Попугай встряхнулся, раздувая крылья.

— А можно я пойду домой? Один? Без вас? Пока ещё жив?

— Иди, — сказал я.

— Я так и знал… — попугай начал говорить не дождавшись ответа и осекся — Не дождешься безкрылый, я лично хочу засвидетельствовать твою смерть.

Мы двинулись дальше, углубляясь в разлом. И я чувствовал — это был только первый из тех, кто здесь обитает.

Очень далеко до конца. Мы шли вперед уже с минут двадцать — или час? В разломах время скользит, как вода по стеклу: вроде течёт, но понять куда — сложно. Земля под ногами стала мягче, пружинила. Местами она была похожа на густой мох, местами — на чёрную влажную почву, будто лес пересадили прямо внутрь аномалии.

Воздух пах сыростью и чем-то сладковато-гнилым.

— Здесь не место для прогулок, — тихо заметил Алексей. — Смотри под ноги.

Попугай только фыркнул:

— Да тут вообще не место для живых.

Я уже хотел что-то ответить, когда услышал хруст. Не шаг — не ветка — а сухой, ломкий хруст, как будто кто-то наступил на кость. Мы замерли. Звук повторился, но уже ближе.

Я наклонился, пытаясь разглядеть темноту впереди. И увидел.

Сначала показалось, что из тумана выползает обыкновенный скелет крупного зверя: длинные лапы, вытянутая черепная коробка, пустые глазницы. Но затем кости шевельнулись. Между рёбрами проклюнулись тонкие зелёные побеги. Они извивались, словно живые пальцы, и тянулись во все стороны. Лианы разрослись и насквозь прошили позвоночник, словно взяли кости под контроль.

Вся конструкция двигалась так, будто это не скелет, а что-то паразитическое, использующее останки монстра как каркас.

— Вот это мерзость… — прошептал я.

— Это «живой мертвец», — сказал Алексей. — Я только слышал о таких. Не думал, что они существуют на самом деле.

Существо сделало шаг. Лианы вытянулись вперёд, ощупывая воздух. Одна резко ударила в сторону, как кнут, и дерево слева от нас разлетелось в щепки.

Попугай пискнул и спрятался мне за спину.

— Двуногий, я передумал. Забери меня домой. Прямо сейчас. Сбежим, да? Да?

— Поздно, — ответил я.

Скелет повернулся в нашу сторону. Лианы внутри его рёбер зашевелились быстрее — словно радовались тому, что нашли добычу.

— Будь осторожен, — предупредил Алексей. — Это существо питается энергией. Любой выброс — и оно станет сильнее.

— Отлично, — вздохнул я. — То есть победить его можно только руками?

— Не только, — Алексей прищурился. — Но магией работать нужно очень осторожно.

Лоза ударила первой. Я едва успел уйти в сторону. Хлёсткий звук разорвал воздух, и земля там, где я стоял, вздыбилась, словно ее вспахали гигантской плетью.

— Оно быстрое! — выдохнул я.

— А ещё конечности твари работают независимо друг от друга, — сказал Алексей.

Скелет рванулся вперёд, на удивление легко, почти бесшумно. Я усилил ноги, сделал рывок и ударил по черепу. Усиление сработало идеально — но в тот же миг лиана выстрелила из глазницы и ударила меня в грудь.

Меня отбросило назад, дыхание сбилось.

— Кирилл! — крикнул Алексей. Лёгкая волна воздуха отбросила существо в сторону.

Но живой мертвец лишь согнулся, будто набирая силу, и снова пошёл вперёд. На его рёбрах появилось зеленовато-жёлтое свечение — оно впитывало нашу магию.

— Он правда жрёт энергию… — пробормотал я.

— Значит, без прямых атак, — сказал Алексей. — И бей в сочленения. Кости слабее, чем лианы.

Скелет прыгнул на меня. Я ушёл в перекат, встал и ударил по одной из лап — кость хрустнула. Сначала ничего не произошло… а затем вся конструкция дрогнула. Лианы затряслись, будто потеряли опору.

— Правильно! — крикнул Алексей. — Ломай опорные элементы!

Живой мертвец взвыл. Из пасти вырвалась не лоза, а целый сноп растительных клыков — он метнулся ко мне, и я ударил снова, ломая вторую лапу. Существо рухнуло, но лишь на секунду — лианы начали вытягиваться, пытаясь поднять тушу.

— Быстро! — рявкнул Алексей. — Рёбра!

