Я ещё не успел отдышаться, когда над ухом раздалось:

— Ты это видел, пернатый?! — попугай сам себя перебил, хлопая крыльями так, что поднял облачко пепла. — Да я, конечно, всегда знал, что ты упрямый… но чтоб так?! Это уже из области невозможного, двуногий!

Он кружил, то приближаясь, то отлетая, будто сам боялся подлететь слишком близко.

— Ты переполнил себя до предела, тебя должно было разорвать! — тараторил он. — Но ты стоишь. Стоишь! Да что ж ты за чудовище-то такое?

Я опустил взгляд на свои руки — пальцы дрожали, на коже ещё плясали остатки разноцветных искр, но сила постепенно уходила. Вместо неё приходила тяжесть, такая, что хотелось рухнуть прямо в пепел и больше не вставать. Но я стоял.

В пепле что-то блеснуло. Я присел, осторожно разгрёб серый слой. На ладонь лёг перстень — тёмный металл, холодный, а камень в оправе разделён на шесть сегментов. Сейчас горел только один, огненно-красный.

— Ну вот, — прохрипел я. — Кажется, всё-таки не зря.

Попугай завис над плечом, наклонил голову, глядя на кольцо.

— Концентратор, — выдал он почти благоговейно. — Да это… да это же…

— Именно, — перебил я. — И он почувствовал во мне огонь.

Я сжал перстень в кулаке. В груди ещё гуляло эхо силы, но постепенно стихало. Я понимал: я смог. Это не чудо, не случайность — я дрался до конца и выжил.

И впервые за весь путь сквозь этот проклятый лабиринт я почувствовал не только усталость, но и то самое необходимое: чувство победы.

Я сжал находку сильнее. Металл кольца был холодным, будто только что вынут из снега. В камне горел один сегмент — красный, ровный, как уголь в кузнице. Остальные оставались пустыми, молчали.

Я медленно надел перстень на палец.

В тот же миг по руке пошёл жар. Не как ожог, а как будто жилы наполнили раскалённым металлом. Жар поднялся выше — в плечо, в грудь. Я едва удержался на ногах, дыхание сбилось. Казалось, перстень «проверяет», кто я.

— Ну, держись, двуногий, — выдохнул попугай, отлетев чуть дальше. — Эта штука не любит слабых.

Сначала я хотел сорвать кольцо, но понял: поздно. Оно впилось в меня, будто выросло вместе с костью. В голове мелькнуло ощущение, что кольцо «смотрит» на меня изнутри. И оценивает.

Красный сегмент камня вспыхнул ярче. Остальные шесть по-прежнему молчали, но я чувствовал их присутствие — будто пустые комнаты в доме, в которые ещё предстоит зайти.

И в этот миг я понял главное: концентратор признал только огонь. Не все мои усилия, не все жертвы — именно огонь. Он принял его, а значит, теперь это часть меня.

— Вот оно, — сказал я вслух. Голос хрипел, но в груди появилось странное спокойствие. — Это и есть мой первый шаг.

Попугай каркнул, будто смеялся, но в глазах у него была тревога:

— Первый шаг, говоришь… Смотри, чтоб не оказался последним. Концентраторы редко отпускают тех, кого выбрали.

Я сжал кулак, ощущая, как металл кольца врезается в кожу. Неважно. Пусть режет, пусть жжёт — это теперь моё.

Я выпрямился и сделал шаг из зала, оставив за спиной пепел ловца.

Я шагнул вперёд, ожидая очередную западню. Пол дрожал от остаточных вспышек силы, в висках стучало. Но вместо мрака и пепла мне в лицо пахнуло сигаретным дымом.

Я моргнул.

Передо мной раскинулся зал — небольшой, уютный даже. Полумрак, мягкий жёлтый свет ламп под потолком. Где-то гудел старый холодильник. Пахло алкоголем, табаком и жареным мясом. Не кровью, не гарью, а именно жизнью, обычной.

За стойкой — человек. Или то, что должно было выглядеть человеком. Высокий, плечистый, волосы гладко зачёсаны назад. На нём белая рубашка с закатанными рукавами, жилет и чёрный галстук, слегка ослабленный. В руках — бокал, который он протирал с таким усердием, будто в нём было будущее этого места.

— Добро пожаловать, — сказал он. Голос был низкий, спокойный, словно бармен действительно ждал посетителя, а не бойца, вырвавшегося из ловушки. — Как раз к открытию подошёл.

Я застыл, пытаясь понять, что за очередная игра. Попугай приземлился мне на плечо, чирикнул и оглядел зал.

