Сеть вибрировала, словно кто-то огромный всё ещё дёргал за её концы. Мне казалось, что сейчас сверху спустится новый паук — добить то, что осталось от меня. Паника грызла горло, но я зажал её в кулак. Если сдохну, то хотя бы не в коконе.

Двигался рывками. Освободил одну руку, потом другую. Каждое движение отдавало болью в спине и боку. Клинка у меня не было, только эта чёртова кость, и собственные зубы. Пришлось грызть нити. На вкус они были как сырое мясо с пылью. Меня выворачивало, приходилось делать перерывы, чтобы не задохнуться.

Сколько времени прошло — не знаю. Может, минута, может, час. В итоге я рухнул вниз, на камень. Ноги всё ещё спутаны, но хотя бы дышать стало легче. Каменный пол показался настоящим раем. Я даже позволил себе пару вдохов просто так — впервые за всё время.

Паутина всё ещё липла к коже, к доспеху, к лицу. Дёрнул ногой, разорвал часть. Подполз к стене, упёрся спиной и начал рвать остатки. Обломком лапы, локтями, зубами. С каждой новой трещиной в липких нитях возвращалось хоть какое-то ощущение свободы.

В конце я встал, качаясь, как пьяный. Под ногами валялся кусок паука — мёртвый, бесполезный. Я стоял посреди липкого круга, едва держась на ногах, но живой.

— Ну и дыра, — прошептал сам себе, вытирая рот. — Лучше бы уж крысы…

Ответа, конечно, не было. Только влажное эхо и чувство, что лабиринт снова ухмыляется где-то в глубине.

Едва выбрался из липкой паутины и сделал пару шатких шагов вперёд, как сверху раздался знакомый противный голос:

— Ну надо же! Двуногий выжил. Я уж думал, придётся искать нового подопечного. Или хотя бы косточки твои обглодать, чтоб не зря пропадали.

Поднял голову — и правда, эта летающая скотина кружила надо мной, словно и не было её несколько часов. Перья слипшиеся, хвост потрёпанный, но глаза горят — довольный, как всегда.

— Ты где, пернатый, шатался? — выдохнул я. Голос хрипел, будто по гравию. — Я тут чуть не сдох, пока твой лабиринт очередного монстра на меня не вывалил.

— А я что, нянька твоя? — попугай фыркнул, хлопнул крыльями. — Я предупреждал: сюда лучше не соваться. Но кто меня слушает? Абсолют же, умный самый. Вот и получай свои уроки.

Я сплюнул густую слюну, в которой всё ещё чувствовался сладкий привкус паутины.

— Из тебя проводник хреновый, — сказал я и опёрся о стену. — Если бы я слушал каждый твой совет, давно бы уже гнил где-нибудь на дне пропасти.

— Ну-ну, — в голосе его сквозила насмешка, но крылья дрогнули, будто он и сам нервничал. — Зато ты живой. А живой — значит, я отличный проводник. Ты не понимаешь, как повезло тебе, что именно я достался. Другой бы давно завёл в пасть побольше.

Я усмехнулся, хотя губы трескались от сухости.

— Спасибо за признание. Учту, что в следующий раз, если меня кто-то попытается сожрать, это будет не твоя вина, а меньшее зло.

Он спикировал ниже, завис в двух шагах перед лицом и, щёлкнув клювом, сказал уже тоном куда более серьёзным:

— Ты на краю, двуногий. Видно по глазам. Но дальше ещё веселее будет. Так что отдыхай пару минут. Потом двинем в финальный зал. Там тебя кое-кто ждёт.

— Кто именно? — спросил я, хотя уже догадался.

— Тот, кого ты ненавидишь сильнее всего, — хитро прищурился он. — Сам ты. Только глаза у него будут иные. Те, которых ты боишься.

Я вздохнул, присел прямо на камень и прикрыл глаза, чувствуя, как тяжесть свинцом расползается по телу.

Пернатый молчал какое-то время, но потом снова заговорил, как ни в чём не бывало:

— Ну, хоть и хреновый из меня проводник, как ты выразился, но путь я знаю. Так что не вздумай сдохнуть, пока мы не дошли. Понял?

Я кивнул, не открывая глаз.

— Понял. Но если что, я суп из тебя всё же сварю.

— Попробуй ещё! — возмутился он, хлопая крыльями так, что поднял облачко пыли.

