Мы двинулись вдоль площади. Камни под ногами были влажные, будто недавно прошёл дождь, хотя небо чистое. От стен тянуло сыростью. Каждое здание выглядело так, будто застывало в ожидании: острые крыши, закрытые ставни, редкие факелы вдоль дорожек, которые горели вполсилы.

Шаги отдавались эхом, и это было страннее всего. Лабиринт гудел, ревел, пугал — а здесь тишина, как будто сам мир задержал дыхание.

Я поймал себя на мысли: да, устал так, что падаю. Но сидеть и ждать ещё хуже. Всё внутри знало: если упущу момент, дальше будет только хуже. Академия могла стать и опорой, и ловушкой. Но если я не проверю сам, так и останусь дураком, который вышел из портала и сел ждать милости.

— Скажи честно, — спросил я, больше для себя. — Мы вообще на поверхности?

Попугай покосился сбоку, глаза его блеснули в тусклом свете.

— А тебе что, не всё равно?

— Нет, не всё равно, — отрезал я. — Если снова под землёй, значит, всё зря.

Он пожал крыльями.

— Воздух пахнет иначе. Значит, да. Ты наверху. Но вот понравится ли тебе то, что найдёшь здесь… посмотрим.

Я кивнул и сделал ещё шаг. Каждый новый метр казался выбором. Лечь и сдаться было проще. Но когда мы выбирали простой путь?

Я вышел за пределы площади и впервые смог оглядеться по-настоящему. Если это и была Академия, то, пожалуй, её строили не только ради учёных книг и тихих лекций. Здания росли стеной, вытесывая из камня целый мир. Фасады — строгие, тяжёлые, с колоннами и щитами, на которых латунные грифоны сверкали тусклым светом. Магия в фонарях мерцала так лениво, будто их заправляли не для людей, а чтобы духи не забывали, где здесь улица.

Площадь тянулась в сад. В центре журчал фонтан — вода едва слышно стекала по чёрному мрамору. В прохладном воздухе от неё шёл туман, цеплялся за сапоги и оставлял на коже липкую росу. Ветер поднимал эту вуаль, и казалось, будто туман нарочно скрывает трещины на плитах и следы реставрации на старых стенах. Я провёл рукой по камню — на ощупь шероховатый, с зазубринами, будто здесь тоже били, рвали, ломали.

— Для места знаний тут слишком много складов с тайнами, — пробормотал попугай, усевшись на ближайший фонарь. Металл под ним дрожал, но птице было всё равно. — Смотри: у каждого окна решётка, у каждого входа дверь с замком. Это тебе не библиотека, а тюрьма с подсветкой.

Я хмыкнул. В его словах было слишком много правды.

Дальше по аллее стояли лавочки. Деревянные, с выщербленными досками, на которых явно кто-то коротал вечера. Листья шуршали под ногами, и каждый звук казался слишком громким. Академия будто жила, но дышала тишиной. Не пустой, а насыщенной. Каждый шаг отдавался так, будто он должен был быть услышан кем-то невидимым.

По бокам возвышались статуи. Люди, маги, герои? Глаза у них были выдолблены глубже и подсвечены изнутри мягким светом, так что казалось, будто они смотрят прямо на тебя. Смотришь на одну — видишь, как другая уже следит сбоку. Я поймал себя на мысли: лабиринт хотя бы нападал открыто. Здесь — ты никогда не знаешь, кто и зачем прячет взгляд за этим камнем.

Шаги. Где-то вдалеке щёлкнул каблук, потом ещё один. Из-за угла вышли двое охранников в длинных тёмных плащах. Фонари отражались на их латунных нагрудниках, свисток на груди блестел, как клык. Они прошли мимо, не заметив меня — или сделали вид, что не заметили. Слово «патруль» здесь звучало слишком официально. Я бы назвал это «караулить, чтобы никто лишний не видел лишнего».

Попугай наклонил голову.

— Красиво, конечно. Но как по мне, если уж ставить фонари, то ярче. Тут каждый угол будто ждёт, чтобы в нём что-то притаилось.

— Может, так и надо, — ответил я. — Пусть студенты привыкают.

Я сам не понял, зачем сказал это. Наверное, потому, что знал: привыкнуть можно ко всему, даже к смерти, даже к тому, что тебя жрут заживо. После паука и крыс меня сложно было впечатлить фасадом или фонтаном. Красота здесь была — но она ощущалась как витрина, за которой скрывалось что-то куда более тяжёлое.

