Поток угас сам собой. Я стоял, с трудом удерживая клинок, дыхание хрипело, ноги подкашивались.

Сверху, из-под сводов, донеслась визгливая ругань пернатого:

— Да чтоб тебя! Жареный двуногий! Ты решил меня в бульон превратить?!

Я не выдержал и рассмеялся, почти падая на колено, стараясь не рухнуть окончательно.

— Что, пернатый, сильно ошпарило тебя?

Попугай хлопал крыльями, крича что-то про «неблагодарных двуногих» и «великого проводника, которому не платят за такие издевательства». А я всё ещё смеялся, вцепившись в клинок, не понимая — от усталости ли, от облегчения или просто от того, что впервые за долгое время бой не лишил меня сил, а оставил чувство, будто я и правда шагнул вперёд.

Я опустился на каменный выступ, вытянул ноги и позволил себе пару минут тишины. Грудь всё ещё ходила ходуном, дыхание было тяжёлым, в ушах звенело после напряжения. Клинок лежал рядом, ещё тёплый от сражения.

Над головой вяло описывал круги пернатый. С него капала вода — на камень, на меня, даже на клинок. Пар всё ещё поднимался, будто его только что сварили в кастрюле.

— Вот я и говорю, — бубнил он с характерным карканьем, — плохо всё это, плохо. Ни с водой ты не сроднился, ни с ветром. Хотя ветер вообще странный вышел, какое-то недоразумение. Слишком слабое порождение, будто тебя просто пожалели. А теперь в тебе один огонь разливается. До краёв. И это плохо, двуногий. Очень плохо.

Я вытер со лба пот и даже не попытался спорить. Он был прав — внутри действительно всё горело. Но не от усталости, а будто пламя и вправду пустили по жилам.

Минуту спустя попугай вновь сделал круг, тряхнул мокрыми перьями и заговорил уже тоном учителя, от которого невозможно отвязаться:

— Хотя нет, впрочем, это нормально. Самая стандартная ситуация для абсолютов. Почти у всех так же было. Ну и почти все они сдохли. Так что ты на правильном пути!

Я вскинул голову, не веря своим ушам.

— Ну ты умеешь вдохновлять.

Пернатый замер на месте, завис на одном крыле и гордо выпятил грудь:

— Обращайся, если что. Я мастер мотивации.

Я только усмехнулся. Хоть и знал — от него ждать поддержки бесполезно, но его бесстыжая уверенность иногда помогала лучше всяких слов.

Полумрак тоннеля будто прижимал к камню плечи, но тишину не давал — её упорно разбавлял голос пернатого проводника. Он не унимался, кружил над головой, потряхивая каплями воды после последнего боя.

— Хорошо ещё, что сроднился с огнём, — важно сообщил он, будто подводя итоги экзамена. — А не с тьмой. С тьмой всё куда печальнее.

Я фыркнул, пытаясь отдышаться. Сидел, опершись спиной о стену, ладонь на груди ещё чувствовала жар от последнего заклинания.

— И что тогда? — спросил, зная наперёд, что ответ его вряд ли обрадует.

— Тогда, мой дорогой двуногий, ты бы уже шатался по коридору с серпами в руках и глазами пустыми, как у рыбы. Ловец душ, во всей красе.

Я вскинул бровь.

— Совсем без вариантов, да?

Попугай сделал круг, завис прямо перед лицом, раскрыл крылья и торжественно произнёс:

— Как же без вариантов? Был один. Можно было бы сдохнуть. Тоже вариант, очень надёжный.

Скривился, провёл ладонью по лицу, стирая пот.

— Ну и вдохновляешь ты, скотина летающая.

— Это всё замечательно, — произнёс пернатый, почти благоговейно. — Но знаешь, кто получаются лучшими ловцами душ? Не те, кто родился в тьме и думает, что она — его мать. Лучшие — из тех, кто когда-то чувствовал свет. Маги света. Да и неудачливые абсолюты — идеальный материал: умелые, волевые, да только разорваны внутри. Их почти не осталось, но те, кого берут — работают лучше всех. А маги тьмы… ну, их и так на поверхности не жалуют, так что из них тоже хорошие ловцы выходят.

Я вскинул бровь и рассмеялся — не столько от шутки, сколько от того, что голову в этот момент хотелось ударить об стену.

— Пернатый, — спросил я, — а откуда ты знаешь, кого и насколько любят на поверхности? Ты ж родился, вырос и, если верить твоему самолюбию, умрёшь в этом лабиринте.

