впереди. — Чувствуешь? Здесь идёт наложение.

— Огонь и… что ещё? — спросил я.

— Тьма, — ответил он.

Я сдвинул брови. Это сочетание уже неприятно само по себе. Тьма обычно гасит огонь, а огонь рассеивает тьму. Но когда их пытаются совместить… результат редко бывает нормальным. Точнее я не могу представить как выглядит этот "нормальный" результат.

Попугай на моём плече нервно переступил лапами.

— Огонь и тьма… Кто вообще додумался такое смешивать… да ещё и в разломе? Этот мир точно создан не для моих нервов.

Мы вышли на приподнятый участок. Чёрный камень под сапогами был гладким, словно обуглился, а потом снова застыл. Впереди, метрах в двадцати, воздух будто плавал — не марево, а дрожащая воронка тени. Я вдохнул — и сразу почувствовал запах гари. А затем — шорох.

Сначала я подумал, что это ветер. Но когда из тёмного марева выступила фигура, стало ясно: не ветер.

Это был волк. Формой — да, точно волк. Большой, массивный, движущийся хищно и осторожно. Но его шерсть… это была не шерсть. А спёкшиеся обугленные клочья, сквозь которые местами светился внутренний жар. Глаза — два угольно-красных светящихся блюдца. Но самое страшное — тень вокруг него. Она ходила волнами, как дым, но не уходила далеко, а пульсировала. Словно волк втягивал тьму в себя.

— Огонь и тьма, — произнёс Алексей тихо. — Собранные в одну форму… Это уже не просто гибрид. Это — серийник.

— Сери… кто? — переспросил я.

Попугай фыркнул:

— Серийник. Монстр, собранный сериями наложений. Такое создаётся не случайно. Кто-то экспериментировал. И экспериментировал долго. Нормальный разлом такой дряни не выдаёт.

По спине пробежался холодок, хотя вокруг было довольно жарко. Если кто-то влияет на структуру разломов… это очень плохо.

Волк сделал шаг — и разом исчез. Я успел только рвануться вправо. Земля там, где я стоял, взорвалась столбом пепла и чёрного песка. Волк возник рядом — будто вынырнул из трещины в воздухе — и ударил лапой. Я перекатился, чувствуя, как жар режет кожу.

Алексей встал между нами, взмахнул рукой — и на мгновение свет разорвал тень вокруг волка. Тот зафыркал, пятясь, и тьма вокруг него снова сомкнулась.