Они уже ждали.

Передо мной выстроился отряд, не стая. Первый ряд — самодельные щиты, сколоченные из досок и железных пластин. За ними — копья, длинные, хищные. Ещё дальше мерцали тетивы примитивных луков, но мне и этого хватит за глаза. Дышали ровно, глаза сверкали жёлтым светом. Не дикари — дисциплинированный, натренированный строй.

Я поднял клинок. Рука дрожала, мышцы сводило, в груди горел огонь усталости. Всё тело мелко тряслось, но позволить себе остановку значило умереть прямо здесь.

— Ну что, хвостатые, — сказал я, криво усмехнувшись, — посмотрим, сколько из вас сумеют пережить первую минуту.

«Самому бы её пережить», — ухмыльнулся я про себя и шагнул вперёд.

Щиты сомкнулись плотнее, копья рванули разом. В глазах крыс мелькнул тот самый голод, из-за которого они и притащили меня сюда. Первый выпад я встретил клинком — сталь звякнула, отозвавшись болью в запястье. Второе копьё скользнуло по доспеху, оставив жгучую царапину на боку. Третье ухватил за древко, дёрнул на себя и вытащил крысу из строя. Она взвизгнула, и я добил её коротким уколом.

Ответ был мгновенный. Ряд ожил, копья заходили чаще, щиты налегли плотнее, сжимая меня, как тиски. Доски били по клинку, в зубах звенело от каждого удара. Они действовали как единое тело, и я почувствовал, как мышцы начали сильнее дрожать под напором.

Пришлось уходить в перекат, пропуская над собой удар щита. Увернувшись, я вскочил, рубанув по щели между панелями. Лезвие вошло по самую гарду, крыса захрипела и завалилась назад. Остальные не остановились, лишь плотнее сдвинулись, пытаясь задавить массой.

Бок горел, дыхание сбивалось, руки тяжели. Но злость разгоралась сильнее усталости. Я уже не вырубал усиление — мышцы загудели, словно струны. Вместо боевого клича из моей груди вырвался рваный хрип, и я рванул вперёд. Щиты разлетелись, как гнилая перегородка. Две крысы упали под ноги, третьей я рассёк горло.

На миг воздух очистился. Но за первым рядом был второй. И третий. Их визг поднялся до звона в ушах, копья снова пошли в ход.

Я рубил, колол, отмахивался, каждая секунда тянулась, как вечность. Пот катился по лицу, ладони скользили по рукояти. В глазах уже плыло, но ноги сами держали ритм.

Главное — пережить. Минуту. Вторую. Третью.

Силы уходили вместе с каждым вдохом, но я упрямо шагал вперёд. Если и сдохну здесь, то не в их клетке и не на их празднике.

Клинок снова врезался в щит, отдача прошла до самого плеча. Я сделал шаг назад — и ноги предательски дрогнули. Мир качнулся, дыхание перехватило. Следующий удар щита я уже не удержал — меня опрокинуло на спину. Камень под лопатками встретил жёстко, воздух вышибло, а сверху уже тянулись копья.

На миг я позволил себе подумать, что можно закрыть глаза и не вставать. Всё тело горело, пальцы не слушались, кровь тянула вниз тяжёлым свинцом. Лёгкая смерть — куда проще, чем снова вставать против этого строя.

Но взгляд зацепился за их морды — вытянутые, жадные, с каплями слюны на клыках. Для них я не человек и не враг — просто мясо для ритуала. И эта мысль выдернула меня из тьмы лучше, чем любое заклинание.

Я стиснул зубы и рванулся, даже не чувствуя, как ноги сами выталкивают меня вверх. Колени дрожали, руки ныли, но я поднялся. Шагнул навстречу строю, занося клинок.

Падать нельзя. Никогда. Падение стоит дороже, чем любая рана.

Я понял это, когда увидел, как крысы колеблются, отступая на шаг от моего рывка. У них в глазах был страх — не к смерти, а к тому, кто поднимается, даже в ситуации, когда другие бы продолжили лежать.

Я ударил. Первый ряд разлетелся. Кровь брызнула на камень, визг ударил по ушам, но я уже не слышал. Я шёл вперёд.

Я шагнул назад, пытаясь хоть краем глаза заметить просвет, коридор, щель в стене — что угодно, что можно назвать выходом. Но камень стоял глухо, колонны рухнули позади, и теперь весь зал будто превратился в одну огромную клетку.