Я подпрыгнул и ударил по боковой дуге рёбер. Лоза яростно зашевелилась, пытаясь перехватить меня в прыжке, но я успел нанести ещё один удар — кость треснула. Монстр снова рухнул.

И тут Алексей, видя, что существо теряет опору, рискнул использовать магию. Он создал воздушное копьё — короткое, плотное, почти материальное. Это был чистый воздух, сжатый до предела.

— Кирилл, отойди! — выкрикнул он.

Я прыгнул в сторону. Воздушное копьё пронзило центр грудной клетки скелета. Не кости, нет — именно пучок лиан, тянущийся к позвоночнику. Лоза взвизгнула — звук был настолько резким, что заложило уши. Мгновение — и вся конструкция начала разваливаться. Кости посыпались на землю. Лианы дергались ещё секунду, свернулись в тугой ком… и постепенно распались в пепел.

Я выдохнул, чувствуя, как дрожат руки.

— Неприятно, — сказал я.

— Неприятно? — попугай дрожал на моей ноге. — Это было чудовище! Оно жрало магию! Магию! Ты видел? Видел?!

— Видел, — устало сказал я. — И мне что-то подсказывает, что дальше будет хуже.

Алексей кивнул, глядя вперёд.

— Это был только второй. Разлом с восемью стихиями просто так не сдаётся.

Мы двинулись дальше — и тень впереди колыхнулась, намекая, что путь обещает стать только опаснее.

Мы углублялись в разлом, и пейзаж становился всё нелепее. Под ногами то крошился сухой пепел, то скрипел тонкий лёд, то вдруг проступала тёмная влажная земля, пахнущая тиной и прелыми листьями. Воздух то обжигал горло, то, наоборот, холодил лёгкие, будто я вдохнул зимний туман. Где-то вдали потрескивало, как в печи, и на этот звук накладывался тихий сосущий шорох — будто из земли пили воду.

— Чую, — мрачно сказал Алексей. — Будет горячо.

— Серьёзно? — фыркнул попугай. — А я думал, нас ждёт чаепитие.

Я открыл рот, чтобы ответить, но мир сам дал нам повод замолчать. Слева качнулась тень. Потом вторая. Земля под моими ботинками вспучилась, раскололась, и оттуда, как из жаровни, вырвался столб горячего воздуха. Я шагнул назад — и увидел его.

Медведь. По форме — да. По сути — нет. Шкура у него превратилась в обугленную кору: на боках тлели красные прожилки, словно в углях просыпалось дыхание. Каждый вдох зверя сопровождался огненным вздохом — по грудной клетке пробегали вспышки, и в пасти под струйкой пара вспыхивали короткие язычки пламени. Но при всём этом — он был живой. Живой так, что это даже резало взгляд: под обуглившейся поверхностью что-то пульсировало мягким зелёным светом, как сердце в кулаке. Там, где из коры выкрашивались куски, мясо мгновенно стягивалось, залечиваясь прямо на глазах.

— Огонь и жизнь, — прошептал Алексей. — Он горит изнутри — и сам себя спасает.

— Он чудовище, — мяукнул попугай. — Замечательно. Выбирай, двуногий: сгореть или стать пищей для его чудовищной регенерации.

Медведь нас услышал. Или учуял. Повернул морду, и жар, исходящий от него, накрыл нас волной. Я машинально поднял руку, усиливая мышцы и суставы — не от удара, от тяжести воздуха. Алексей выставил короткий воздушный щит; он вспыхнул прозрачным овальным полем и тут же начал искрить от жара.

Зверь бросился. Я ушёл в сторону, перекатом, едва не споткнувшись о хрупкий ледяной нарост — тот мгновенно рассыпался под каблуком, как сахарная глазурь. Медведь шарахнул лапой — по земле прошла огненная волна, сухой пепел взвился, зашипел. Алексей отбил удар воздушным порывом, но тот лишь сбился на шаг, как бы запнулся, и снова рванул.

— Бей по голове! — крикнул я.

— Бесполезно! — Алексей качнул кистью, и ветер завертелся под лапами зверя, выбивая из-под него опору. — Пока «жизнь» в тонусе, он будет залечивать всё.

Медведь вскинулся на задние лапы — и я увидел то, чего не замечал до этого: на груди, там, где у нормального зверя сердце, кора была тоньше, прожилки сходились в один мерцающий узел. С каждой вспышкой жар становился сильнее, но в такт жару «сердце» будто на долю мгновения замедлялось — как бы моргало.

— Алексей! — крикнул я, перекатываясь под очередным ударом и чувствуя, как кожей тянет свежую боль от жара. — На груди шов. В такт вспышке — провал!

