Я начал дышать иначе — глубже, короче, заставляя каждую мышцу работать ровно настолько, чтобы не сгореть. Он бил изящно, я отвечал грубо. В этом и оказался смысл: я не собирался красоваться.

Двойник ударил коленом, я отступил и позволил себе врезаться в стену. Камень отозвался болью в спине, но я использовал отдачу — оттолкнулся и пошёл вперёд, плечо в плечо. Мы столкнулись, и на этот раз он качнулся сильнее, чем ожидал.

— Вот оно, — фыркнул попугай. — Используй стены, человек. Хоть какая-то польза от твоей тупой головы.

Я не слушал. Следующая связка ударов была моим ответом. Он попытался достать меня рукой сверху, я подсел, нырнул под удар и дернул его за запястье. Тело само вспомнило старый приём: рывок, разворот — и противник летит через бедро. Не получилось чисто, он удержался на ногах, но всё равно шагнул назад, словно впервые почувствовал вес моего тела.

Я не ждал. Подсечка корпусом — бедро в его колено. Он удержался, но мне удалось сбить ритм. Маленькая победа, а для меня — глоток воздуха.

Каждое движение имело цену. Пальцы сводило судорогой, доспех натирал плечо до крови, а холод от блокираторов тянулся по венам, как лёд. В глазах то и дело вспыхивали белые точки, будто кто-то бил молоточком изнутри.

— Да ты уже почти человек, — сказал попугай, голосом наполовину насмешливым, наполовину серьёзным. — Смотришься не хуже дохлого гладиатора на арене. Только у гладиатора зрители хоть хлопают, а тебе аплодировать некому.

Я сжал зубы. Сердце билось в груди рвано, как метроном, которому сбили ход. Удар за ударом мы менялись местами. Я не ждал чудес, я ждал момента.

Он снова пошёл вперёд, уверенный, что я устал. Его рука развернулась в боковом ударе, и в этот миг я собрал всё, что осталось в теле, в короткий всплеск. Не магия — просто рывок силы, звериная злость, вспышка, что длилась миг. Я вложился в удар плечом и кулаком одновременно.

Звук был глухим, как ломающееся дерево. Его корпус дрогнул, он отлетел на несколько шагов. Доспех, до этого сияющий, теперь имел вмятину на боку. А его лицо — моё лицо — впервые перестало быть идеальным. На щеке багровела ссадина, и в глазах мелькнуло удивление.

— Охо-хо, — выдохнул попугай. — Вот это да. Ты и вправду зверь.

Я стоял, тяжело дыша, вкус крови во рту стал горьким, запах металла висел в воздухе. Но я видел: он не был неуязвимым. И это было важнее, чем любая магия.

Он поднялся быстро, слишком быстро для того, кто только что получил удар, — словно падение было симуляцией. Смахнул пыль с плеча движением, в котором не было спешки. В глазах не мелькало ни злости, ни боли — только холодный интерес.

— Любопытно, — сказал он моим голосом, и впервые в нём зазвенела насмешка. — Значит, у тебя всё же есть что-то помимо жалких потуг. Но ты и правда думаешь, что сможешь повторить?

Его шаг был мягким, как скольжение ножа по воде. Я напрягся — слишком поздно. Рука двойника резанула воздух, и удар попал в грудь. Я отлетел к стене, рёбра загудели, дыхание на секунду перехватило. Он не давал передышки: новое движение — локоть в висок, нога в бедро, ладонь, летящая прямо в горло.

Я не видел ударов — я угадывал их. Инстинкт велел пригнуться, закрыться плечом, подставить локоть. И каждый раз цена росла: в голове пульсировала боль, доспех трещал, а блокираторы сжимали запястья всё сильнее.

Попугай, висящий под потолком, нервно хлопал крыльями:

— Ну давай, двуногий, танцуй! Ты ведь любишь танцы? О, этот точно был изящный!

Я почти не слышал его. В голове был только ритм. Двойник бил не спеша — но каждый удар находил цель. Техника, близкая к идеалу: контроль дистанции, баланс, переход от выпадов к блокам. Он был не просто копией — он был моей версией без ошибок.

Но и идеалы ошибаются, когда слишком уверены. Я заметил: перед каждым мощным выпадом он на долю секунды задерживает дыхание, будто собирается. Этот миг — единственное, что у меня оставалось.