И всё же в голосе его звучала едва заметная тревога.

Я сел на камень, разминая плечи, к которым всё ещё тянулись тугие полосы боли от паутины. Металл блокираторов холодил кожу, будто насмехался над каждым движением.

— Знаешь, пернатый, — сказал я устало, — на мне до сих пор эти чёртовы оковы. Магия глохнет, как будто её в бочку заперли.

Попугай сел на выступ рядом и скосил на меня глазом.

— Ну, это усложняет дело, — протянул он так, будто говорил о том, что у него крыло испачкалось. — Может, вернёмся к хвостатым и попросим снять? Они наверняка будут рады.

Я усмехнулся, не поднимая головы.

— Ага. Приду, поклонюсь в пояс и скажу: «Спасибо, что хотели сожрать, а теперь, будьте любезны, ключик подгоните». Ты себе это как представляешь?

Он хлопнул крыльями, подняв облачко пыли, и каркнул:

— Если ты такой умный, разбирайся сам. Я-то что, маленькая птичка.

— Может, сам слетаешь за ключом? — поднял я глаза и ухмыльнулся.

Попугай мотнул головой так резко, что перья на загривке поднялись.

— Не люблю хвостатых. Да и не отдадут они мне ничего. Даже если бы я их всех переклевал, ключа бы всё равно не нашёл.

— И то верно, — сказал я и, поднявшись, хрустнул затёкшими суставами. — Но знаешь, может, хоть они тебя на жаркое пустят. Всё больше толку, чем от пустой и бесполезной болтовни.

— Неблагодарный! — взвизгнул он, подпрыгнув. — Это я тебя из паутины морально вытаскивал!

— Вот именно — морально, — буркнул я и двинулся дальше в темноту.

Пернатый, ворча себе под клюв, полетел следом.

Я шёл вперёд, как в полусне — ноги шли ровно, а внутри всё бурлило. После паука мозг работал по инерции: мышцы ныли, от каждого вздоха жгло в груди, а одна навязчивая мысль не давала покоя — зачем. Зачем тащиться дальше, если вокруг один капкан сменяет другой? Может быть, вся эта «великая дорога» к каким-то идеалам — лишь красивая легенда, прикрывающая то, что в итоге оборачивается простой дракой или дипломатией, по итогам которой тебя ставят на стол?

Попугай молчал дольше обычного. Он метался между скал, одним лёгким движением сменял опору, и было видно: сегодня ему не до шуток. Наконец он сел на выступ, глянул на меня сверху вниз, и в его глазах блеснула какая-то железная ласка.

— Варианты, — сказал он тихо. — Можно помереть от голода в овраге; можно стать жертвой — вот так, как в той пещере; можно оказаться чьим-то обедом, например, паука. Можно вернуться к людям и прожить тихую, мягкую смерть в уюте. А можно идти дальше и попытаться выжить, рискуя, считая и поджигая мосты по мере надобности.

В голосе не было смеха — только сухая, немного раздражённая аналитика. Я фыркнул.

— Спасибо за вдохновение, — сказал я. — Прямо тонкая мотивация.

Попугай взъерошился, будто готов был сорваться в пламенную тираду, а вместо этого надул грудь и, насмешливо улыбнувшись, добавил:

— Хочешь ещё один вариант? Отказаться. Вернуться домой, где ждёт баронесса и печёные пирожки. Мягко расползшаяся жизнь. Для многих — благословение. Для тех, кто родился рычать, — похоронная песня.

Он говорил это так, словно хотел меня обидеть намеренно. И, возможно, ему это удавалось: в ответ захотелось стукнуть пернатому по клюву. Но рассудок взял верх. Вариантов действительно не было много; были только ставки, и каждая оплачивалась кровью.

Я сжал мешочек под доспехом, где спрятано золотое ядро. Почувствовал его тяжесть и подумал, что это единственный ресурс, которым могу распорядиться по-настоящему. Мысленно переложил все «если» в один долгий ряд и попросил попугая сократить экспозицию.

Он пересказал всё тем же сухим тоном: голод, жертва, паук, мягкая старость и путь вперёд. Но в голосе прозвучало немного тепла, словно он сказал: «Выбирай сам». И в этот момент мне стало ясно: он не станет нести меня на руках. Он может путать, указывать ложные развилки, даже подталкивать в пропасть — но носить не станет. Такая у него профессия.

