Его пальцы давили на мою шею, и я уже почти чувствовал, как внутри что-то ломается — не только кости, но и воля. Всё плыло перед глазами, мир сужался до синего мёртвого света в глазах чудовища.

И вдруг — тёплое прикосновение к щеке. Едва уловимое, но настоящее. Луч. Первое дыхание рассвета.

Я не выдержал — и улыбнулся. Улыбка вышла кривой, изломанной, но настоящей.

Ловец замер. Его голос прозвучал с оттенком недоумения:

— Что это? Ты сошёл с ума? Редкий итог… но не самый приятный. Жаль. Не выйдет насладиться твоими мучениями.

Я почувствовал, как в груди лопнул сосуд. Горло наполнилось металлом, солоноватая кровь скатилась по губам и капнула на его чёрную руку. Я вдохнул, рвано, с болью, и всё же выдавил:

— Ты знаешь, тварь… для чего я лез на эту гору?

Его хватка чуть ослабла. Он словно позволил вдохнуть, играя со мной.

— Ты бредишь, человек, — холодно произнёс он.

Я собрал последние силы, выпрямил спину, несмотря на боль:

— Здесь рассвет наступает раньше.

Он фыркнул:

— Солнце не сумеет пробить мою защиту.

Я едва не рассмеялся, но вместо этого выдохнул сквозь кровь и боль:

— Просто солнце — не сумеет. Но прелесть в том, что я владею всеми стихиями. И могу их усиливать.

В его глазах мелькнуло что-то… беспокойство. Он резко обернулся. Но было поздно.

За его спиной уже сформировалась гигантская линза из воздуха и света, переливавшаяся, как хрусталь. Солнечные лучи, ещё робкие и рассеянные, преломились и превратились в сверкающее копьё огня. Оно ударило прямо в спину Ловца, и вся его фигура вспыхнула, как сухая солома.

— Наслаждайся последними мгновениями, тварь, — прохрипел я.

Его вопль прорезал воздух, заглушённый ревом собственного пламени. Хватка исчезла, я рухнул на камень, разбив локти и колени в кровь, но мне было всё равно.

Я лежал, глядя, как пылает мой враг, и понимал только одно: я выжил. Пусть это и будет последняя моя победа — но я справился с испытанием.

Я едва держался на ногах, но голова была ясной, как никогда. Будто боль и усталость выжгли всё лишнее, оставив только холодные факты.

В ладони пульсировало ядро первого ловца. Тусклое, зловещее, горячее, словно я держал уголь прямо из костра. Я стиснул зубы и позволил силе влиться в меня. Сначала было ощущение, что вены наполняются дымом, что сама кровь пытается выжечь чужую скверну. Но постепенно энергия смирилась, и пустота внутри заполнилась вязким жаром. Дрожь в руках утихла, дыхание стало ровнее.

Куртка болталась лохмотьями, я разорвал её окончательно и кое-как перевязал треснувшие рёбра. Каждый вдох отдавался скрежетом, но смерть вроде решила отступить.

И тогда я увидел его. В куче обугленного мяса, что осталась от последнего ловца, что-то светилось. Не тускло-красное, не мерзко-пульсирующее, как у обычных тварей. Нет. Это сияло золотом. Слишком ярко, слишком чисто для этого места.

Я замер. Сердце пропустило удар.

Золотое ядро. То самое, о котором я слышал только шёпотом, словно сказку. Такие не продают, ими не торгуют. Они меняют судьбы. Магистр берёт его — и становится архимагом. Живая легенда.

Я опустился на колени. Ядро билось, и его ритм отзывался во мне. Протяни руку — и, может быть, сделаю шаг, на который другим нужны десятилетия. Протяну руку — и перестану быть просто мальчишкой с клинком и странным даром.

Но я всё ещё был адептом. Сырая основа, скомканная между стихиями. Потратить это сейчас — значит выбросить сокровище ради крошек.

Я выдохнул, провёл рукой по лицу, размазав сажу.

— Нет, — сказал я тихо. — Ты останешься со мной. До лучших времён.

Снял с пояса мешок, потерявший товариный вид. Аккуратно переложил золотое сердце внутрь. Оно не хотело прятаться, продолжало светиться сквозь ткань.

Я прикрыл глаза, слушая собственное дыхание. Всё тело болело, каждое движение отзывалось хрустом. Но если я задержусь здесь ещё хоть час, меня сожрёт первый же падальщик.