— Ну и ну, — протянул он. — После паука, крыс и ловца… Бар. Где мой стакан рома?

Бармен поднял глаза. В них не было белков, только тёмный блеск, как поверхность пруда ночью. Но это выглядело не угрожающе, а скорее привычно.

— Хочешь — ром, хочешь — воду, — ответил он. — Но прежде чем заказывать… Давай обсудим, зачем ты вообще дошёл до этой двери.

Я медленно опустился на ближайший табурет. Ноги подламывались сами.

— Если это ещё один экзамен, — сказал я, — то я уже устал угадывать правила.

Бармен улыбнулся краем губ.

— Это не экзамен, — сказал он. — Это перерыв. Но и у перерыва есть цена.

— И какая цена? — спросил я, чувствуя, как табурет подо мной покачивается от усталости больше, чем от кривизны пола.

Бармен не поднял головы, продолжал полировать бокал до прозрачности.

— Беседа, — сказал он. — Просто разговор. Это и есть оплата.

Я усмехнулся криво: после крыс и ловца это звучало почти как издёвка.

— Лабиринту не понравилось, что абсолют прошёл испытания, — добавил хранитель ровным голосом.

— Знаешь, — сказал я, облокотившись на стойку, — мне эти испытания тоже удовольствия не принесли.

Хранитель впервые поднял взгляд. В его глазах было что-то чужое, но спокойное.

— Лабиринт хотел тебя уничтожить, — произнёс он так, будто рассказывал о погоде.

— А что изменило его желания? — спросил я, прищурившись.

Он улыбнулся краем губ, как человек, объясняющий ребёнку прописную истину.

— Подобные места ограничены правилами. А правила эти написаны теми, кто выше и сильнее любых существ, о которых ты слышал.

— И в чём заключаются правила? — уточнил я, уже чувствуя подвох.

Бармен покрутил бокал, будто внутри плавала сама мысль.

— Одно из них гласит: разломы вроде этого не могут посылать хранителей убивать неугодных. Они могут лишь направить претендента… так, чтобы он сам не дошёл до выхода.

Я хмыкнул.

— Ну, я дошёл. Несмотря на старания лабиринта. И одной пернатой сволочи.

Хранитель кивнул неторопливо:

— Да. Ты дошёл.

— Эй! — возмутился попугай, вспархивая с табурета на стойку. — Я вообще-то вёл двуногого по лучшему маршруту! Никто не виноват, что он не умеет летать.

Я не удержался и фыркнул. Даже в этой странной декорации его наглость звучала к месту.

— И что меня ждёт дальше? — спросил я, подвинув к себе бокал, хотя внутри него не было ни капли.

Хранитель чуть замялся, покрутил стекло в руках, как будто надеялся найти в отражении более удобный ответ.

— Портал, — сказал он наконец. — На поверхность.

Я прищурился. Слишком просто прозвучало.

— А чем мне грозит родство с огнём? — спросил я.

Бармен не сразу ответил. Пальцы всё так же методично водили тряпкой по стеклу, будто от этого зависела его жизнь.

— Для мага это… усиление, — проговорил он нехотя. — Стихия становится ближе, заклинания — сильнее, путь — яснее.

— А если абсолют сроднится с одной стихией? — уточнил я. — Тут наверняка свои нюансы.

На этот раз хранитель поднял глаза. Долго смотрел, будто решал, стоит ли вообще отвечать.

— Обычно? — он сделал паузу, словно смаковал слово. — Смертью. Абсолют не выносит перекоса. Если не соглашается принять одну стихию — его рвёт изнутри.

Я хмыкнул, усмехнувшись без радости.

— Замечательные перспективы, — сказал я. — Прямо подарок за все страдания.

Попугай прыснул, хлопнув крыльями:

— А я говорил, двуногий, — проговорил он, — лучше бы тебя крысы на обед приготовили, быстрее бы всё закончилось!

Я закатил глаза. Даже смерть от перегретого ядра показалась бы приятнее, чем слушать его комментарии.

— А можно ли достичь родства с остальными стихиями? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Хранитель перестал протирать бокал, но руки не убрал. Пальцы будто боялись остаться без дела.

— Возможно, — коротко сказал он.

— И как? — я подался вперёд, понимая, что именно сейчас он обязан отвечать.

Он чуть заметно скривил губы, словно сам не рад своим словам:

— Нужно добыть ядра стихий.

Я на секунду замолчал. Эти легенды мне приходилось слышать ещё в детстве: такие ядра держат в себе саму суть первоосновы. За ними охотятся только безумцы. Даже архимаги не всегда возвращались.