Я прошёл мимо библиотеки. Огромный фасад, окна под арками, резные таблички с древними символами. В воздухе висел запах старой бумаги и пыли, даже несмотря на то что двери были закрыты. Я почти слышал шорох страниц. И одновременно — хруст костей, потому что теперь любая библиотека у меня ассоциировалась не с книгами, а с очередной ловушкой.

Я поднял голову к звёздам. Они были видны между крышами. Настоящие, холодные. Я вдохнул и понял: да, я на поверхности. Но было ощущение, что Академия не пустила меня к небу, а поставила между мной и звёздами решётку из собственных башен.

Попугай прыснул.

— Ну что, нравится твой новый дом?

— Если это дом, — пробормотал я, — то он смотрит на своих жильцов, как надзиратель на заключённых.

Я сделал ещё шаг. Камни под ногами были мокрые, и в отражении фонарей они казались тёмной водой. В голове бился простой вопрос: стоило ли мне вообще сюда приходить?

Я почти обогнул библиотеку, когда заметил: впереди, в арке между двумя корпусами, дрожит свет — не фонарь, а фонарь, прикрытый тканью. Слишком осторожный свет. Я прижался к стене и затаился.

В полутени стояли четверо. Двое в плащах, один в рабочей куртке и четвёртый — не из простых: прямая спина, спокойные движения, голос тихий, но остальные слушали его, не перебивая.

— Цена та же, — сказал он. — Но партия крупнее.

Другой откинул крышку бочки. В нос ударил сладковатый, приторный запах, с горькой примесью. Внутри плескалась густая тёмная жидкость.

— Магарыч, — пробормотал один. — Свежее?

— Свежее, — отрезал тот, что в куртке. — Гильдия знает своё дело.

Попугай тихо зашевелился у меня на плече, перья зашуршали. Голос его звучал непривычно серьёзно:

— Эти ребята играют с огнём.

Я молчал.

— А как с охраной? — спросил один из покупателей.

Главный усмехнулся:

— С охраной всё решено. Те, кто с нами, получают долю. Остальные просто закрывают глаза.

— А если кто-то начнёт болтать? — другой нахмурился.

— Тогда он исчезнет, — ответил главный. Просто и спокойно, будто говорил не о человеке, а о лишнем мешке картошки.

Кулаки сами сжались. Сообщить? Поднять тревогу? Но как? Моё имя в Академии ещё даже не знают. Скажи я сейчас охране — и кто окажется крайним? Я, тот, кто вылез из портала. А этих — заменят другими.

Промолчать? Значит закрыть глаза на отраву, которую тащат в самое сердце империи. Академия должна быть оплотом знаний, а я вижу, как здесь торгуют смертью, словно фруктами на базаре. И снова эта гильдия, она не исчезнет из поля зрения, пока её не уничтожить.

Попугай хмыкнул:

— Ну, двуногий, хочешь сыграть в героя — иди туда. Только учти: твоя жизнь станет очень короткой.

Я остался на месте. Вгляделся в лица. И узнал одно из них. Чётко, без сомнений. Это был преподаватель — портреты их висели на доске в зале для поступающих.

Холод прокатился по спине. Корень глубже, чем я думал. Здесь не только торговцы, здесь сами хранители знаний держат кувшин с ядом.

Я втянул воздух, запоминая всё: лица, голоса, интонации. Это пригодится. Сейчас — не время. Сейчас я слишком слаб и, к тому же, чужак. Любая попытка вмешаться закончится тем, что меня уберут ещё до первого занятия.

Сделка завершилась быстро. Бочки снова накрыли, фонарь задушили. Трое ушли вглубь арки, четвёртый растворился в тени.

Я оторвался от стены библиотеки и сделал шаг назад, стараясь не скрипнуть подошвой по камню. Ночной воздух был влажным, пах чем-то прелым и холодным, но после подземелий и ловушки паука он казался почти чистым. За углом оставались шёпот и звон монет — чужая сделка, в которую я не полез. А ведь пальцы чесались: выдернуть клинок и показать этим торговцам, что такое «честная смерть». Но разум бил по вискам: не время. Здесь, наверху, я чужак, и если меня поймают возле бочек с магарычом — сильно разбираться никто не будет.

Шёл медленно, будто по зыбкой тропе. Доспех тянул плечи вниз, каждый шаг отзывался болью в боку. Я ловил себя на том, что больше боюсь не врагов, а случайного свидетеля: патрульного, студента, какого-нибудь ночного библиотекаря. Один взгляд — и всё, придётся оправдываться, почему я брожу по академии в таком виде. Скажи, что вышел из портала? А если в Академии уже списали меня в «погибших»? Кто поверит оборванцу? А именно таким я сейчас и выглядел.

