— Интересно, — прошипел он. — Ты смеешь использовать свет против меня?

Я выдохнул сквозь зубы, ощущая, как сил уходит больше, чем могу восстановить.

— А ты, что какой-то особенный и дебя можно бить только оглоблей?

Он рассеялся снова, но теперь я был готов. Каждый мускул дрожал, но я уловил тень движения за спиной и ударил разворотом, посылая волну пламени. Взрыв осветил площадку, скалы бросили длинные, искажённые тени.

Фигура дрогнула, сдвинулась в сторону. Впервые за бой он выглядел не всесильным призраком, а врагом из плоти тьмы, которого можно ранить.

Я стоял на скале, переводя дыхание. Плечи гудели от усталости, кольчуга тянула вниз, каждый вдох давался с болью. Но я видел — он не неуязвим. И это значило, что у меня есть шанс.

Ловец скользнул вперёд, как капля чернил в воде. Его удары выглядели как касания, тонкие, точные, каждое из которых выжигало изнутри часть энергии. Я понял: он не хочет убивать меня сразу. Эта тварь играет.

Я отбивал, уворачивался, отвечал. Клинок рассекал пустоту, но когда я чувствовал плоть — та обугливалась от света и огня, оставляя трещины на его чёрной оболочке. Он больше не мог полностью уходить от моих атак.

— Ты держишься лучше, чем другие, — его голос был одновременно рядом и далеко, будто звучал в черепе. — Но ты всё равно падёшь. Ты ведь уже чувствуешь: каждое моё касание крадёт твою силу.

Он не врал. Я чувствовал пустоту внутри — как будто из меня вычерпывали по ковшу, оставляя всё меньше.

Я сделал рывок, вложив всё в комбинацию: удар клинком снизу вверх, за ним — вспышка света, чтобы ослепить, и сразу же волна огня, чтобы отбросить. Всё слилось в один порыв. Ловец не успел — его отбросило назад, в скалу. Он проскрежетал, и чёрный дым, вырывающийся из его груди, на миг растворился.

Я почти обрадовался — но зря. Синие глаза вспыхнули ещё ярче, и я ощутил давление, какого ещё не было. Воздух вокруг стал густым, каждый вдох резал горло.

— Ты слаб, — сказал он. — Но твоя воля… она пугает. Сломать тебя будет приятно.

И тогда началось второе испытание. Он перестал рвать тело. Вместо этого тьма сгустилась в картины. Перед глазами мелькнул образ убитого магистра огня — но не в бою, а как будто я зарезал его спящим ради кристаллов. Следом — лицо отца, искажённое презрением: «Ты — ошибка, Кирилл. Даже твоя смерть ничего не изменит». Потом — Киря, лежащий в грязи, с пустыми глазами.

Я вцепился пальцами в рукоять клинка так, что кожа лопнула. Сердце гремело в груди. Он пытался вывести меня из равновесия и у него пости получилось.

Мир вокруг переломился, как стекло под каблуком. Я ещё чувствовал клинок в руке, камень под ногами, но всё это стало зыбким, будто ненастоящим.

Иллюзии наваливались одна за другой, не давая вдохнуть.

Я увидел себя самого — не на вершине скалы, а в грязной канаве. Глаза мёртвые, рот приоткрыт, тело безжизненно валяется среди мусора. А вокруг шёпот: «Вот чем кончился герой. Щенок, возомнивший о себе слишком много».

В следующую секунду передо мной стояла Маша. Она тянула ко мне руки, лицо мокрое от слёз. Но в следующее мгновение её кожа почернела, глаза провалились внутрь, и голос стал чужим:

— Ты бросил нас ради своей глупой мечты. Ты никогда не вернёшься.

Я попытался отвернуться, но иллюзии были повсюду.

Киря — распоротый, как туша на бойне, и рядом я же, только другой — смеющийся, жадно сгребающий в мешок ядра монстров.

Влад — обугленный труп, а на его груди вырезано: «Предал».

Даже отец, седой и холодный, говорил тихим, как сталь, голосом:

— Ты не сын мне. Ты проклятие.

Я вцепился пальцами в виски, но образы только становились ярче. Ловец душ шёл медленно, спокойно, его шаги не слышались, но я знал — он приближается.

— Видишь? — его голос наполнил небо и землю, проник в кости. — Всё это правда. Все они отвернулись бы от тебя. И все они умрут из-за тебя. Ты уже видишь, что свет — это ложь. Прими силу, и кошмар уйдёт.

Камень под ногами дрожал, или это я сам дрожал. Сердце билось так сильно, что гул отдавался в черепе. Мир рвался на части, и я не знал, где кончается иллюзия и начинается реальность.

Оставался только один вопрос: сколько ещё я выдержу, прежде чем поверю в его слова?