— Тогда как мне удалось получить родство с огнём без всякого ядра? — спросил я медленно, будто проверяя его на противоречиях.

Хранитель выдержал паузу, потом отвёл взгляд.

— Лабиринт помог, — сказал он наконец.

Внутри у меня всё похолодело. «Помог» — слово звучало как насмешка. Я понял, что это не дар и не случайность. Это был инструмент. Способ сделать из меня кривое зеркало, сожрать изнутри и вычеркнуть из игры.

— Значит, не помощь, — сказал я, уже не спрашивая. — А попытка уничтожить.

Хранитель не ответил. Только продолжил крутить бокал, и от этого жеста захотелось ударить его по рукам.

— Чем же абсолюты так мешают создателям разломов? — спросил я.

Хранитель наконец поднял взгляд. Его глаза не выражали ни раздражения, ни сочувствия — лишь ту самую пустоту, с которой говорят люди, привыкшие повторять чужие приказы.

— Абсолюты могут закрывать разломы, — произнёс он негромко.

Я напрягся.

— Закрывать? Как?

На этот раз он позволил себе тонкую улыбку, скорее жест мышц, чем эмоцию.

— Лимит вопросов исчерпан. — Он поставил бокал на стойку, развернулся и легко щёлкнул пальцами. — Портал уже активирован. Через пять минут ты сможешь покинуть лабиринт.

В воздухе за его спиной проступил серебристый овал, постепенно наливаясь светом. Я хотел сказать ещё что-то, но понимал — разговор окончен. Слова врезались в голову: абсолюты могут закрывать разломы. И судя по всему речь совсем не о малых нарывах, что периодически появляются в каждом баронстве.

Неужели это всё?

Мысль вертелась в голове, пока я смотрел на овал портала, сияющий за спиной хранителя. Слишком просто, слишком резко. Сначала крысы, пауки, двойники, ловец — всё, что пыталось разорвать меня на куски. И вот теперь — «пять минут, и можешь уходить». Даже не верилось, что испытание закончилось. В груди копилась злость: если это и был экзамен, то он скорее походил на изощрённую пытку.

— Ну что, двуногий, — подал голос пернатый, зависший у плеча. — Пора отправляться в светлое будущее. Или хотя бы туда, где свет фонарей не пахнет тухлой шерстью.

Я хмыкнул.

— Ты бы хоть раз промолчал.

— И лишить тебя последнего развлечения? Ни за что. — Голос попугая сочился ехидством. — Идёшь ты туда, где ждут экзаменаторы, готовые сказать: «Поздравляем, вы почти сдохли, но зато теперь студент!»

Я шагнул в свет.

Мгновение — и холодный ветер ударил в лицо. Я моргнул. Небо над головой было глубоким, ночным. Вокруг — каменные плиты площади. Тишина. Ни толпы, ни жюри, ни комиссий, ни даже сторожа. Только звёзды и пустые окна Академии вдали.

Я сделал ещё шаг, ноги дрожали от усталости, но тело слушалось. И вдруг за спиной портал дрогнул. Сияние пошло рябью, будто в озеро бросили камень. На миг мне показалось, что он взорвётся.

— Да чтоб тебя, — донеслось оттуда, и следом, ворча и маша крыльями, вылетела знакомая пёстрая фигура. Попугай, как ни в чём не бывало, хлопнул себя по перьям, стряхивая остатки света, и приземлился на ближайшую колонну.

— Едва успел. Этот твой выход чуть не хлопнулся прямо у меня под хвостом. — Он глянул на меня с обиженным видом. — Я тебе что, бесплатное приложение? Вечно бегу следом.

Я выдохнул, прикрыл глаза и впервые за долгое время позволил себе расслабить плечи. Испытание закончилось. Но почему-то внутри было ясно: это только начало.

Первым делом я поднял голову и окинул взглядом площадь.

Широкие каменные плиты, гладкие и ровные, блестели в свете луны. Вдалеке чернели шпили Академии, величественные, холодные, как всегда. Только вот — никого. Ни учеников, ни наставников, ни охраны. Пустота.

Ну конечно.

Меня здесь никто и не ждал. Видимо, давно вычеркнули из списков. Может, посчитали, что я сгнил в кишках лабиринта или растворился в паучьей жиже. И, если честно, я бы их не осудил. Слишком уж долго это всё длилось. Там, под землёй, дни и ночи смешались в один сплошной кошмар, и времени как будто вовсе не существовало. Интересно, сколько прошло здесь? Пара дней? Неделя? Больше?