Вокруг валялись десятки тел. Шерсть пропитана кровью, морды искажены судорогой. Но на место каждой поверженной твари приходили новые. Шум множился, будто весь город поднялся и направился ко мне. Крысы рвались в бой, визжали, толкались, а их поток не кончался.

Я поймал себя на том, что в голове стучит простая мысль: выхода нет.

Силы уходили с каждым ударом. Клинок скользил в руках, ладони были в крови, своя или чужая — я уже не различал. Дыхание вырывалось хрипом, лёгкие будто вросли в рёбра.

Но я продолжал рубить. Одного за другим, каждого, кто лез слишком близко. Иногда приходилось бить кулаком или ногой, когда клинок застревал в чужом теле.

Я не знал, сколько их ещё. Десятки? Сотни? Может, весь лабиринт кишит ими, и я оказался в самом сердце их норы.

И всё же я не мог позволить себе остановиться. Даже если выхода действительно нет — я не дам им забрать меня живым.

Я не заметил, когда ноги окончательно заплелись. Удар сзади сбил дыхание, и я пошатнулся, пытаясь удержаться на ногах. Ещё шаг, и скользкая от крови и сырости плита под ногами уходит из-под контроля. Я падаю, ладонь не находит опоры. Мир вокруг рывком переворачивается.

Взгляд цепляет тёмный просвет в каменном полу — трещину, что раньше пряталась под слоем пыли и обломков. Секунду назад я сражался, думая, что хотя бы дотяну до конца этой волны. Теперь — лишь короткая мысль: а вот и финал.

Я пытаюсь закричать, но крик тонет в нарастающем, от падения, ветре. Тьма распахивается навстречу, и я лечу вниз, не в силах ни за что ухватиться.

Секунды кажутся вечностью. Каменные стены мелькают так близко, что я чувствую их холод. В какой-то миг кажется, что сейчас меня размажет о выступ. Но падение продолжается — длинное, гулкое, будто сам лабиринт решил выкинуть меня из своего нутра.

И вдруг — удар. Не камень, не смерть. Что-то мягкое и упругое встречает моё тело, прогибается, затем подбрасывает вверх, но не отпускает. Я захлёбываюсь собственным хрипом, хватая воздух рвано и беспорядочно.

Силы в тот же миг уходят окончательно. Ни мыслей, ни ярости, ни даже боли — пустота. Только тяжёлое биение сердца в груди, отдающееся гулом в висках.

Я проваливаюсь в темноту уже без сопротивления.

Сознание возвращается рывками. Сначала — гул в ушах, потом тяжесть в груди, потом странное ощущение: тело не слушается. Хочу шевельнуть рукой — ничего. Пальцы будто приросли к чему-то липкому и упругому. Ноги — то же самое.

Глаза открываются с трудом. Встречает их темнота, настолько плотная, что кажется, будто и век не поднял. Секунду я думаю, что ослеп. Паника накатывает волной: крысы всё-таки взяли меня, связали, и теперь я даже не почувствую, как они станут меня резать или тащить на жертвенный камень.

Я дёргаюсь всем телом, но выходит жалкая судорога. Воздух тяжёлый, влажный, пахнет гнилью и чем-то сладковато-тухлым. В груди начинается дрожь. Лабиринт довёл меня? Всё это время я рвался вперёд, а теперь валяюсь, беспомощный, как крысёныш в лапах своей стаи.

В голове носятся мысли: неужели всё? Вот так — тьма, путы, и конец?

Я сжимаю зубы, заставляя себя дышать ровнее, хоть и каждое дыхание отдаётся болью. Нужно понять, где я, прежде чем окончательно сломаюсь.

Темнота не двигается, но где-то сбоку слышится тихий влажный звук — будто капля падает на что-то вязкое. И тишина снова.

Я остаюсь один на один со своей беспомощностью. И от этого страшнее, чем от любого врага, атакующего открыто.

Подо мной что-то дрогнуло. Сначала лёгкая вибрация, потом раскачка — едва заметная, но отчётливая, как если бы я лежал не на камне, а на подвесном мосту, по которому шагал небольшой отряд. Тело не слушалось, но ощущение движения передавалось в каждую кость.

Я затаил дыхание. Шорохи. Скрежет. Вязкий скрип, словно по ту сторону тьмы кто-то перетаскивал по полу мокрые канаты.