Птица гордо потрясась и отвела взгляд, будто это был какой-то риторический удар в грудь.

— Но-но-но, не надо тут учить меня жизни. Где рождён, где вырос — знаю прекрасно, спасибо. А насчёт смерти — предупреждаю: рано об этом говорить. Я ещё тебя переживу.

Его уверенность могла бы раздражать, если бы не было в ней чего-то почти детски упрямого. Я взглянул на маленькую, нахальную морду, сквозь капли водяного пара, которые он всё ещё стряхивала с перьев после нашего последнего боя. На секунду мир опять стал проще: смешной проводник и уставший двуногий, которые каким-то чудом ещё дышат в этом глючном проходе.

— Ладно, — пробурчал я, вставая с холодного камня. — Поживём с этим занудным бессмертным рядом. Идём дальше.

Попугай фыркнул, словно согласился ради порядка, — и мы двинулись вперёд, оставляя позади следы, от которых ещё долго висел в воздухе запах горелой соли.

Коридор сузился и неожиданно выпустил меня в зал, больше похожий на вывернутый карман земной толщи. Своды низкие, будто давящие, стены в прожилках минералов, тускло мерцающих изнутри. Воздух стоял густой, с тяжёлым привкусом сырости и пыли. Я сделал шаг — и земля под ногами хрустнула, будто откликнулась на присутствие.

Первый удар пришёл сбоку. Каменный кулак пробил воздух, я успел отшатнуться — и из стены вышла фигура. Безликая, но плотная, в отличие от воздушных или огненных теней. Это был человек из камня, только без лица, с рельефом вместо черт. За ним поднялись ещё трое, потом ещё — и десяток глухо шагнул ко мне.

Каждый удар их был не быстрым, но с весом целого валуна. Щит из воды, поднятый наугад, треснул после второго удара и рассыпался каплями. Пришлось уходить в подвижность: перекаты, рывки, удары в стыки. Огонь помогал мало — лишь оставлял на каменной шкуре обожжённые пятна. Но если вложить силу и ударить клинком в раскалённую точку, тело копии трескалось, и она разваливалась кусками.

Я двигался в ритме боярских спаррингов, когда один против нескольких, только тут не было тренера, готового остановить. Каждый мой промах оплачивался отдачей в кости. Ладонь онемела, плечо свело, дыхание стало тяжёлым, но азарт всё равно проклёвывался сквозь усталость.

Один из безликих ухватил меня за ногу, я обрушил на него струю пламени, другой ударил в грудь — воздух вышибло, мир качнулся. Я рванулся, вложил весь запас в горизонтальный разрез, и трое сразу пошли трещинами, осыпались щебнем.

Последний держался дольше всех. Он словно учился у предыдущих: щитом закрывал слабые места, бил сериями. Пришлось раскалить клинок добела, вложить остаток света — и тогда камень лопнул, словно перегоревший сосуд.

Я опустился на колено, опираясь на клинок, дыхание резало лёгкие, во рту стоял вкус каменной пыли.

И вот тогда земля под ногами снова дрогнула. Не так, как от ударов безликих, а глубже, увереннее. Почва передо мной разошлась, и из трещины поднялся силуэт.

Он не был размазанной копией. Это был я. Или точнее — то, чем я мог бы стать. Доспех — цельный, отлитый, с прожилками кристаллов, как будто камень сам выбрал его телом. Глаза светились ровным зелёным светом. Он поднял руку, и за его спиной сама земля поднялась стеной, подчёркивая — он здесь хозяин.

Попугай сверху негромко хмыкнул:

— Ну вот, двуногий. Отсюда тебя не выпустят. Может я полечу домой? Всё равно тебя прибьют.

Я сжал рукоять клинка сильнее. Воздух в зале стал вязким, земля ждала, кому отдаться. А копия лишь скривила губы в уверенной усмешке.

Земляной я вышел вперёд и даже не стал торопиться с первым ударом. Он просто вскинул ладонь, и пол вокруг вздыбился, вырастая в шипы. Я отпрыгнул в сторону, пытаясь ухватиться за ту же энергию, чтобы перехватить управление, но камень слушался не меня, а его. Любая попытка вцепиться в жилы пола отзывалась чужой силой, глухим толчком в грудь, словно сама стихия отталкивала меня.

Копия не спешила. Он будто испытывал меня, посылая по кругу низкие волны земли, которые сбивали равновесие. Пришлось отвечать. Я вызвал поток воздуха, заставил его резонировать, и ударная волна сорвала гребень почвы прежде, чем тот ударил по ногам.

