В какой-то момент я поймал его движение, перехватил руку и ударил кулаком в грудь. В ответ он вонзил клинок в моё предплечье. Я заорал, кровь потекла по пальцам.

— Сдавайся, — произнёс он спокойно. — Я дам тебе лёгкую смерть.

— Не люблю лёгких вариантов.

Он ухмыльнулся.

— Тогда ты будешь умирать медленно.

И с этими словами активировал амулет. Сфера света окутала его фигуру, а за ней воздух вспыхнул пламенем.

Попугай едва не взвыл:

— Великолепно! Ещё чуть-чуть — и ты будешь поджаркой с гарниром!

Я отступил, прикрываясь рукой от жара. Всё вокруг полыхало. Каменные плиты трещали, огонь лизал потолок.

Но в этот момент я почувствовал странное — будто пламя не против меня. Оно будто знало меня, слушалось. Я вытянул ладонь, не думая, и огонь дрогнул, отступил, словно узнал хозяина.

Убийца нахмурился.

— Что за трюк?

— Даже не знаю, — ответил я, чувствуя, как силы наконец возвращаются. — Но, похоже, мне начинает везти.

Он бросился снова, и бой перешёл в следующую фазу — тяжёлую, изнуряющую, ту, где решает не мастерство, а упорство. И я был готов.

Мы сошлись ещё раз, и время рассыпалось на короткие вспышки: звон металла, горячее дыхание, скольжение подошвы по сырой доске, рывок запястья — и снова звон. Он резал пространство точно, как хирург, без лишних жестов. Я отвечал упрямо, цепляясь за полсекунды, за миллиметры. Плечо горело, в сломанной руке стучал тупой молот, будто внутри кость пыталась найти себе новое место.

— Ты держишься, — сказал он, почти без интереса. — Но ты уже проиграл.

— Посмотрим, — выдохнул я, и огонь в фонаре дрогнул, как будто тоже хотел посмотреть.

Он пошёл в обман: лёгкий взмах в голову, резкий провал к корпусу. Я поймал лезвие на ребро ножа, рванул в сторону, опоздал на долю. Клинок царапнул бок — тонко, злобно. Тепло крови растеклось под плащом. Я отступил на шаг, на второй. Доска под ногой жалобно скрипнула. За спиной — пустота, где начиналась чёрная гладь залива. Ветер пах солью и дымом.

— Ещё шаг, — сказал убийца. — И ты в воде. Плавать с одной рукой — сомнительное удовольствие.

— Никто не идеален, — ответил я и, не глядя, вбил носком сапога в щель досок сгусток каменной крошки. Дерево лопнуло, «ступенька» поехала. Он инстинктивно сместил вес — этого хватило, чтобы я нырнул под руку и ушёл влево, туда, где удалось найти более устойчивый и безопасный участок.

Он не матерился, не злился — просто поправил стойку и двинулся следом, холодный, как нож после ледяной воды.

— Ты не понимаешь, что именно несёшь, — произнёс он. — И это делает тебя опасней, чем ты сам о себе думаешь.

— Охотно верю, — сказал я. — Мне бы кто объяснил — был бы благодарен.

Ответа не последовало. Вместо ответа — удар. Снизу, короткий, почти невидимый. Я успел подставить предплечье, услышал треск — кость сказала «привет». Лезвие соскользнуло, оставив на коже белую полоску, которая через миг стала красной. Зря потратили ценное зелье, кость заживёт не скоро, если я вообще выживу.

Мир на секунду стал чёрно-белым. В уши ударил гул крови. Я присел, глотнул воздух, который резанул горло холодом, и вдруг почувствовал, как что-то внутри меня — давно знакомое и упрямо молчащее — шевельнулось. Не огонь, не вода, не земля и не ветер. Не один голос, а шёпот сразу нескольких. Будто мир пытался хором объяснить мне что-то очень простое.

— Кирилл, — прошипел попугай, — если ты сейчас не чудесанёшь, то у меня будет новый спутник. А я к переменам плохо приспосабливаюсь.

— Учту, — сказал я, хотя рот был сухой, как пыль.

Я начал втягивать энергию стихий. Упрямую, плотную. Воздух стал плотнее — вязкий, звенящий; огонь в дальнем фонаре облизал стекло, вытянулся к моей ладони; камень под ногами мелко дрожал; вода за спиной шептала о тяжести и глубине. Всё это было рядом, но не подчинялось, как капризные звери, к которым подходишь с пустыми руками.

Он заметил. Впервые за всё время в его глазах мелькнула осторожность. Он чуть повёл плечом, меняя углы.