Попугай летел сбоку, почти касаясь крыльями стены. Не шутил — только покашливал, будто боялся, что даже его смешок разбудит весь двор. Наконец прошептал:

— Ещё шаг — и ты преступник. Но кого это волнует? Тут каждый второй двуногий что-то нарушает.

Я дернул щекой, но не ответил. Он не понимал — или понимал слишком хорошо. Если меня заметят, всё закончится, прежде чем начнётся. Академия не потерпит «лишнего» свидетеля.

Коридоры между зданиями оказались длиннее, чем я помнил. На стенах горели фонари, подпитанные слабой магией — ровное свечение, будто в воздухе плавали обрывки лунного света. Иногда фонарь трещал, и тогда на секунду темнота резала глаза. Я прятался в эти провалы, двигался от тени к тени.

Наконец показалась площадь с порталом. Я остановился на краю и огляделся. Пусто. Только затухающие волны на камнях, где недавно погасла воронка. Они светились бледным сиреневым, переливались, будто вода уходит вглубь. Звук тоже оставался — тихий гул, как в церкви после хора.

Я вышел на середину площади и опустился на ближайшую лавку. Тяжело — будто вся броня вросла в тело. Дерево подо мной скрипнуло, и на миг показалось, что даже оно против меня.

Сидеть было хуже, чем идти. В движении хоть казалось, что я держу себя в руках, а теперь каждая мышца кричала. Колени дрожали, пальцы не слушались. На подбородке — корка запёкшейся крови, я стёр её рукавом, но стало только хуже.

«Кто меня ждёт?» — спросил я себя. Ответ был очевиден: никто. Академия давно списала меня со счетов. В лабиринте дни текли иначе, но здесь, на поверхности, мог пройти месяц или год. И если даже портал вывел меня туда, куда нужно, что изменилось? Перед ними я всё равно чужой.

Вспомнился отец. Его слова: «Не поступишь — женю. Баронесса, глушь, тихая старость». Я даже увидел её лицо — какое-нибудь равнодушное, с узкой улыбкой. Сиди потом в имении и дели зерно с управляющим. Прекрасная перспектива. Смерть у паука показалась бы честнее.

Попугай плюхнулся рядом, поёрзал и сказал почти ласково:

— Ну вот и лавочка. Теперь можешь делать вид, что устал, а я буду делать вид, что охраняю.

Я усмехнулся. Впервые за всё время он не язвил. Даже забота слышалась. И от этого стало тревожнее.

Площадь встретила меня пустотой. Камень ещё хранил следы портала: переливчатые волны то сходились, то расходились, будто поверхность воды. Гул постепенно стихал, но не до конца — оставался в ушах и в груди, как эхо боя. Казалось, я всё ещё там, внизу.

Я прошёл несколько шагов и выбрал лавку у края. Сел тяжело — доспех вдавился в плечи, спина ныла, рана под ключицей отозвалась тупой болью. В груди всё ещё скрипели рёбра, будто каждый вдох делался через ржавое железо.

Закрыл глаза — и в темноте сразу ожила паутина, липкая, обволакивающая; услышался визг крыс и треск магии. Академия была здесь, фонари светили, но тело упрямо отказывалось верить, что всё закончилось.

Попугай устроился рядом, на спинке лавки. Для него это редкость — сидеть спокойно. Крылья дрожали, но он молчал. И именно это молчание было тяжелее его издёвок.

«Это конец?» — мелькнуло. Я вернулся, но победа не ощущалась. Ни торжества, ни облегчения — только пустота и усталость. Академия ждала свежих студентов, полных сил и амбиций. А получила меня — поломанного, в грязном доспехе, в крови и дрожащими руками.

Я провёл ладонью по лицу, почувствовал стянувшуюся корку. Пахло железом и гарью. Смешно: здесь тишина, ровные плиты, фонари в порядке, а я — словно занёс сюда кусок подземелья.

Гул портала стих окончательно. Тишина легла на площадь, и каждый мой вдох казался слишком громким. Стоило прикрыть глаза — и казалось, что шаги где-то рядом. Но никого не было. Лишь я и этот назойливый пернатый.

— Ну что, — пробормотал попугай, не глядя на меня. — Теперь у тебя есть лавка и ночь. Прекрасный набор, чтобы сойти с ума.

Я усмехнулся сквозь усталость и не ответил.

Даже сидя в академии, я всё ещё оставался в лабиринте.