Огонь был опаснее: несколько раз я разгонял пламя, чтобы прожечь каменные заслоны, но в ответ он сжимал землю в монолит и пламя гасло, оставляя лишь дым. Вода помогала лучше — струи вбивались в трещины, выбивая куски. Но и тут двойник обрушивал сверху новые глыбы, глуша мои попытки.

Мы кружили по залу, и вся земля здесь отзывалась только на него. Я не мог перехватить основу, но мог мешать. То гасил атаки огнём, превращая каменные удары в хрупкий шлак. То водой охлаждал почву, заставляя его атаки скользить. То резкими порывами воздуха сносил каменные осколки, открывая себе коридор для атаки.

Каждый его выпад сопровождался тяжёлым гулом, словно в грудь били молотом. Каждый мой контрудар не давал пробить мою защиту. Я понимал, что он сильнее именно здесь, но он тоже осознавал — сломить меня с ходу не выйдет.

В какой-то момент мы оба остановились. Камень вокруг заледенел от влаги и растрескался от жара. Воздух вибрировал, и в этой дрожи чувствовалось шаткое равновесие. Он смотрел на меня своими светящимися глазами, я держал клинок перед собой, и впервые почувствовал — мы оба ищем не силу, а слабость друг друга.

Это был тупик. Но тупик, который неизбежно должен был прорваться.

Я сосредоточился на воде. На каждом вдохе собирал влагу, вплетал её в землю, заставлял камень под ногами расползаться вязкой жижей. Твердый пол постепенно превращался в болотную кашу — ноги увязали по щиколотку, каждое движение давалось тяжелее.

Земляной двойник напрягся. Его атаки потеряли резкость: глыбы поднимались медленнее, каменные шипы ломались, едва успев вырасти. Он по-прежнему контролировал стихию, но теперь почва перестала быть послушной опорой, превратившись в сырой комок.

Мне это давалось непросто. Вода уходила послойно, и чем сильнее я насыщал почву, тем ощутимее пустел внутри. Сила уходила не рывками, а постепенно — тонкими нитями, тянущимися к каждому движению противника. Приходилось останавливаться, переводить дыхание, лишь затем снова атаковать магией. Я не мог позволить себе выжечь всё до дна: нет гарантий, что это его убьёт, и если потрачу всё сейчас — дальше просто не выживу.

Двойник, несмотря на вязкость почвы, не сдавался. Он вытягивал глыбы прямо из глубины, с трудом, но упрямо. Раз за разом бросал их в меня, будто проверяя мою выносливость. Я парировал порывами воздуха, гасил удары огнём, разбивал встречными потоками воды.

И всё же разница оставалась. Он будто цеплялся за каждую крупицу камня, а я чувствовал, как почва становится мягче, пластичнее, всё хуже слушается его команд. Грязь тянула вниз не только меня, но и его.

Схватка зашла в странную стадию: никто из нас не мог нанести решающий удар, но и остановиться тоже не выходило. Каждый шаг становился тяжелее, удары отдавались эхом в висках. Он атаковал — я отбрасывал. Я давил влагой — он вытягивал из глубины новое ядро камня.

Было ясно: долго в таком темпе не протянем. Вопрос стоял только в том, кто первым сорвётся — он или я.

Я отпустил воду, позволив ей стечь в трещины, и вместо этого поднял огонь. Пламя всегда отзывалось быстрее остальных стихий — горячая волна сразу ударила в грудь, растекаясь по венам, будто расплавленный металл.

Я воздвиг вокруг двойника стены огня. Пламя сомкнулось плотным кольцом, ревущее и жадное, с каждым ударом жар выбивал у него почву из-под ног. Земля, ещё недавно вязкая от влаги, зашипела, задымилась и начала высыхать. Крошившийся песок осыпался под его ступнями, лишая опоры.

Он пытался поднять новые глыбы, вытянуть колонны, но я бил огнём по каждой из них, нагревая до бела. Камень трещал, крошился, распадался в пыль. Его заклинания рушились прежде, чем успевали оформиться.

Я шагнул вперёд и сомкнул огонь куполом. Внутри заколыхался раскалённый воздух, волнами искажая фигуру противника. Я вливал туда всё, что оставалось, выжимал последние силы, чувствуя, как тело горит изнутри. Купол сжимался, температура росла.