— Не советую, — сказал убийца. — То, что ты зовёшь, не твоё.

— А оно уже пришло, — ответил я сам не своим голосом.

Он ударил. Я — тоже. Мир столкнулся с миром. Казалось, что столкнулись колокола. Искры брызнули веером. Я успел ударить ногой в коленную чашечку — не сломал, лишь сместил его стойку. Он, не потеряв ритма, ответил встречным ударом рукой в грудь. Я согнулся, воздух вышел из лёгких. Вторая рука, с клинком, уже тянулась к моей шее.

Секунда.

Чуть-чуть.

— Сейчас, — прохрипел я себе. И это случилось.

Сначала — тишина. Глухая, как снег ночью. Потом — внутренний толчок, будто сердце стало на два размера больше и решило занять всё простоанство в груди. Свет в фонарях моргнул и погас. В следующее мгновение мигнул снова — белее, чем должен. Изнутри пошло тепло — не жар, нет. Нечто плавящее саму реальность. Воздух стал плотным, как вода перед грозой. В висках зашумело. Мир расплывался.

Вспышка пришла без моей команды. Я бы и не сумел приказать ей — максимум попросить. Она просто прорвалась. Свет — не золотой, не красный — блекло-белый, с легкой синевой, как ледяной огонь, развернулся пузырём. Его края прошли по складу, как нож по нитям. Пыль поднялась в воздух и замерла, как стая мошкары на закате. Пламя вывернулось, как будто кто-то выпотрошил его изнутри. Ящики, сложенные у стены, одновременно рассыпались прахом.

Ударную волну я почувствовал не только кожей — всем телом. Она прошла через меня и вышла в стену, которая начала рассыпаться. Убийцу отбросило назад, будто в него врезался таран. Он ударился плечом о ребро стеллажа, искры посыпались на вниз.

Я стоял, шатаясь, на полусогнутых ногах, и смотрел на собственные ладони. Те слегка светились, как угли. Пальцы дрожали. В горле стоял железный привкус — как будто я прикусил ржавый гвоздь.

— Красиво, — выдохнул попугай и, к моему удивлению, сказал тихо: — Жутковато.

Окружающее пространство пожирало пламя. Не бурно — глухо, сосредоточенно. Огонь лизал балки, как будто пробовал на вкус. Где-то взорвалась маленькая ампула — звонко шлёпнуло, и на доске зашипела синяя лужица.

Убийца пытался встать. Плащ на нём обуглился, обнажив оплавленный доспех. Пол-лица выглядело как чужое — блестело мокрым и тёмным. Он дёрнул плечом, нашарил нож, посмотрел на меня. В глазах мелькнула не ненависть — холодное удивление.

— Так вот почему, — сказал он хрипло. — Теперь понятно.

— Что понятно? — спросил я, хотя язык едва ворочался.

— Ты — тот, кого… — Он не договорил. Слово распалось у него в горле.

Я сделал шаг. Потом второй. На третий он попытался подняться, но ноги не послушались. Я присел на корточки рядом, взял его за запястье — кожей ощутил под пальцами ещё живое тепло — и аккуратно вынул нож из ослабевшей ладони. Клинок был тонкий, как игла. Лёгкий. Удобный. Хороший.

— Я предупреждал, — сказал я негромко. — Со мной нельзя играть.

Он молчал. Только грудь дёргалась, как меха у кузнеца.

Я ударил коротко и точно. Шея — слабое место любого человека. Кровь хлынула тёплой волной, пропитала рукав. Пар поднялся в холодном воздухе. Его глаза остались открытыми и, кажется, всё ещё смотрели на меня, только не видели.

Я поднялся, пошатываясь. Мир вокруг начал возвращать звуки: потрескивание огня, далёкие крики со стороны порта, шлепки воды. Нос щипало дымом. Раненая рука ныла, будто живая, злая.

— Пора, — сказал попугай. — Пока тут не собрались все, кому скучно по ночам.

— Пора, — согласился я. И впервые с начала боя позволил себе вдохнуть полностью. Неужели я выжил?!

Я шёл между уже тлеющих рядов и чувствовал, как на плечи оседает пепел. Надо было уйти быстро. Надо было унести с собой всё, что говорило обо мне. Но у меня был только нож — чужой, теперь мой, и кровь на рукаве, которую я никак не мог стереть.

Я остановился у двери, выглянул. На главной аллее складов уже светились несколько фонарей — люди бежали на огонь. Кто-то кричал: «Воду!». Кто-то — «Звать дозор!». Колокола ещё не били, но это дело пары минут.