Минуты тянулись вечностью, и вдруг мрак прорезали огни — десяток крошечных красных точек. Они вспыхнули разом, как если бы на горизонте загорелись угли.

Я моргнул, надеясь, что это галлюцинация от усталости и яда. Но огни двигались. Сближались. Мерцали так, будто в глубине кто-то моргал — не глазами даже, а целыми фонарями.

Сердце ухнуло в пятки. Это не крысы. Крысы так не светятся. Эта тварь может оказаться ещё менее гостеприимной… хотя куда уж меньше?

Платформа подо мной снова качнулась, на этот раз сильнее. И я впервые подумал: может, я лежу прямо на теле этой штуки?

Огни приблизились, и в их свете контуры приняли облик — не просто ноги, а целая перевёрнутая крепость паутины. Туша зверя казалась самой платформой, на которой я лежал; от неё расходились длинные, суставчатые ноги, холодные и блестящие, словно выкованы мз стали. Глаза — угли, горящие в черепе; каждый из них вонзал в мою голову своё острое маленькое «я вижу», и от этого смотреть становилось больно.

Паутина держала. Вокруг пахло влажным шёлком, потом и чем-то гниющим — смесь меда и застоявшейся воды. Я понял, что это не просто ловушка: это дом, и я валялся в его люльке, как испорченная ягода на ветке, предназначенная для чего-то урожая.

Руки почти не слушались. Мышцы дрожали от усталости, в животе катилось противное давление от яда, мысли сворачивались тугими ленточками. Попытался сдвинуться — паутинная нить подо мной не дала: тонкая, как волос, она тянула с силой жернова и возвращала назад. Соскользнул на бок; за спиной кто-то шагнул — громадная тень, но шаги эти были удивительно бесшумны. Сеть зашевелилась, и одна из ног сомкнулась над головой, образовав купол.

Сердце колотилось не от страха, а от злости — от мерзости ситуации. Почему даже здесь, внизу, никто не оставляет мир в покое? Может, это закон: сильный ест слабого, и всё правильно. Я мог бы смириться, найти тихую жизнь, но представление о том, что лучшее — тихая смерть под куполом, была горькой ложью. В груди щёлкал пустой счётчик, силы таяли.

Попытки призвать свет не приносили даже жалкой искры, лишь ядовитое жжение в груди. Дыхание рвалось, клинок в руке стал чужим грузом, не оружием. Поджечь нить? Срезать её? Магия молчала: огонь не горел, вода не откликалась, усиление — та тонкая ниточка силы, что обычно отзывалась на всё — тоже застыла, как старый кузнец, у которого сломался молот.

Я рассмотрел хитин на ногах паука: не просто блестел, а был отделан, как доспех стражей. Ткань сети — работа мастера. Кто позволил этому существу сплести здесь дом? И мысль пронзила, как ледянной шип: может, лабиринт не только испытывает — он питается нами. Каждый рухнувший, каждый всплеск силы — часть чьей-то большой игры.

Сеть подтянулась. Челюсти раскрылись, и внутри не зубы, а корни камня, которые легко могли проткнуть плоть. Я видел в этом не жажду пищи, а голод ради продолжения рода: животное выбирало, кого взять, кого оставить на корм потомству. Или это моя фантазия разыгралась.

В голове мелькнула чужая картинка — дом, баронесса, кот, мирная квартира. Вдруг стало ясно, как легко можно сдать себя на милость судьбы. Но мысль эта была холодной и пустой; лучше умереть в бою, лучше гореть, чем сдаваться однообразной смерти.

Я дёрнулся. Не заклинанием — блокираторы продолжали работать, — а телом, тем, что ещё принадлежало мне. Нить в ответ взвыла, как струна; шпили вонзились в пальцы, кожа порвалась, но ладонь крепко сжала металл. Пульс подскочил, в голове билось одно желание: не быть чьей-то едой.

Паук отозвался мгновенно. Он не просто двигался — он дирижировал сетью: вибрации прошли по нитям, и воздух запел высоким звоном, давя на лёгкие. Вдох стал густым, как сироп; каждая попытка дышать давалась с огромным усилием. На губах — вкус меди и пыли, в животе — холод. Казалось, мир сжимают чужие ладони и меня вместе с ним.