Хорошо, что блокираторов больше нет. Я поймал себя на этой мысли и почти усмехнулся: странно радоваться пустяку вроде того, что с рук сняли железные обручи. Но память о холоде, который они впивались в запястья, ещё слишком свежа. Казалось, они оставили след не только на коже, но и где-то глубже, в костях.

Я вытянул ноги и вдохнул воздух ночи. Здесь пахло иначе, чем в лабиринте. Там всегда был запах гнили, сырости, чьих-то лап и дыхания. Здесь же — холодный камень, сухая пыль, слабый дымок от факелов. Даже магия портала, ещё не до конца рассеявшаяся, отдавалась лёгким щекочущим привкусом на языке. Звук портала постепенно стихал — низкое эхо уходило вдаль, будто закрывалась дверь в чужой мир.

Я прикрыл глаза. В груди по-прежнему горело, но это был не жар боя, а усталость. Та, что просачивается в каждую жилу и делает мышцы чужими. Сидеть было легче, чем дышать.

И всё же мысли не отпускали. Я прошёл лабиринт, но испытания будто остались во мне. Я всё ещё слышал визг крыс, чувствовал липкость паутины, видел черноту глаз своего двойника. Даже здесь, в академии, казалось, что стоит моргнуть — и всё это вернётся.

Академия… Я сжал пальцы и посмотрел на высокие силуэты зданий, тёмные башни, едва подсвеченные лунным светом. Сколько я слышал о ней. Место, где рождаются архимаги, где собираются лучшие умы империи. Символ знаний и силы. Но теперь я знал: и здесь хватает гнили. Я своими глазами видел сделку с магарычем у самой библиотеки. И если такие вещи происходят в сердце «священной крепости знаний», то чему мне тут учиться? Прятать следы? Улыбаться и закрывать глаза?

Я усмехнулся, но в этой усмешке не было веселья.

И всё же — где ещё искать ответы?

Где, если не здесь, можно узнать, как выжить абсолюту?

Я поднял руку к лицу, разглядел пальцы. Вроде те же самые. Но внутри — огонь. Я чувствовал его даже сейчас: лёгкое дрожание, искра под кожей. Родство. Подарок лабиринта, который на деле оказался приговором.

«Родство с одной стихией для абсолюта — обычно смерть». Я вспомнил слова хранителя и сжал кулаки. Сколько у меня осталось? Неделя? Месяц? Год? Я не знал. Никто не знал. Даже этот пернатый гад не знал.

Я слышал легенды о ядрах стихий. О вечных кристаллах, рождающихся в сердцах чудовищ. Говорили, что их добывали только безумцы, и почти все они погибли. Монстры, на которых не решались охотиться даже архимаги. И вот теперь — я. Абсолют, который не может позволить себе роскошь выбора.

Может, стоило бы смириться? Сосредоточиться только на огне. Стать магом одной стихии, как предлагал ловец. Да и правда: принять огонь, спалить к чёрту всех врагов, теневые гильдии, магарыч, да хоть саму академию вместе с её тайнами.

Я хмыкнул. Звучало заманчиво. Но это был бы конец. Огонь не дал бы мне жить, он бы сожрал меня до конца.

Я перевёл взгляд на тёмное небо. Лучше рискнуть и искать ядра стихий, даже если на это уйдёт вся жизнь. Лучше погибнуть в пути, чем ждать, пока огонь сам разорвёт меня изнутри.

Рядом, на фонарном столбе, опустился попугай. Он молчал какое-то время, просто наблюдал. Потом сказал:

— Ну что, двуногий, философствуешь? Думаешь, тут найдёшь ответы?

— Думаю, — выдохнул я. — А что мне остаётся?

Он ухмыльнулся, но без обычной язвительности:

— Тебе остаётся ждать, пока загоришься. Красиво будет. Фейерверк такой, что вся Академия сбежится.

— Спасибо, пернатый, — я покачал головой. — Успокоил.

И всё же в этих словах была правда. Я сидел на площади, среди башен, и понимал: выбора нет. Если я хочу выжить — придётся идти дальше. Пусть даже Академия окажется ловушкой. Пусть даже никто до меня не смог добыть ядра.

Я не сдамся.

Я закрыл глаза, вдохнул прохладу ночи и позволил себе ещё немного тишины. Завтра всё начнётся снова.

Ночь, наконец, отступила. Я заметил это не сразу — слишком привык к темноте лабиринта и к её липкому давлению. Но стоило моргнуть, и стало ясно: на площадь меняет цвет. Сначала серый, почти неощутимый, потом — золотой отблеск, тонкой полоской скользнувший по крыше одной из башен.