Я тяжело вздохнул и опустился на ступени у портала. Камень был прохладным, и это ощущение, простое и ясное, пробило меня сильнее всех заклинаний, что я видел там. Настоящий воздух, настоящая ночь. Но идти куда-то сейчас не хотелось. Ни шагу.

Сил не осталось даже на мысли о том, чтобы искать еду или кров. Всё тело кричало только одно: остановись.

— Ну и вид у тебя, двуногий, — раздалось сверху. Попугай перелетел на фонарь и уставился на меня, склонив голову. — Словно вернулся с собственной похоронной процессии.

— Угу, — только и выдавил я. — Туда-сюда слетал.

Он фыркнул, но дальше не язвил. Наверное, даже ему было ясно: ещё одно слово — и я его прихлопну прямо тут, на площади.

Я откинулся назад, упёрся локтями в холодный камень и закрыл глаза. Город спал. Академия тоже. А я впервые за все эти дни позволил себе просто ничего не делать.

Я закрыл глаза, и усталость накатила мгновенно, словно только этого и ждала.

Сон пришёл рваный, обрывками. Мне снилась та же площадь, но из трещин между плитами ползли паучьи лапы, а башни Академии растягивались в бесконечные коридоры лабиринта. В окнах горели чёрные глаза моего двойника, а где-то внизу шептал хранитель, протирая свой вечный бокал.

Я пытался идти к свету, к вратам Академии, но каждый шаг возвращал меня на то же место.

Там, где на фонаре сидела тень с крыльями.

Я дёрнулся и проснулся. Ночь была всё той же. Луна висела надо мной, камень под спиной был холоден, а попугай всё так же сидел рядом, нахохлившись, будто и не думал исчезать.

И какого, спрашивается, чёрта он за мной увязался?

Я поднял глаза. Небо всё такое же тёмное, холодные башни Академии будто подпирать хотели звёзды. Рядом на ступеньках сидел попугай и, кажется, подремывал — крылья чуть прижаты, голова уткнулась в грудь.

— Чего ты вообще забыл на этой стороне? — спросил я, хрипловато, едва ворочая языком. — Зачем полез за мной?

Он встрепенулся, поднял голову и посмотрел так, будто вопрос был глупее некуда.

— Когда ты уходил, до меня внезапно дошло, — сказал он с видом великого мыслителя, — что двуногий без меня точно сдохнет в первый же день. У тебя ведь редкий талант влипать во всё подряд.

Я хмыкнул.

— И чем же ты мне поможешь?

— Элементарно, — попугай расправил крылья, будто готовился к важной речи. — Одним своим присутствием я приношу удачу.

Я посмотрел на него и не удержался от короткого смешка.

— Удачу, говоришь? Из-за твоей «помощи» я в лабиринте едва не погиб… — я замолчал, пытаясь вспомнить, сколько раз именно, но махнул рукой. — Да много раз чуть не погиб.

— Но ведь не погиб же! — отрезал он, нахохлившись. — А без меня бы точно сдох.

Я уставился в ночь и невольно усмехнулся уголком губ. Может, и правда — с ним хоть не так скучно.

Я просидел на ступенях ещё какое-то время, прислушиваясь к ночи. Площадь молчала. Только ветер возился в верхушках башен и звякал в пустых оконных рамах. Чем дольше я сидел, тем сильнее хотелось не вставать. Просто закрыть глаза и провалиться в сон, пусть даже прямо здесь, на камне.

Но сон был опаснее любого ловца. Я знал это по ощущениям: стоит отключиться — и вряд ли проснусь в том виде, в каком сел.

— Ну? — протянул попугай. — Собрался здесь корни пустить? Или всё-таки проверим, где мы вылезли?

Я промолчал.

— Двуногий, — продолжил он уже более серьёзно, — если это академия, то надо убедиться. А если нет — тем более. Ты же не хочешь обнаружить утром, что сидишь у входа в очередной капкан.

Я поднялся с трудом, ноги налились свинцом. Каждый шаг отдавался в коленях. Броня скрипела, напоминая, что и она на грани. Но стоять на месте было ещё тяжелее, чем двигаться.

— Ладно, — выдохнул я. — Ты прав, лучше залезть в этот капкан среди ночи.

Попугай взмахнул крыльями, перелетел чуть вперёд и устроился на чугунном фонаре.

— Вот и молодец. Я уж думал, буду караулить твой труп, а это неинтересно.

Я усмехнулся криво.