Давление росло, будто весь воздух вокруг стал вязким, как смола. В груди тяжесть, дыхание рваное, мир всё сильнее ускользал в кошмар. Казалось, ещё мгновение — и я перестану различать, где иллюзия, а где реальность.

Пальцы сами нащупали в сумке гладкую, пульсирующую поверхность. Последнее ядро. Холодное, с внутренним гулом, словно в нём билось сердце убитого чудовища. Я прижал его к ладони и жадно втянул силу.

Энергия ударила в кровь, как раскалённый металл. Глаза прояснились. Мысли, как рваный обрывок, наконец собрались в одну: это я решаю свою судьбу. Не эта тварь. Не её иллюзии.

— Хватит, — прохрипел я, сжимая рукоять клинка.

И в тот миг, когда Ловец склонился слишком близко, его глаза синим огнём впились в мои, я рванул вперёд. Клинок вошёл в чёрную плоть с противным скрипом, и в ту же секунду из меня вырвалась вспышка света.

Не мягкое сияние, к которому я привык, не обычная магия света — это было нечто иное. Сосредоточенный, обжигающий факел, настолько яркий, что тьма вокруг зашипела, как загнанный зверь.

Ловец взвыл. Его силуэт исказился, кожа задымилась, и он попытался удержать мою руку, но свет уже разъедал его изнутри. Синие глаза мерцали, то угасая, то вспыхивая, будто он сам не верил, что может погибнуть.

Я рванул клинок ещё глубже, заливая его тьму потоком света, пока всё вокруг не превратилось в ослепительный белый шторм.

И в этот миг я понял — процесс уже не остановить.

Свет рвал его изнутри, и я уже был уверен, что дело кончено. Но Ловец не умирал. Его крик сорвался на рваное, нереальное рычание, будто вместе с ним кричала сама ночь.

Тело начало искажаться — кости выгибались под неестественными углами, плоть вспухала и темнела, как расплавленный воск. Синие глаза разрастались, множились, выскакивали новыми пятнами на руках, на груди, на плечах. Каждая пара смотрела на меня, и в каждом взгляде была ненависть.

— Ты… не… вырвешься! — слова рвались из его рта, перемежаясь с рёвом. — Я был магом света… сильнее тебя в тысячу раз… и всё равно пал. Тебя ждёт та же участь!

Я отшатнулся, но клинок всё ещё торчал в его груди, и по рукояти шла вибрация — будто я держал не оружие, а ключ, запустивший разрушение. Свет продолжал бить наружу, но теперь монстр превращал его боль в ярость.

Он вытянул руку, похожую на когтистый шестипалый хлыст, и ударил в землю рядом. Камень взорвался, взметнув осколки. Воздух стал густым от вони гари и гниющей плоти.

С каждой секундой он становился выше, шире. Больше похож на титаническую тень, чем на бывшего человека. Свет обжигал его, но не убивал — напротив, он словно подпитывался этим сопротивлением, превращая его в последнюю, чудовищную форму.

Я перехватил рукоять обеими руками. Сердце колотилось так, что я слышал его сквозь рёв ветра и вой твари.

— Значит, так, — выдохнул я, собирая остатки силы. — Либо ты падёшь, либо я уматываю из этого цирка.

И рванул клинок ещё глубже, заставляя свет вспыхнуть с новой силой, ослепляющей и меня самого.

Я рванул клинок из груди Ловца, и из раны брызнула чёрная дрянь, брызги которой прожигали землю, оставляя ядовитые пятна. Отскочив назад, я услышал, как монстр заревел, рванулся следом — огромной массой, словно стена ночи, пытавшейся обрушиться на меня.

Но я уже видел его замах. Чувствовал, куда он пойдёт. Вдох — и я шагнул в сторону, чуть пригнувшись. Его когти прошли в каких-то пальцах от головы, разрубив камень, словно дерево.

И в тот миг я нанёс удар.

Двумя руками, с усилением, со всей яростью, что ещё кипела во мне. Клинок вошёл в его шею, со скрежетом разрубая хрящи и кости. Удар получился косым, но достаточно глубоким, чтобы почти отделить голову от тела.

Ловец дёрнулся. Его глаза, вспыхнули синей яростью, и он всё ещё пытался двигаться — поднял руку, пошатнулся, замахнулся ещё раз. Но движения стали судорожными, рваными. Его сила рассыпалась, как сухая глина под дождём.

Клинок застрял в его шее, но я не отпустил. Рывок — и я провернул сталь, углубляя рану. Ловец захрипел, из горла рванулось нечто среднее между ревом и свистом. Его тело содрогалось в судорогах, а потом обмякло.

Я выдернул клинок, отшатнулся и тяжело опустился на одно колено.