Я поднялся. Шатаясь, от пережитого.

— Живи, — сказал я себе. — Живи, чтобы узнать, ради чего всё это.

И прижал мешок с золотым ядром к груди. Сделал первый шаг вниз, к равнине, где на горизонте уже рождался новый день.

Я спускался вниз, шаг за шагом, цепляясь за камни, едва удерживая равновесие. Каждый удар сердца отзывался болью в рёбрах, каждый вдох — хрипом. Но я держался.

И вдруг заметил: слишком тихо.

Я ожидал, что на каждом склоне на меня кинется новая стая. Что ночь ещё не сказала своего последнего слова. Но твари стояли. Не шевелились.

На ближайшей скале застыл зверь с пастью, полной игл, — и только глаза его следили за мной. Чуть дальше, в расщелине, блестели влажной кожей твари поменьше, похожие на чёрных хорьков с крыльями. Они жались к камням, но не рвались вперёд. А одна, решившая всё-таки прыгнуть, сорвалась с уступа — и в последний миг, словно наткнувшись на невидимую стену, взвизгнула и отпрянула назад.

Я остановился. Сердце ухнуло куда-то вниз.

— Что за... — прошептал я.

И тогда я вспомнил. Как внизу, у подножия, десятки монстров застыли в тишине, когда из разлома вышел ловец душ. Как они смотрели на него, не смея пошевелиться. Как инстинкт заставлял их признавать власть.

Мешок у меня за плечом едва заметно дрожал. Золотое ядро.

Я сжал лямку сильнее.

— Это ты? — пробормотал я.

Света в нём не было, но ощущение, что оно дышит, не покидало. И монстры чувствовали это. Не меня. Не мои кулаки и грозный вид. А его.

Их охотничий азарт угасал. Они не бежали. Они пятясь уходили с дороги, открывая мне проход, как ручей расходится перед камнем.

Я шагнул вперёд, и передо мной пятеро уродов с длинными конечностями враз отпрянули в сторону. Шагнул ещё — и на пути осталась пустота.

Улыбка коснулась моих губ, хотя губы были в крови.

— Вот так, значит...

Я шёл вниз, и каждое движение давалось легче, чем должно было. Потому что впервые за эту ночь охотники боялись меня.

К полудню я добрался до подножия. Спуск вымотал окончательно: ноги дрожали, пальцы, которыми цеплялся за скалы, превратились в сбитые окровавленные костяшки. Но я дошёл.

Внизу — след каравана. Потухшие кострища, оброненные тряпицы, отпечатки копыт и колёс. Никаких тел, ни человеческих, ни монстров. Чисто. Словно этой ночи вовсе не было.

Я замер, переводя дыхание. Значит, всё-таки удалось. Пока я рвал жилы там, наверху, караван ушёл без боя. Ни один из них не видел, как я валялся в крови, ни один не слышал криков ловца. А ведь всё могло сложиться иначе.

Стоило ли? Честно — не знаю. Но я жив. И это уже превышает изначальный план.

Солнце било сверху беспощадно, слепило глаза. Свет был таким резким, что казалось, он пытается стереть остатки ночи, выжечь её из трещин, из расщелин, из самой земли.

Я присел у одного из потухших костров и позволил себе несколько минут покоя. Мысль билась в голове, тяжёлая, простая, как молот: никто не придёт. Ни в этом аду, ни в другом. Здесь я сам себе и помощь, и приговор.

Я поднял голову и посмотрел на след дороги, уходящей вдаль. Караван уже далеко. Но я ещё дышал. И у меня в сумке было нечто, за что целые государства перегрызли бы друг другу глотки.

Я поднялся, скривился от боли в рёбрах и пошёл по выжженной солнцем дороге вперёд.

К ночи я почти настиг караван. Ещё немного — и услышал бы лязг телег, кашель стражи, человеческие голоса. Но я не пошёл дальше. Не стал кричать, звать, показываться. Слишком много вопросов, слишком мало ответов. И слишком велик риск.

Я остался в тени. Нашёл заброшенную пастушью будку у дороги — крыша наполовину обвалилась, пахло гнилью и старыми досками, но для ночлега хватит. Я рухнул на жёсткий пол, прижимая к себе то, что было важнее всего.

Ядро младшего ловца. Оно продолжало переливаться тусклым светом в моей ладони. Казалось, живое — пульсировало, вливало в меня крохи силы. Энергия не исцеляла. Боль в груди не утихала, каждое движение отзывалось тупым ударом в рёбра. Но я чувствовал: без него давно бы потерял сознание.