— Вижу, — коротко бросил он. — Но ты не успеешь пробить, пока огонь держит верх.

Медведь навалился на щит, и воздух между нами заскулил тонким стеклянным писком. Алексей сжал зубы. Я почувствовал — он держит поле на пределе. На такой дистанции огонь буквально сжирал воздух.

— Ему нужно сбить синхронизацию, — сказал я. — Чтоб «жизнь» замедлилась. Может холодом?

— Здесь нет льда, а создавать слишком затратно — Он оглянулся, и в этот момент разлом услужливо подкинул нам ответ: чуть поодаль, шагов в десяти, из земли выступал матово-белый вал, как заморозки. Окошко чужого климата.

— Притянуть? — я кивнул туда.

— Нет, — отрезал Алексей. — Заманим тварь туда.

Он резко отпустил щит, шагнул вперёд и отбил зверя боковым толчком ветра, заставив того сместиться как раз к белому валу. Медведь, перелетев через кромку холода, рыкнул — огонь на мгновение сбился, стало меньше пара, и я уже чувствовал: вот оно окно.

Я рванул. Усиление отозвалось в мышцах приятно, чисто, как включение давно знакомого механизма. Время сплющилось в узкий коридор: шаг — рывок — удар. И в этот коридор идеально уложился такт пульса на его груди.

Я бил не по огню, не по шкуре. По шву. По той линии, где мерцание и жар расходились на доли мгновения.

Кулак вошёл в это «моргание» и провалился — неожиданно легко. Сдавливающий жар погас, словно я пробил мешок с воздухом. Медведь издал звук, похожий на хрип и стон одновременно, качнулся. Кора на груди обвалилась пластами, обнажая струящиеся живые волокна — они дёрнулись, попытались стянуться… и не успели. Алексей добил. Короткое, плотное копьё из воздуха, сжатое до почти твёрдого состояния, влетело точно в провал, разрезав пульсирующий узел.

Зверь захлебнулся рыком, осел. От него пошёл пар — валами, щиплющими глаза. Живые волокна ещё трепетали секунду, пытались замкнуть разрыв, но огонь уже не слушался, и наоборот, начал выжигать «жизнь» изнутри. Через полминуты на земле остался тёмно-бурый комок, похожий на обугленную кору, и немного блестящей, только что рухнувшей плоти, которая на глазах мутнела и распадалась.

Я стоял и ловил воздух ртом. Сердце колотилось слишком быстро, в ушах звенело. Пахло жареным мясом и мокрой золой. В горле было сухо.

— Сработало, — прохрипел я.

— Сработало, — подтвердил Алексей. Он опустил руку, проводя ладонью по лбу. — Запомни: нужно искать не силу — момент. Мы ищем окно, где баланс срывается.

— Ужасно, — сообщил попугай сипло, снова устроившись у меня на плече. — Чудовищно и ужасно. Но красиво. Полбалла за эстетику.

— Пол? — фыркнул я.

— У тебя ужасная подача, двуногий. Ты прыгаешь, как мешок с костями. Где изящество? Где линия?

Я рассмеялся, скорее от облегчения, чем от шутки. Смех вышел сухим.

— Всё только начинается, — сказал Алексей спокойно, будто повторяя правило, и кивнул вперёд. — Слышишь?

Я услышал. Где-то впереди нечто разделяло шелестящую тишину: как будто две реки, светлая и чёрная, шли рядом, касаясь границами и не смешиваясь. Разлом сам подсказывал тему следующего урока.

Мы шли на этот шелест, и чем ближе становились, тем явственнее чувствовали ровный ритм — не пульс, а столкновение. Свет и тьма спорили между собой, и спор этот отдавался в моём теле то лёгким холодом на коже, то сухой теплотой, как от лампы.

— Тебе повезло, — сказал попугай с деревянной бодростью. — Сейчас будет совсем весело.

— Определись, — бросил я. — Повезло или весело?

— И то, и то. Вам обоим не повезло. Но мне — веселее.

Мы вышли на площадку — не естественную, а как будто нарисованную. Круглая, гладкая, чуть выпуклая, как блюдце, в которое кто-то налил две краски. Половина — залитая матовым светом, как утренний снег. Половина — глотавшая этот свет, вязкая, тёмная, и взгляд сам соскальзывал с неё, не желая задерживаться.