Он ещё несколько секунд стоял, пошатываясь, как марионетка, у которой вот-вот перережут последние нити. Потом рухнул, сотрясая площадку вершины. Тьма вокруг словно вздохнула и пошла рябью, словно сама ночь признала поражение своего воина.

Я поднял взгляд. Синие огни в его глазах угасли. На этом всё. Мне удалось победить нечто действительно сильное.

Только вот победа эта не принесла ни радости, ни облегчения. Лишь глухую пустоту и тяжесть в груди.

Я стоял, тяжело дыша, чувствуя, как каждая мышца будто залита свинцом. Клинок всё ещё был в руке, ладонь не разжималась, даже когда пытался — пальцы свело судорогой.

И вдруг я понял — вокруг стало тише. Не просто тише, а совсем бесшумно. Даже ветер, что шуршал в расщелинах скал, будто замер. Ни треска, ни шагов, ни далёкого рычания. Мир словно задержал дыхание.

Небо начинало светлеть. На востоке пробивалась бледная, хрупкая полоска серого, ещё не утро, но и не ночь. Солнца пока не было, и всё же я чувствовал, что тьма отступает.

Я вскинул голову. Горло пересохло, во рту вкус крови.

— Живой… — выдохнул я, сам не веря словам. — Я… всё ещё живой?

Казалось невозможным, что я выстоял. Что именно я. Шестнадцатилетний парнишка, сын провинциального барона, с клинком и упрямством вместо надежды.

Но рассвета ещё не было. И эта полоска света на горизонте казалась хрупкой, ненадёжной, будто её можно было одним движением стереть.

Я огляделся. Вокруг — мёртвое тело Ловца, дымящиеся пятна на камнях, следы боя. И всё же… тишина не радовала. Она давила. Слишком уж похоже это было не на покой, а на затишье.

Я сжал клинок крепче, чувствуя, как дрожат руки.

Неужели всё? Или… впереди ещё что-то?

Я замер на краю утёса, дыхание ещё не восстановилось после схватки. Сердце билось в груди, но взгляд сам собой приковался к тому, что раскинулось внизу.

Там зиял разлом. Не просто трещина или колеблющаяся рябь пространства, какие я встречал раньше. Это было нечто огромное, чудовищное. Из земли вырывался чёрный разломанный овал, изнутри которого текла вязкая, чуждая реальность. Он переливался оттенками мрака — багряного, сизого, болотного — словно сама тьма пыталась обрести цвет. Края вибрировали, медленно расходясь и сходясь, будто разлом дышал.

А вокруг… твари. Десятки, может сотни. Они стояли неподвижно, образуя кольцо, и смотрели в центр, туда, где в чернильной глубине что-то мерцало. Ни рычания, ни шороха — только глухая, жуткая тишина, от которой холод бежал по спине. Они будто ждали. Приказа. Сигнала. Или… кого-то.

Я сглотнул, не отрывая глаз от этой картины. Даже моя усталость, мои раны — всё отступило на второй план перед этим видом.

Вот оно, сердце Московского разлома…

И впервые меня прошибло осознание: всё, что было до этого — мелочь. Стычки, погони, ловцы. Всё это было лишь прелюдией. А настоящее испытание ждёт впереди.

Разлом дрогнул, словно живое сердце, и по его поверхности пробежали волны. Я застыл, не в силах даже вдохнуть. Из тьмы на этой стороне начала проступать фигура.

Сначала силуэт — вытянутый, прямой, как клинок. Потом глаза. Те же холодные синие огни, что я уже видел… но ярче, глубже, в них светилась осознанная воля. Не звериная ярость, а мастерство. Смертельное спокойствие.

Передо мной стоял не просто Ловец душ. Это был нечто большее. Старший. Мастер. Если предыдущий противник казался бешеным псом, то этот — мастером фехтования, что держал в руках не оружие, а саму смерть.

Я чувствовал это каждой клеткой. Взгляд пронзал меня, не оставляя ни малейшего сомнения: он пришёл за мной. По мою душу.

Пальцы сжались на рукояти клинка, но в груди лишь горел пустой холод. Я знал: сталь не возьмёт его. Свет тоже. Даже если выжать последние крохи, вспыхнуть ярче костра — разве что пощекочу этого монстра.

Сил почти не осталось. Каждое движение отзывалось болью, а дыхание жгло горло.

Это конец.

Я понял это — и в тот же миг внутри всё сжалось в одну простую мысль: если уж падать, то лицом к врагу, а не в попытке удрать.

Я поднял клинок, чувствуя, как трясутся руки, и встретил взгляд твари.

Он шёл.