Разорванную куртку снова перетянул вокруг груди, кольчуга держалась кое-как, будто издевалась — железо спасло мне жизнь, а теперь болталось на мне лохмотьями. Клинка больше не было. Потерян где-то на вершине, там, где я встретил смерть и едва не лёг рядом. Остался только нож. Маленький, жалкий, но хотя бы с ним не чувствовалось полной пустоты.

Я лёг на бок, поджав колени, и прикрыл глаза. Караван уходил дальше, они даже не знали, что я всё ещё жив. Может, так и лучше.

Рука всё ещё крепко держала ядро, будто я боялся, что оно исчезнет, стоит отпустить. Может, это и правда так.

Сон не приходил. Приходила лишь усталость.

С первыми лучами рассвета я открыл глаза. Ночь прошла слишком спокойно — настолько, что казалась ненастоящей. Даже комариный писк стихал вблизи меня. Я понял, в чём дело: не одно, а два ядра.

В левой руке я всё ещё сжимал ядро младшего ловца. Его энергия входила в меня медленно, жгучими, вязкими волнами. Оно не давало упасть, заставляло сердце биться и не позволяло телу сдаться. Но вместе с силой приходила и тяжесть — словно я вытягивал не просто магию, а куски чьей-то сущности.

А рядом, в изодранной сумке, покоилось второе. Золотое ядро. Оно не переливалось ярко, как драгоценность, — нет. Его сияние было едва заметным, тёплым, но вокруг него сгущалась пустота. Я видел это ночью: стоило мне лечь у дороги, и твари, что бродили поблизости, замирали. Некоторые пятясь уходили прочь, другие просто стояли, не решаясь приблизиться. Это ядро не нужно было пить — его сила уже влияла на всё вокруг.

Я поднялся, хрипя от боли. Каждый вдох отзывался ломотой в треснувших рёбрах. Дышать приходилось коротко, рвано, но я стоял. Жил. Держался.

След каравана был очевиден: борозды от колёс, копыта лошадей, отпечатки множества ног. Они шли тем же путём. Я не стал нагонять их. Слишком рано показываться. Слишком опасно — и для них, и для меня.

Двинулся параллельно дороге, скрываясь в перелесках. Иногда терял след, но золотое ядро словно само тянуло меня туда, где слышались отдалённые голоса, звон колокольчиков, скрип телег

Я ощущал себя отрезанным, но не одиноким. Караван был рядом, а монстры — напротив — держались на расстоянии. Они чуяли ядро. Они боялись. И эта мысль была странно утешительна.

День только начинался, и я понимал: это передышка. Вечером всё может измениться.

К закату я заметил странность — караван, который обычно готовился к ночной стоянке, не сбавлял хода. Телеги скрипели, кони, захлёбываясь от усталости, всё равно шли вперёд. Люди не поднимали головы, не переговаривались. Казалось, сама тишина подгоняла их.

Я ускорил шаг, держась в стороне, и вскоре увидел то, что заставило сердце ухнуть вниз. Вечернее солнце отражалось от каменных стен, возвышавшихся над равниной. Петербург. Столица. Огромные ворота ещё были приоткрыты, и у них толпился поток путников, ремесленников, торговцев, нищих и беженцев. Караван, с которым я шёл всё это время, вливался в общий поток, почти теряясь в нём.

Я сделал глубокий вдох и впервые за долгое время позволил себе выдохнуть с облегчением. Неужели мы сумели добраться?

Подойдя ближе, я влился в людской поток. Никто не задавал лишних вопросов: стража бросала быстрый взгляд, отмечала ободранную одежду, рваную кольчугу, засохшую кровь и тощую сумку. Подозрение в глазах мелькало, но в нём не было злобы. Здесь не выкидывали за стены даже бродяг. Хоть в этом месте люди оставались людьми.

Я почувствовал, как невидимый груз спал с плеч. Пусть впереди ждут экзамены, интриги и новые битвы — сейчас я был под защитой стен. Впервые за долгие недели мог позволить себе поверить, что ночь не обязательно кончается смертью.

Я шёл в потоке, когда заметил знакомую фигуру. Киря, ведя за поводья обеих лошадей, свернул в сторону от караванной толчеи. Его жезл висел на плече, а шаги были вялыми, будто он готов был свалиться прямо здесь.