Через несколько вдохов стены пламени дрогнули и погасли. Передо мной стояла застывшая фигура — мой двойник, но уже не живой. Он превратился в стеклянную статую, окаменевший силуэт с искажённым лицом, в глазах которого навеки застыло ослепительное пламя.

Я выдохнул, согнувшись, едва не рухнув. Горло пересохло, грудь будто сжала раскалённая рука. Силы уходили стремительно, но зрелище этой стеклянной оболочки удержало меня от падения.

— Ну, двуногий, не знал, что ты ещё и садист, — раздалось сверху с насмешкой, — если так дальше пойдёт, скоро весь лабиринт превратишь в стекольный цех.

Я поднял взгляд. Над головой кружил пернатый, отбрасывая нелепую тень на пол, и даже в его голосе слышалась не только насмешка, но и осторожная нотка уважения.

Я присел прямо на камень, упёрся ладонями в колени и какое-то время просто слушал, как внутри гудит кровь. Жар, что я впустил в себя, всё ещё не хотел стихать — казалось, лёгкие горят, а по венам течёт не кровь, а расплавленный металл. Перед глазами стояла стеклянная оболочка моего двойника, блестевшая в отсветах умирающего огня.

— Интересно, — пробормотал я, — что дальше. Какая стихия теперь выйдет? Может, уже воздух по-настоящему, или тьма?

Пернатый, зависший чуть выше, неожиданно притих. Его голос прозвучал ниже и серьёзнее, чем обычно:

— Ты чего, двуногий, думаешь, что здесь живёт полный набор твоих копий? Всех по списку?

Я поднял на него глаза, даже не пытаясь скрыть усталую усмешку.

— А что, нет? Я уже встретил четверых. Выглядит логично.

— Ха! — попугай щёлкнул клювом. — С тебя уже достаточно на данный момент. Лабиринт умеет удивлять, но он не дурак, чтобы разом выложить весь набор. Остальных, если и доведётся увидеть, то далеко не сейчас. Может быть, на другом уровне. А пока… готовься к «перерыву».

— Перерыву? — переспросил я, хмыкнув. — Сомневаюсь, что в твоём понимании это значит отдых.

— Угадал, — крылатая скотина качнулась на потоке воздуха. — Это одна из тех милых смертельных опасностей, из которых ты можешь и не выбраться. Так что, не обольщайся: двойников ждать не стоит. А вот новый сюрприз — очень даже.

Я выдохнул, вытирая лоб тыльной стороной ладони. Перерыв, значит. В его устах это звучало хуже, чем любая угроза. Но выбора не было: впереди тянулся коридор, и он ждал меня, как всегда.

Коридор оказался низким и влажным, так что пришлось идти полусогнувшись. Камень под ногами скользкий, будто покрыт тонкой плёнкой плесени, а с потолка упорно капало прямо за шиворот. Запах стоял такой, что даже я — привыкший ко всякому — поморщился: смесь гнили, сырости и тяжёлого, тягучего запаха звериной шерсти.

Шорохи послышались почти сразу. Сначала неразборчивые, будто где-то по камню катились сухие листья. Потом они стали ближе, отчётливее: когти царапали камень. Я остановился, прижал ладонь к клинку — металл холодный, отзывается.

— Вот оно, — пробормотал за спиной пернатый, зависший у потолка. Голос его, как обычно, хрипло-насмешливый, но в нём дрогнула нотка, которой я раньше не слышал. — Хвостатые… лучше бы десяток ловцов встретился, чем эти ползающие твари.

Я усмехнулся краем губ, хотя сам тоже напрягся. Из темноты выскользнула первая пара — крысы размером с доброго кота, серые, мокрые, глаза горят красным отблеском. Они не кинулись сразу, а двинулись сбоку, по дуге, будто проверяя, как я двигаюсь.

Резкий выпад — клинок полоснул воздух, и одна тварь врезалась в стену, вторая метнулась под ноги. Пришлось оттолкнуться от скользкого пола и подсечь её ногой. Визг затих и снова наступила тишина.

— Ха! — подал голос попугай, но смех у него вышел хриплым. — Ну, пара — это цветочки. Дальше будет веселье.

Он оказался прав. Шагов через двадцать-тридцать тоннель буквально зашевелился. Сразу десяток силуэтов, мелькающих в полутьме. В нос ударил ещё более тяжёлый запах — горячей шерсти и крови. Они не нападали поодиночке, прыгали вместе: двое спереди, один сбоку, ещё пара ныряют под ноги.