— Справа провал, — сказал попугай. — Помнишь, ты же его сам сделал.

— Ага, — кивнул я, хотя говорить было больно.

Срезал путь: вдоль стены, через дворик, где сушили сети; сошёл на нижний настил, где доски были слизаны водой до серости. Пахло тиной и солью. Воздух был холоден и чист, и это казалось почти обидным на фоне того, что оставалось за спиной.

С каждой минутой становилось тяжелее — усталость не только физическая, но и моральная. Будто вместе с тем светом я вытолкнул из себя и большую часть сил. Ноги были ватными, а мысли продвигались словно через воду.

— Знаешь, — тихо сказал попугай, когда мы выбрались на тёмный переулок подальше от доков, — ты иногда напоминаешь мне очень плохой фейерверк.

— Потому что красивый?

— Потому что внезапный. И последствия — всегда такие, как будто кто-то играл со спичками на сеновале.

— Учту, — сказал я, и сам усмехнулся тому, что ещё способен усмехаться.

К колоколам я успел как раз вовремя — к их первому удару. Низкий, тяжёлый, как удар огромной ладони о камень. За ним — второй. Третий. По городу, как волну, понесло «Пожар!». Дальше — «В порту!». Где-то на площади засуетились ночные караулы.

Я выбирал улицы, где не горели фонари. Дважды пришлось прятаться, пока мимо пробегали люди с вёдрами. Один раз пришлось лечь на холодный камень за перевёрнутой телегой — мимо прошёл наряд в серых плащах. Не мои знакомые. Другие, местные. Они бежали быстро, но понуро, как бегут те, кто понимает: там, куда они бегут, их не ждут.

Кровь перестала течь, но липла к рукаву, утяжеляя ткань. Каждый шаг задевал нерв и без того поврежденной руки. Я не смотрел вниз — не хотел видеть, сколько следов оставляю на мостовой. Снега не было, но было сыро. И сырая кровь блестит ощутимее сухой.

— Домой? — спросил попугай. Голос у него был усталым.

— Домой, — ответил я.

— Ты не хочешь никому ничего рассказать? Например, Алексею.

— Хочу, — сказал я. — Завтра. Сегодня — хочу лечь. И чтобы всё это… — Я мотнул головой в сторону порта, где над домами уже поднимался дым, подсвеченный огнями. — Чтобы всё это было просто плохим сном.

Он не ответил. И это было лучшим ответом. До дома добрался неожиданно быстро — или просто не заметил дороги. В воротах было тихо. Флигель тёплый, тёмный, с запахом травяной мази и старого дерева. Влад, видимо, спал; Мария — тоже. Я аккуратно закрыл дверь, прислонился к ней лбом. Дерево было тёплым. Живым.

Снял плащ. Попробовал оторвать рукав. Рана зашипела. Я сел на край лавки и, не думая, плеснул на порез воду из кувшина. Холод обжигал, я едва не взвыл, зажал зубами край полотенца.

— Я не медик, — сказал попугай, перелетая на спинку стула, — но, на мой взгляд, ты делаешь всё неправильно.

— Предлагай варианты.

— Лечь и помалкивать. Завтра пойдёшь к магам жизни. Сегодня любая твоя активность — это подарок для твоих врагов: ты громкий, мокрый и очень заметный.

— Спасибо, — сказал я. — Я потрясён твоей заботой.

— Я просто не хочу, чтобы мой единственный поставщик еды умер по глупости.

Я перевязал руку, как смог — криво, грубо, но туго. Достал флягу с настойкой — не от боли, от лишних мыслей. Глоток оказался длиннее, чем нужно. Горло зачесалось изнутри, глаза на секунду закрылись сами.

И только тогда, когда стало тихо, по-настоящему тихо, пришли мысли. Прямые, как нож. Я убил человека. Да. Он пришёл за мной, и он был убийцей — не случайным, а профессиональным. Я защищался. Всё так. Но вспышка была не самообороной. Она была призвана мной. Она не спрашивает, готов ли я.

Если это — сила, то она мне не принадлежит. В груди поднялась та же тяжесть, что и перед вспышкой, только холодная. Я представил, как бы это выглядело в другой ситуации — в городе, на улице, в толпе, рядом с кем-то, кто мне дорог. Представил — и ощутил под пальцами дрожь. Не рук. Дома. Досок. Воздуха.

— Не начинай, — сказал попугай. — Сейчас ты начнёшь думать, а я начну волноваться.

— Я уже начал.

— Тогда думай коротко. Утром — к лекарям. Потом — к Алексею. Потом — прятать следы.