Я попробовал вклиниться в ритм. Пропустил два удара, позволил ему думать, что я снова теряю концентрацию. Сделал шаг назад, согнулся, будто от боли, и в тот момент, когда он пошёл вперёд, я ударил головой в грудь. Не красиво, не по правилам, но эффективно. Он качнулся, потерял равновесие, и я вцепился в его руку, дёрнул вниз.

Раздался скрежет металла, и мой кулак встретился с его подбородком. Не так сильно, как в прошлый раз, но достаточно, чтобы он понял: я не сдамся.

— Вот это я понимаю, — хмыкнул попугай. — Силы кончаются, а ты всё равно умудряешься ломать мебель. Может, ещё и потолок обрушишь, для антуража?

Я тяжело дышал, чувствуя, как с каждым выдохом тело отказывается слушаться. Но я видел: его доспех теперь не безупречен, а лицо — уже не маска. Пусть он всё ещё держался уверенно, но чернота его глаз дрогнула, словно там пробежала тень сомнения.

Я опустился на одно колено — не от желания отдохнуть, а потому что тело решило меня не спрашивало о моих желаниях. Грудь горела, каждый вдох отдавался скрежетом в рёбрах. В ушах пульсировал пульс, и всё вместе звучало, как издевательская барабанная дробь.

Мысли сыпались острыми щепками. Всплывали лица — фрагменты дорог и ночёвок, люди, с которыми делил хлеб и кровь. Даже те, кого раньше презирал, теперь были частями пути. Они не стояли рядом, но память о них держала меня на ногах: не ради пафоса, не ради «высокой цели», а потому что если сдаться сейчас, всё прожитое станет пустым.

— Можно просто лечь, — вдруг тихо сказал попугай. Его голос лишился обычной злости; звучал почти по-человечески серьёзно. — Признать, что хватит. Никто не назовёт тебя трусом. Тут и так мало кто выживает.

Я посмотрел на него и криво улыбнулся, хотя внутри шевельнулась дрожь.

— Не сегодня, — выдавил я, голос скрежетнул. — Я ещё побарахтаюсь.

Он замолчал; крыло лишь едва шевельнулось — маленькое согласие.

Двойник стоял неподвижно, словно вырезанный из цельной плиты, но я чувствовал его предвкушение. Он не торопился; ему нравилось наблюдать, как ломается противник. В этом и крылась его ошибка.

Силой его не победить. Он быстрее, точнее, отшлифован до мельчайшей детали. Но идеал — это и слабое место: он ожидает прямого напора, честного давления. Я не собирался дарить ему предсказуемый финал.

Мне не нужно было убивать, лишь заставить замолчать — лишить контроля, выбить противника из колеи. Тогда любой удар будет иметь значение.

Я сконцентрировался на дыхании. Один — лёгкие наполнились, и сердце задергалось; два — мышцы дрожали, но слушались; три — взгляд упёрся в эти чёрные отверстия напротив и не провалился.

Я позволил себе показную слабость: слегка пошатнулся, ярко смахнул кровь с подбородка. Пусть решит, что добился целт, что сейчас можно завершить красиво.

Пернатый просчитал игру и проворчал:

— Симулируешь, двуногий… посмотрим, кто кого перехитрит.

Я не ответил. Сосредоточился. Тело натянулось как тетива; каждая мышца знала: он пойдёт — и тогда придёт мой момент.

Тишина висела тяжёлой паутиной. Мы стояли лицом к лицу — я, почти разбитый, и он, уже не столь идеальный. Под той ровностью уже дёргалась нетерпеливая струна. Я втянул воздух и почувствовал, как в груди разгорается то, что осталось от решимости.

Я чувствовал, как ноги дрожат, будто вены стали струнами, и любая нота готова сорваться. Сил оставалось мало, но внутри зудело решение: ждать дальше нельзя. Двойник смотрел на меня слишком уверенно — и эта уверенность могла задушить меня раньше удара.

Я сделал вид, что не выдержал. Пошатнулся, будто сердце наконец-то проиграло спор телу, и опустился на колено. Дыхание рвануло, плечи обвисли, словно в них и правда не осталось сил. Я позволил усталости сыграть за меня, хотя внутри собирал её в комок, как тетиву, натягиваемую до предела.

Двойник двинулся вперёд с той самой плавностью, которая всегда бесила: идеальная походка, ни спешки, ни сомнений. В его взгляде было то же, что у мясника, поднимающего нож над тушей. Он наслаждался моментом.