Я бросил клинок к кромке сетки и попытался порвать нити зубами. Они рвались медленно, прилипая к языку и губам. Где-то позади пронёсся шорох — крыла? Или мне это послышалось. В темноте мелькнула крошечная искра — ничтожный шанс разжечь огонь. И опять прошла мысль: а не сдаться ли? Лёгкая, безмятежная тишина, где нет боя, вечного выживания, борьбы за право продолжать существовать.

Но сдаться значило бы отдать кому-то другому свою жизнь. Какой в этом смысл? Злость и страх смешались в одну шипящую каплю, и я дернулся ещё раз.

Сеть застонала, паук подвинул ногу вплотную. Его хитин был тёплым — как раскалённый металл, меняющий цвет. Последнее, что увидел перед тем, как тьма накрыла — это отражение крови в одном из его гранёных глаз. Потом мир растаял в вязкой темноте, и остался только шум далёких струн.

Очнулся я от ощущения липкого холода: что-то тугое стягивало ноги, бёдра, живот. Потребовалось несколько секунд, чтобы понять — меня обматывают паутиной. Тугой, влажной, с мерзким запахом сырой шерсти и гнили.

Голова гудела, но руки оставались свободны. Пальцы слушались — дрожали, но были живыми. Я приподнял голову и увидел, как лапы паука методично тянут нити, заворачивая меня в кокон. Начал снизу, с ног — и уже добрался до груди. Ещё немного — и всё, превратился бы в припас на зиму для этой твари.

Сил было мало, но что-то внутри уже отозвалось. Чуть-чуть тепла вернулось в кровь. Хватило, чтобы уловить момент: когда лапа склонилась слишком близко, я врубил усиление. Мышцы обожгло, словно раскалённым железом, тело дёрнулось само. Схватил хитиновую конечность обеими руками, вложил в рывок всё, что ещё было во мне. Лязг, хруст — и лапа переломилась.

Паук взвизгнул, звук напоминал скрежет десятка ножей по стеклу. Я не отпустил — наоборот, вогнал обломок ему в голову. Сопротивление было коротким: тварь билась, дёргалась, дёргала сеть так, что она звенела в такт её конвульсиям. Но вскоре лапы ослабли, тело обмякло и завалилось в сторону.

Тишина. Только я, полупарализованный, по пояс закутанный в липкий кокон. Дышать тяжело — паутина давила грудь. Пахло горелым хитином и тухлой водой. Я понимал: из этой ловушки просто так не выбраться. Усиление выжгло остатки сил, магия не отзывалась. Руки ещё свободны, но каждая попытка рвать нити заканчивалась липким вязким сопротивлением, будто я боролся не с шёлком, а с куском смолы.

Я лежал, пытаясь отдышаться, и думал: ну вот, убил монстра, а всё равно оказался в его ловушке. Вокруг мрак, паутина трещит, а я не знал, хватит ли сил выкарабкаться или придётся ждать, пока сюда приползёт кто-то похуже. Но сначала отдых, хотя организм не спрашивает, хочу ли я этот отдых. Глаза замкнулись и я погрузился в беспокойный сон.

Очнулся от того, что что-то давило на грудь. Не лапа и не камень — липкое, пружинистое. Попытался вдохнуть глубже, а воздух отозвался сладковатым запахом — приторный мёд вперемешку с чем-то протухшим. Только это был не мёд. Я понял: паутина.

Дёрнулся, и липкая нить заскрипела подо мной, словно живая. Она не рвалась, а наоборот — тянула меня глубже. Сначала захотелось заорать, но горло пересохло, и вместо крика вышел хрип.

Я с трудом оторвал руку от груди. Пальцы дрожали, как у старика. Доспех весь в слизи, на плече засохшая кровь. Попробовал собрать огонь — тишина. Вода, воздух — то же самое. Блокираторы холодно стянули запястья, напоминая: магии нет.

Пришлось действовать по-другому. Рядом валялась обломанная лапа паука — та самая, которую я ему сломал, когда рванул наугад. Дотянулся, ладонь прилипла к хитину. Тянул медленно, как будто вытаскиваю себя из болота. Паутина тянулась за пальцами, будто не хотела отпускать.

Первый удар по нити — никакого эффекта. Второй — только искра боли, потому что край лапы вошёл мне в ладонь. Но на третьем она всё-таки поддалась: тонкая, как волосина, но прочнее, чем любая верёвка. Я рвал её снова и снова, пока руки не покрылись ссадинами, а дыхание не стало хрипом.