— А гильдия убийц?

— Гильдия убийц подождёт. Они умеют ждать. Это их лучшая и худшая черта.

Я кивнул, как будто он был прав по умолчанию. Лёг на лавку, не раздеваясь. Зажмурился. Внутри всё ещё звенело, как струна. Пахло дымом — моим, портовым. Мысли плыли.

— Слышишь? — спросил попугай спустя какое-то время.

— Что?

— Колокола. Всё ещё бьют.

— Слышу.

— Плохо, что слышишь. Значит, пожар большой.

— Значит, спишут на теневиков, — сказал я и понял, что говорю это не потому, что верю. Потому что хочу верить.

— Спишут, — согласился он устало. — Пока не найдут горелого убийцу и не сложат два и два.

— К тому времени я уже буду далеко.

— Охотно верю. Особенно если далёко — это два квартала и поворот налево.

— Заткнись, — сказал я мягко. И всё-таки улыбнулся.

Утро пришло без предупреждения, как это у него водится. Голова была тяжёлой, но ясной — будто кто-то вымыл её холодной водой. Рука болела. Я встал медленно — как старик, и впервые, пожалуй, оценил это ощущение. В зеркале на стене — лицо бледное, на скуле полоска, на шее тень от чужого лезвия. Воротник плаща — прожжён.

— Завтрак? — спросил попугай, будто вчерашнего вечера не было.

— Завтрак. И — к лекарю.

— И к Алексею. Он тебе, конечно, скажет, что ты идиот. Но это лучше, чем если тебе это скажут люди в чёрных капюшонах.

— Справедливо, — сказал я.

Я взял чужой нож — тонкий, хороший. Повертел в руках, спрятал за пояс. Встал в дверях, задержался на секунду, вслушиваясь. Город жил. Колокола молчали. Дым в порту ещё стоял тонкой полосой на горизонте.

Пусть думают, что это теневики, — сказал я себе. — Пусть думают, что это их война.

А сам знал: теперь это — и моя война тоже. И что бы ни горело ночью в порту, сильнее горело внутри меня. И это огонь надо было научиться сдерживать — или он сожжёт всё, что я пытаюсь защитить.

Сначала я, всё же, решил зайти к Алексею.

Он встретил меня без улыбки. Только посмотрел — от головы до пят, и задержал взгляд на перевязанной руке и полосе на шее. В его взгляде читается не только раздражение, но и вычисляющая осторожность.

— И куда ты снова залез? — спросил он ровно. — И не связано ли это со сгоревшим складлм в северном порту?

Я усмехнулся, потому что правды не проглотишь и не выдашь.

— Шёл по неосвещённому переулку. Споткнулся.

Он фыркнул.

— И упал в огонь. Логично.

— Ты же сам говорил: держись версии, которая звучит глупо, но правдоподобно.

Алексей кивнул, тяжело, как будто это был не просто совет, а приговор.

— Так и отвечай всем, кто спросит. Если спросят.

Я пожал плечами.

— Значит, пожар действительно был?

— Был. Но вот что важно: если ты сам завёл туда того убийцу — а похоже, так и было — то это снимает прямую вину с тех, у кого склад горел. Теневики не стали бы поджигать собственный товар. Для них это катастрофа, а не выгодная акция.

Я замялся. Слова ложились на нерв; не потому что не соответствовали истине, а потому что звучали как обвинение.

— Откуда ты знаешь? — выдавил я.

Алексей хмыкнул, посмотрел в сторону и ответил спокойно:

— Я не знаю всего. Но знаю устройство этих дел. Теневики считают убытки — и это для них табу. Если бы имело смысл поджечь склад, они бы сделали это так, чтобы никто не догадался; сжечь — значит потерять прибыль и лицо. А если тебя кто-то туда заводил — значит, есть тот, кто хотел, чтобы сгорело и чтобы виноватым оказался кто-то другой. Или всё же ты завёл туда убийцу?

Я молча пожал плечами. Попугай, поплыл на перилах и пробормотал:

— Сложную игру ты провернул случайно. Классика.

Алексей взглянул на меня серьёзно:

— Значит, слушай. Лекари академии — не дураки. Они сложат два плюс два и, если рассуждать логично, начнут спрашивать. Я тебя прикрою — освобожу от лекций: «боевое ранение». Но лечиться мы пойдём не к ним. Лучше — к одному, кто вне системы. Академия и теневики — слишком большие интересы. Не хотелось бы, чтобы тебя включили в число опасных и подозрительных личностей. Пока что ты лишь слабый универсал со скверным характером, как и все подростки.