Фонтан посередине площади затянуло туманом. Вода поднималась тонкими нитями пара и казалась призрачным дымом, который то собирался в сгустки, то рассыпался в утренний воздух. Камень под ногами медленно прогревался, и от него поднималось лёгкое дыхание сырости. Вдоль аллей фонари ещё горели, но их свет уже был ненужным — блеклым, словно сама ночь стеснялась уходить.

Я смотрел на это и чувствовал странное: красиво. Слишком красиво. Но не для меня. Слишком много всего видел, чтобы подобные картины могли тронуть. Красота не греет, когда внутри осталась только усталость и привкус крови.

На крышах зажглись новые отблески, окна библиотечного корпуса вспыхнули золотым, словно кто-то зажёг огонь изнутри. Я вдохнул — воздух стал мягче, свободнее. Но для меня это было всего лишь сигналом: новый день, новые проблемы.

— Какая прелесть, — пробормотал надо ухом знакомый голос. Попугай устроился на фонарном столбе и тряхнул крыльями, сбрасывая последние капли ночной влаги. — Двуногие встают, чтобы снова травить себя и друг друга. Вечно бегают, жрут, пьют своё пойло. Если бы мой народ пришёл сюда, мы бы взяли власть за неделю.

Я криво усмехнулся, глядя на то, как солнечные лучи золотят его пёстрые перья.

— Одна пернатая сволочь умом не блещет, — сказал я, не поднимая голоса. — Но не забывает напомнить, что из неё выйдет отличный куриный бульон.

Попугай фыркнул, возмущённо затрещал клювом, но ничего не ответил. А я просто откинулся на спинку лавки и позволил себе впервые за всё это время расслабиться хотя бы на вдох.

Площадь медленно оживала. Сначала тишину прорезал скрип дверей на дальнем крыле, затем послышались первые шаги — лёгкие, сонные, неуверенные. Кто-то тащил под мышкой стопку книг, обвязанных ремнём. Другой, зевая, прижимал к груди кружку с паром. Третий ковылял с сумкой, которая была явно тяжелее его самого.

Они сходились к фонтану, к библиотеке, расходились по аллеям. Сонные фигуры, привычные к этому распорядку. Академия просыпалась, и в её ритме не было места случайным людям.

Но взгляд любого, кто проходил мимо, обязательно останавливался на мне.

Я сидел на лавке, тяжело опершись локтями о колени, и не пытался выглядеть иначе. Доспех был в трещинах, швы дымились копотью, от плеча тянуло тупой болью. Волосы сбились в грязные пряди, лицо, скорее всего, походило на карту синяков и засохшей крови.

На фоне аккуратных студентов я выглядел чужаком. Не «учеником», а кем-то, кто забрёл сюда по ошибке из другой, куда более грязной войны.

— Смотри, — донёсся шёпот от группы парней. — Это кто?

— Похоже на участника испытаний, — отозвалась девчонка в мантии, придерживая на плече сумку.

— Но они же не возвращаются такими… — сомнение в голосе прозвучало сильнее страха.

Я не поднял головы. Пусть думают, что хотят.

Ещё несколько фигур прошли мимо. Шёпот множился, цеплялся, словно рой ос. «Кто это?» — «Откуда он?» — «Не может быть, что…»

Я просто сидел. Будто меня здесь и правда не должно было быть.

Попугай на спинке лавки склонил голову и хмыкнул:

— Вид у тебя, двуногий, как у статуи, которую забыли вовремя убрать. Может, так и просидишь до обеда?

Я не ответил.

Среди сонных лиц и перешёптываний вдруг раздался резкий возглас:

— Кирилл?!

Я поднял голову. Из группы студентов, собравшихся у фонтана, вырвался знакомый силуэт. Киря. Мальчишка, вечно торопящийся, с вихром волос, который никак не приглаживался, и глазами, в которых всегда было больше искренности, чем осторожности.

Он замер на секунду, будто боялся, что ошибся. Но потом рванул ко мне бегом, оттолкнув сумку к груди, расплескав кофе, и даже не заметил этого.

— Ты жив! — выкрикнул он, останавливаясь в паре шагов, тяжело дыша.

Я поднялся с лавки. Доспех глухо скрипнул, тело тут же отозвалось болью, словно всё сразу решило напомнить о себе. Морщась, всё же выпрямился и ухмыльнулся краем губ.

— А ты сомневался?

Киря замер, потом коротко хохотнул, будто смущаясь собственной радости. Но глаза светились — чисто, открыто, как у ребёнка, которому вернули что-то потерянное.