Я ускорился, догоняя его.

— Киря! — позвал я.

Он резко обернулся. Сначала в глазах мелькнуло неверие, потом они широко распахнулись, и он почти выронил поводья.

— Ты… ты выжил! — выдохнул он, и голос дрогнул. Он шагнул ко мне и едва не сжал в объятиях, но, заметив, как я держусь рукой за рёбра, остановился. — Ты живой! Но ты же… — он сглотнул, оглядывая меня с головы до ног. — Ты ранен?

Я хмыкнул, стараясь выглядеть спокойным.

— В относительном порядке. Жив, и на том спасибо. Но отдохнуть и привести себя в человеческий вид — очень даже стоит.

Киря с силой выдохнул и улыбнулся так, что, казалось, сейчас начнёт смеяться и плакать одновременно.

— Чёрт возьми, я уж решил… — он не договорил, качнул головой и поспешно отвёл взгляд, будто стыдился своей слабости. — Ладно. Хватит разговоров на улице. Пошли искать таверну.

Мы вместе протиснулись сквозь людской поток и свернули в сторону. Петербург шумел и жил своей жизнью, но для нас весь этот шум казался далёкой декорацией. Мы нашли таверну — добротную, с вывеской в виде резного кабана над входом, — и не стали торговаться. Сняли два номера сразу. Денег у нас было достаточно, чтобы позволить себе комфорт, и сейчас это было важнее всего.

Уютная комната с мягкой постелью и тёплой водой казалась роскошью после бесконечных дорог и ночей, полных крови и ужаса.

— Кирилл, — сказал Киря, когда хозяин вышел, — расскажешь, что там было? Как ты выбрался?

Я посмотрел на него, но в голове шумела усталость.

— Расскажу. Но не сегодня. Сегодня — мы отдыхаем.

Я опустился на кровать, и мир поплыл. Впервые за долгое время я позволил себе закрыть глаза без страха, что за ними — смерть.

***

Утро встретило меня непривычной тишиной. Без воя тварей, без стука колёс по ухабам — только приглушённые голоса на улице и запах свежего хлеба, доносившийся изнизу. Я открыл глаза и несколько секунд просто смотрел в потолок, пытаясь привыкнуть к тому, что ночь прошла спокойно.

Стук в дверь разбудил окончательно.

— Эй, ты там жив? — послышался голос Кири. — Я думал, ты уже окочурился во сне.

— Не дождёшься, — хрипло ответил я и поднялся, морщась от боли в рёбрах. Но, к удивлению, тело слушалось лучше, чем вчера. Ядро младшего ловца продолжало медленно вливать в меня силы.

Мы спустились вниз, заказали завтрак. Киря ел с жадностью, будто за двоих, а я больше смотрел по сторонам, пытаясь уловить атмосферу города. Петербург жил размеренно и вместе с тем напряжённо: торговцы торопились к прилавкам, стража внимательно следила за порядком, студенты в серых плащах пробегали к Академии.

— Что теперь? — спросил Киря, отрываясь от куска пирога.

Я сделал глоток тёплого пива, раздумывая, как ответить.

— Сначала нужно встретиться с Владом. — Я посмотрел на Кирю серьёзно. — Мы договаривались. И только потом решать, что делать дальше.

Киря кивнул, вытирая руки о салфетку.

— Думаешь, он уже в городе?

— Должен быть, — ответил я. — Если добрался без проблем, то точно здесь. А если что-то пошло не так… — я пожал плечами. — Тогда тем более нужно искать.

Киря нахмурился, но промолчал.

Я откинулся на спинку стула и впервые за всё это время позволил себе мысль: мы добрались. Но впереди были новые пути, и решать, какими они будут, предстояло уже сегодня.

Мы вышли из таверны, и Петербург сразу обрушился на нас всем своим весом. Город был совсем не похож на Москву. Здесь улицы были шире, мостовые чище, а дома — выше и богаче, со сложной лепниной и резными фронтонами. Каменные громады глядели на нас сверху вниз, словно напоминая, что в этом месте судьбы людей решаются не на дорогах, а за толстыми дверями кабинетов и залов.

На перекрёстках толпились извозчики, выкрикивая направления; по мостовым катились повозки с товарами, пахло свежей рыбой, мокрой шерстью и смолой от бочек. Люди здесь спешили быстрее, чем в других городах, и редко задерживали взгляд на прохожих.