— Всё, — сказал он моим голосом, чужим и пустым. — Вот так ты и должен закончить. Слишком просто.

Он занёс руку, намереваясь поставить точку. Я ждал именно этого.

Всплеск. Я рванулся вперёд всем телом. Магия всё ещё молчала, но усиление уже пробудилось, хоть и не в полную силу. Кулак врезался в броню под ключицей. Раздался хруст, металл прогнулся, будто глиняная миска под молотом. Двойника отбросило на несколько шагов.

Идеальное лицо скривилось, губы дрогнули. Чёрные глаза впервые моргнули — в них мелькнуло удивление. Вмятина на доспехе резала взгляд, как трещина на зеркале, и это зрелище грело лучше любых мыслей о надежде.

Я стоял, задыхаясь, но с ощущением, что мир наконец качнулся в мою сторону.

— О-о, вот оно! — крикнул попугай, закружив в воздухе. — Я же говорил, у тебя есть зубы, двуногий! И ты ими всё-таки воспользоваться по назначению!

Двойник поднялся, провёл рукой по вмятине, словно не верил. Идеальная маска дала трещину — теперь в его улыбке была не насмешка, а злость.

— Ошибка, — сказал он низко. — Ты позволил себе надеяться.

Я сжал кулаки, чувствуя, как дрожат пальцы. Удар дал шанс, но не передышку. И если это была ошибка — она стоила каждого мгновения.

Двойник двигался неторопливо, словно смакуя каждое движение. В его походке уже не было самоуверенной лёгкости — теперь это был шаг хищника, который понял: добыча кусается. Он повёл плечами, проверил дыхание, и даже его идеальная осанка изменилась — стал чуть ниже, ближе к земле, ближе к сражению.

Я ждал нового рывка, но он не спешил. Его движения стали вывереннее, осторожнее. Не спешка, а расчет. Он будто ждал, когда я оступлюсь сам, когда силы окончательно подведут.

И вдруг вокруг него что-то дрогнуло. Сначала я решил, что глаза подвели, но нет — на миг за его спиной возникли тонкие тени, словно дубликаты рук и ног. Они повторяли его движения с крошечной задержкой, превращая каждый жест в серию, каждый шаг — в призрачный хоровод.

Попугай пискнул, закружив выше:

— Вот это уже похоже на цирк! Смотри внимательнее, двуногий, он играет отражениями. Не ведись, не каждый удар настоящий!

Но легко сказать. Когда против тебя летят сразу три копии одной атаки, трудно поверить, что одна из них — фантом.

Я ушёл вбок, чувствуя, как пол под ногами будто поддался, и врезал корпусом, стараясь оттолкнуть его. Удар прошёл сквозь одно из отражений, и лишь после этого я понял: настоящий противник уже справа. Кулак двойника зацепил ребра, воздух вышибло из груди.

Звуки стали громче — не гул боя, а шорохи, будто сама тьма по углам комнаты двигалась. Иллюзии множились, и каждая выглядела так, словно могла разорвать меня на части.

— Он блефует! — заорал попугай сверху. — Но ты, двуногий, не заметишь подвоха, пока тебя не проткнут!

Я ответил только коротким рыком. Пропускать удары я не мог, значит, приходилось держать оборону. Держал стойку, ловил его движения локтем, отталкивал ногой, а сам — искал хоть малейший признак ритма.

Пару раз удалось — я сбил его отскоком в стену, броском через бедро, но каждый раз он возвращался с новым приёмом. Иллюзии отвлекали, резали глаза, и каждая новая серия ударов приходила неожиданнее прошлой.

И вот одно из «теневых» лезвий оказалось слишком реальным. Оно прошло по плечу, прорезав ткань и кожу. Горячая кровь брызнула вниз, а в голове мгновенно звякнуло: цена за каждый пропущенный удар становится выше.

Я выдохнул, пытаясь не показать боли. Двойник улыбнулся — впервые с оттенком торжества.

И бой перешёл в новую фазу: теперь каждый шаг отдавался эхом, каждое касание могло оказаться смертельным.

Двойник двигался иначе. В его жестах появилась серьёзность, а шаги перестали быть танцем. Он встал прямо, и воздух в комнате будто сжался, потолок опустился, стены стали теснее.

— Хватит, — произнёс он моим голосом, но в нём прозвучал металл. — Честный бой был роскошью. Продолжим по-настоящему.