Я представил обратный путь: то же эхо, те же стены, те же жалкие оправдания. Представил момент, когда назад уже не вернёшься. Сжечь все мосты? Лечь и ждать? Сердце отказывалось принимать капитуляцию. Каждая прожитая секунда теперь казалась ставкой на то, что где-то дальше найдётся смысл, который перевесит цену.

— Ладно, — сказал я. — Идём дальше. Только без падающих мостов — по возможности.

Пернатый выпорхнул и, делая вид, что это он ведёт, пробормотал в ответ:

— Мосты — моё ремесло. Покажу тебе два поворота, где можно здорово заплутать. Не потому что злопамятен, а чтобы не развивалось бессмысленное упрямство.

Я усмехнулся. В этом мрачном лабиринте было место абсурду: попугай, что спасал и одновременно подставлял, и человек, который, невзирая ни на что, шёл дальше. Это небольшое облегчение не сняло усталость, но сделало выбор менее бесцельным.

Мы двинулись; молчание стало иным — сконцентрированным. Мы двигались тихо, экономя силы и не привлекая лишнего внимания. Там, где пернатый тянулся к хихиканью, я настороженно прислушивался к стенам: лабиринт сам по себе иногда был музыкантом — шорохи, эхо, скрип. И я продолжаю дышать, в груди теплится мысль, которая, казалось, была готова сжечь любую преграду: если придётся, я выжгу себе дорогу наружу.

Дверь — если можно было назвать дверью то, что в одно мгновение разошлось в стороны, как растворённая завеса, — не скрипнула, не ударила о камень. Она просто исчезла, будто стена передумала быть стеной.

Я шагнул внутрь, и воздух сразу изменился. Он не пах плесенью, сыростью или гарью, как в прошлых коридорах. Здесь было другое — сухой жар, напоённый металлическим привкусом, будто я вдохнул раскалённый уголь. Свет бил со всех сторон, ровный, белёсый, не оставляющий ни единой тени. Казалось, что кто-то срезал ножницами всё лишнее — выступы, щели, складки — и отполировал камень до музейного блеска. Пол, стены и потолок сливались, как гладкая чаша.

И посреди этой чаши стоял он.

Мой двойник. Не отражение в кривом зеркале, не зыбкая иллюзия в коридоре, а явь. Идеальная, болезненно выверенная версия меня самого. Доспех — свежий, сияющий, словно только что выкованный, без единой царапины. Плащ спадает ровными складками, не тронутыми ни пылью, ни копотью. Лицо — знакомое до боли и до отвращения, но чужое: черты чуть мягче, ровнее, будто кто-то снял все мои шрамы и несовершенства, оставив только идеал. И главное — глаза. Чёрные. Не тёмные, не глубокие, а именно чёрные провалы, втягивающие свет. Я не видел в них ни отражения, ни искры. Только пустоту.

Я замер. Усталость врубилась в тело, как молот. Плечо горело от трещины в доспехе, каждое движение отзывалось ломотой в рёбрах. Блокираторы на запястьях обжигали холодом, словно куски льда впились в кожу. Я не держал оружия — клинок потерял в паутине, да и толку бы от него сейчас. Остались только пальцы, сбитые до крови, но сжатые в кулак, и тело, которое едва слушалось.

Двойник же выглядел так, будто только вышел из зала тренировок: свежий, полный сил, собранный. Он сделал лёгкий поклон — театральный, изящный, насмешливый. И заговорил моим голосом. Но это был не мой голос: в нём не было сиплости, не было усталости, не было надрыва. Только холодная, ровная уверенность.

— Ты слишком слаб, — сказал он. — Без магии, измученный. Даже жаль будет тебя убивать. Слишком просто.

Слова не просто задели. Они вонзились внутрь, потому что были правдой. Я действительно слаб. Измотан. Силы блокированы. И всё, что держало меня на ногах — упрямство.

За спиной хлопнули крылья. Попугай завис у плеча и, как всегда, нашёл момент, чтобы вставить своё.

— Ах вот оно что, — протянул он, глядя на двойника с каким-то злобным восторгом. — Твоя лучшая версия против тебя самого. Ну что, двуногий, ставки делаем? Сколько ты протянешь?