Посередине, ровно по границе, стояло существо. Оно не казалось цельным. Скорее — двуслойным. Правая половина едва светилась и сочилась тонкой серебристой дымкой; левая шумела тьмой, которой не хватало тишины. Между ними шла тонкая мерцающая линия — живая, как нерв. Я едва на неё глянул — и понял, что смотреть туда больно: взгляд залипал, как пальцы в тонкой паутине.

Существо подняло голову. И я инстинктивно понял: бить по свету — усилю тьму. Бить по тьме — усилю свет. Разорвёшь грань — и обе половины сожрут друг друга.

— Кирилл, — сказал Алексей очень тихо. — Здесь цель — не уничтожить по частям. Наша цель — граница.

— Понял.

— Не спеши. Граница дышит.

Монстр двинулся. Не шагами — скачком. От его удара воздух хлопнул, как лопнувшая плёнка. Светлая половина резанула меня по глазам холодом, тёмная — прижала к земле, будто у меня внезапно стало тело на несколько десятков килограммов тяжелее. Я отступил, вывернул корпус, избегая прямого контакта. Алексей поставил щит, но существо не применяло силу — оно всё время старалось навязать нам сражение на ином уровне.

— Он держит нас на границе, — бросил я.

— Значит, заставим его её потерять, — ответил Алексей.

Я поймал ритм. Стихии словно спорили между собой. Свет — миг. Тьма — миг. Линия дрожит — и на миг становится толще, будто насыщает шов. В этот миг можно ударить.

— Сейчас, — сказал Алексей.

Я шагнул. Усиление сработало тихо, почти без звука — как нож по ткани. Я провёл удар точно по мерцанию, по самому нерву. Монстр взвыл но я этого не услышал, лишь увидел. Тень и свет вздыбились, обе половины дёрнулись навстречу — и в месте, где я резанул, возникла рваная вмятина.

Существо качнулось, пытаясь закрыть «рану» границы. Алексей не дал: он ударил ветром не в тело — в линию, раздувая её, как огонь в затухающем костре. Шов дрогнул. Я ударил повторно — коротко, без усиления, но очень точно, в момент, когда свет вдохнул, а тьма выдохнула. Линия лопнула.

Дальше всё произошло быстро. Две половины кинулись друг на друга, как звери, разделённые прутом, который вдруг исчез. Свет начал выжигать тьму, тьма — глотать свет; их столкновение родило глухой, ненастоящий звук, от которого заболели зубы. Существо ещё успело поднять руку, как человек, который пытается прикрыть лицо, и осело — без крови, без обломков, просто как сложенная в себя тень.

Тишина ударила сильнее любого крика.

— Так, — сказал попугай после паузы. — Теперь я официально объявляю вас обоих идиотами. Но талантливыми.

— Спасибо, — выдохнул я.

Алексей кивнул, прислушиваясь к разлому.

— Запоминай. Здесь всё про «швы». И чем ближе к ядру, тем быстрее они меняются. Если мы опоздаем на долю секунды с ударом — нас просто размажет.

— Я постараюсь не опаздывать, — сказал я и понял, что сердце бьётся ровно. Не потому что не страшно. Потому что, кажется, я начал понимать музыку этого места.

Мы двинулись дальше. И разлом, как учитель, который наконец увидел в ученике зерно ума, только хмыкнул — и бросил нам следующую задачу.

Мы шли по долине, где звук не совпадал с картинкой. Трава шевелилась, но это не нарушало тишины. Ветер бил в лицо — но листья висели неподвижно. И только далёкое потрескивание складывалось в узор, похожий на скверную мелодию: удар — пауза — шёпот — вспышка. Я уже знал, что такие «партитуры» здесь означают одно: впереди очередной урок.

— Слышишь? — спросил Алексей.

— Как костёр, в который закинули электрический артефакт, — ответил я.

Попугай на плече шевельнулся.

— Никогда не понимал вашу страсть к самоубийству с комментаторской поддержкой.

Первым показался жар. Сухой, злой — как из печи, набитой смолистыми поленьями. Потом свет — резкий, белый, режущий глаза. Я прищурился и увидел, как над каменной грядой рождается пламя, и внутри пламени пробегают серебристые жилы. Они не горели. Они жили. И — искрили.

Оно поднялось. Сформировалось. И стало смотреть. Птица. Крылья широкие, как два паруса, хвост — веером, перья — из чистого огня, но каждое перо перечёркнуто тонким молниевым стержнем, по которому бежали искры. Когда она складывала крылья, всё вокруг обвивала сетка из электрических нитей. Когда расправляла — воздух пел, и волосы на руках вставали дыбом.