Я почувствовал, как пространство перед ним темнеет. Из воздуха вырастала форма — вытянутое копьё, сотканное из гулкой тьмы и тонкой серебряной каймы. Оно не сияло, но взгляд сам прилипал к нему, как к краю обрыва.

Попугай над ухом сдавленно пискнул:

— Э-э… двуногий, если не хочешь стать решетом, беги.

Бежать было некуда. Комната будто сомкнулась в круг, оставив нас двоих.

Копьё сорвалось. Удар был не стремительным — он был абсолютным, как если бы сама стена решила стать оружием. Я успел лишь рефлекторно вскинуть руки, закрываясь, не думая ни о боли, ни о последствиях.

И тут — ледяной ожог.

Оковы на запястьях вспыхнули холодным светом, треснули, словно в них прошёл ток. Внутри гулко ударило, но удар не разорвал меня — он ушёл в металл. Копьё врезалось, и блокираторы, скрипнув, проглотили магию.

Воздух взорвался тишиной.

Я стоял, задыхаясь, а напротив — впервые — мой идеальный двойник замер. Его чёрные глаза дрогнули, на лице вновь появилась трещина недоумения. Он медленно выдохнул, и я видел: впервые он почувствовал страх.

— Не может быть, — сказал он, и голос его сорвался, будто не был предназначен для этой интонации.

Попугай, повисший в воздухе, замолчал на миг, а потом заржал так, что эхо прокатилось по залу:

— Вот это номер! Двуногий, да ты только что пережил то, от чего даже боги в штаны бы наложили!

Я глянул на свои руки. Металл блокираторов почернел, на нём выступил иней, а под кожей ещё дрожали мускулы. Это не было освобождением. Магия всё ещё молчала. Но теперь я знал: эти кандалы не только лишали силы. Они могли стать щитом.

Двойник рванулся вперёд, но ритм был сломан. Я шагнул навстречу, и впервые мои удары не гасли об его идеал — они проходили, потому что он сам отступал. Кулак в лицо — хруст. Локоть в ребра — звук металла, что теряет форму. Колено в живот — и идеальная осанка ломается, сгибается, словно это обычный человек.

Каждый удар отзывался болью во мне самом, но самое главное — ломал его. В чёрных глазах мелькнула паника, и я понял — всё, он тоже знает, что это конец.

Я собрал последние силы и вбил их в один прямой удар. Его голова откинулась назад, тело качнулось, и идеальный образ раскололся, как зеркало: трещины пробежали по лицу, по доспеху, и он рассыпался серым пеплом.

В зале снова стало тихо.

— Ха! — прокричал попугай сверху. — Вот теперь я начинаю верить, что ты и правда двуногий, а не удобрение для лабиринта!

Я стоял посреди зала, дышал так, словно в груди был кузнечный мех. Ноги дрожали, ладони всё ещё сжимали воздух, будто в них оставался след двойника. Металл блокираторов жёг холодом, кожа под ними саднила. Победа? Смешное слово. Это было похоже на то, как если бы один камень чуть перевесил другой на весах.

Воздух густел, пахло ржавчиной и сгоревшей смолой. С каждой секундой казалось, что потолок давит вниз, а стены готовы сомкнуться. Я сел прямо на камень, не думая ни о позе, ни о достоинстве. Главное — не рухнуть лицом в пол.

— Вижу, всё ещё жив, — протянул попугай и покачался на воображаемом ветру. — Даже дышишь. Это почти достижение. Может, двинемся дальше? Там за поворотом наверняка ждёт что-то ещё вкусное.

Я скосил глаза, но даже на взгляд сил не хватило.

— К чёрту тебя, — прохрипел я. — Я никуда не двинусь, пока не отдышусь. Хочешь лети вперёд, найди своё «вкусное».

Попугай надулся, переступил лапками, словно подбирал слова.

— Если сядешь тут, сдохнешь. Не сразу — но камни любят ждать. Тьма тоже.

— Пусть ждут, — отрезал я. — Моё тело не машина, и я не твоя игрушка. Мне нужен перерыв.

Он фыркнул, расправил крылья.

— Ну оставайся упрямым ослом. Но учти, двуногий: у лабиринта нет понятия «пауза». Ты остановился — он идёт.

Я закрыл глаза и откинулся к стене. Слова его звучали как насмешка, но на самом деле они тревожили — я и сам чувствовал: стоило чуть расслабиться, и воздух становился тяжелее, тише, будто комната ждала, когда я окончательно ослабну. Но даже это не заставило меня подняться.