Я сжал кулаки. Ногти врезались в ладони, от усталости пальцы дрожали. Но дрожь была не от страха — от злости. Я видел перед собой врага, который был одновременно мной и не мной. Копия, доведённая до блеска, будто кто-то хотел ткнуть мне в лицо: «Вот каким ты должен быть. Вот чего тебе никогда не достичь».

Я сделал шаг вперёд. Пол под ногами был гладким и чуть пружинил, как если бы сам зал следил за каждым движением. В груди стучал тяжёлый ритм сердца, отзываясь в висках. Я понимал: магии здесь не будет. Только я и мои руки. Только тело, которое вот-вот развалится, и воля, которую пока ещё не отняли.

Двойник двинулся навстречу — плавно, без резких движений, как мастер, который знает, что победа у него в кармане. И в этот момент я почувствовал: это не просто бой. Это проверка. Проверка того, выдержу ли я смотреть на самого себя — сильнее, лучше, совершеннее — и сумею не сломаться?.

Я вдохнул глубже. Внутри всё протестовало: рёбра болели, грудь сжимала. Но выхода не было. Если я упаду здесь — это будет не смерть в бою, а признание собственной никчёмности.

— Ну давай, — выдохнул я. — Посмотрим, кто из нас настоящий.

Попугай захохотал, будто зритель на арене.

Двойник двинулся первым. Не спеша, не рывками — плавно, будто отмерял каждое движение линейкой. Его выпад не был сильным: скорее касание, прощупывание, проверка. Но от этого становилось только хуже. Удар шёл прямо в лицо, на уровне глаз, и я инстинктивно отшатнулся, чувствуя, как в воздухе просвистела ладонь, в которой была вся точность мира.

Я шагнул вбок, пытаясь поймать дистанцию. Тело слушалось через раз, ноги наливались свинцом. Но привычка держать равновесие никуда не делась. Я бросился вперёд, короткий рывок, плечом в корпус. Попал. Двойник отшатнулся, но так, будто сам позволил себе отступить. И тут же вернулся в стойку, лёгким движением руки будто вытирая моё касание.

— Скучно, — сказал он. — Ты двигаешься так, как будто всё ещё держишь меч. А у тебя его нет.

Я не ответил. Локоть — в сторону его рёбер. Он отразил, даже не глядя, разворотом корпуса. Моё предплечье отдало хрустом. В ответ — его удар, быстрый, выверенный, как молоток по наковальне. В глазах вспыхнули искры. Я едва удержался на ногах.

— Вот это музыка! — радостно пискнул попугай над головой. — Слушай, слушай: он перед сильным ударом всегда дышит короче. Видишь? Сначала пауза — потом вдох, а потом тебе в лицо.

Я вытер кровь с губы, криво усмехнувшись. Чёртов птицеголовый был прав. Двойник действительно чуть сдвигал корпус, замирал на долю секунды — и только потом бил. И если я буду ловить этот миг, то смогу хотя бы парировать.

Следующий выпад я встретил иначе. Не ушёл назад, не подставил плечо. Я провалился вниз, позволил его удару проскочить выше головы и шагнул под руку. Ладонь ткнула в его живот. Твёрдо, будто я бил по стене. Но он всё-таки качнулся.

— Ага! — выкрикнул попугай, словно фиксировал баллы. — Видел? Сработало. Один-ноль.

Я не расслабился. Двойник двигался с новой скоростью, теперь каждое его движение было на полшага быстрее. Удар в бедро, в плечо, в грудь. Я уходил, но не полностью — доспех звенел, на металле появились свежие трещины. Один удар пробил губу, кровь залила зубы, и вкус железа стал неотделимым от дыхания.

Я ловил каждое его движение глазами, искал эти микрозадержки. Иногда угадывал, иногда нет. Удары били в тело, оставляя тупую боль, ломоту. Я понимал: каждая моя реакция — плата. Каждое уклонение — монета, отданная из остатка сил.

В комнате не было шума, кроме этого боя: скрип брони, хриплое дыхание, удары. Всё остальное исчезло. Даже попугай замолк, только тяжело дышал, будто боялся спугнуть ритм.

Я начал чувствовать — да, чувствовать — его движения. Не видеть, не угадывать, а именно слышать телом. Как будто всё это уже случалось, и я просто повторял за тенью.

Он снова шагнул, выверенный, быстрый. Я успел уйти. Локоть, рывок, корпус. Впервые почувствовал: я тоже могу.