Каждый его шаг отдавался во мне гулким эхом, будто по моим костям кто-то стучал молотом. Под ногами Ловца рождались ступени из самой тьмы — чёрные, вязкие, но при этом гладкие, словно высеченные мастером. Они появлялись одна за другой и исчезали сразу за его спиной, не оставляя следов.

Он приближался, и не было в этом ни спешки, ни напряжения. Лишь уверенность палача, для которого приговор уже вынесен.

Я сделал шаг назад — и тут же понял, что бессмысленно. Позади меня зияла пустота. Ни тропы, ни дороги вниз — только обрывы и скалы. Бегство даст мне секунды, не больше. Слишком хорошо я чувствовал его силу: если он захочет, ночь сама сожмётся в петлю и повесит меня за шею.

Я поднял клинок чуть выше, хоть руки и дрожали. Зачем? — спросила часть меня. Ответ был прост: потому что иначе — ничего. Если мне суждено пасть, то хотя бы стоя.

Тьма вокруг будто дышала в такт его шагам. И чем ближе он становился, тем яснее я понимал: это не бой. Это казнь.

Фигура остановилась в нескольких шагах. Синие глаза горели ровным холодом, будто два осколка вечного льда. Голос давил изнутри, словно мысль, вложенная прямо в череп.

— Ты одолел младшего. — В этих словах не было ни похвалы, ни злобы, лишь сухое констатирование. — И по праву имеешь последнее слово.

Я сжал зубы, не опуская клинка.

— Я не начинал этого противостояния.

Ловец чуть склонил голову, уголком губ напоминая ухмылку.

— Это не имеет значения.

— Тогда зачем? — вырвалось у меня.

— Зачем что? — голос звенел пустотой.

— Все эти разломы. Сражения. Кровь. — я сделал вдох, стараясь говорить твёрдо. — Ради чего?

Синие огни в его глазах вспыхнули ярче.

— Ты не так глуп, как многие. Разломы — язвы. Раны на теле этой планеты. Через них утекает сила. Энергия. Пока они открыты — мир медленно умирает.

У меня пересохло во рту.

— Значит… их можно закрыть? Все. Навсегда?

— Можно. — тварь приблизилась ещё на шаг. — Но не вами. Пока люди разобщены, пока каждый тянет одеяло на себя — сил не хватит. Вы слишком слабы.

Его взгляд прожигал меня. Потом он задал вопрос:

— Почему же ты не просишь пощады? Не хочешь перейти на сторону победителя? Почему не цепляешься за жизнь, как прочие?

Я выдохнул, чувствуя, как слова сами складываются в ответ:

— Ты жив до тех пор, пока способен жить на своих условиях. Когда условия диктуют тебе извне — ты уже мёртв.

Несколько мгновений Ловец молчал, а потом разразился смехом. Это был хриплый, леденящий хохот, будто треск льда на реке.

— Жаль. — сказал он, и смех стих. — Жаль терять такого последователя. Но и оставлять тебя нельзя. Подобные враги слишком дороги… и слишком неприятны.

Он шагнул ближе, и земля под его ногами дрогнула, рождая новые ступени тьмы.

Я стоял, сжимая рукоять клинка так, что костяшки пальцев побелели, и в голову лезли мысли, которых я не хотел.

Вот и всё?

Шестнадцать лет — и будто ничего не успел. Жизнь, которая только начинала открываться, рвалась на клочья прямо у меня на глазах. Я почти выбрался из этой западни, почти выжил в ночи, где шансов не было ни у кого… Но этого «почти» оказалось слишком мало.

Меня глодала обида. Не страх — он отступил, уступив место пустоте. А именно обида. Столько усилий, столько крови, шаг за шагом я проталкивался вперёд… и вот — всё рушится из-за одного «почти».

Ловец приближался, и каждый его шаг гремел, как приговор. Я видел, как тьма стелется ему под ноги, видел, как в его глазах отражается моя собственная фигура — маленькая, ничтожная, с клинком, который даже не достанет до его шеи.

Неужели так? Вот так и закончится всё?

Я сжал зубы, проглотив подступивший ком. Хотелось крикнуть, но в горле лишь сухо скрипело дыхание.

Я поднял клинок, хотя руки дрожали так, будто это оружие весило тонну. Внутри всё кричало, что шансов нет, но ноги сами нашли стойку, мышцы напряглись. Но я не собирался встречать смерть на коленях.

Ловец остановился в двух шагах, и его холодный свет в глазах обжёг сильнее любого пламени.

— Бесполезно, — произнёс он, и каждое слово будто вбивалось гвоздём в сознание. — Ты слишком слаб. Любое твоё движение я вижу прежде, чем ты его сделаешь.

Я рванул вперёд — короткий выпад, вся сила в ударе. Он лениво перехватил моё запястье и отбросил, как ребёнка. Боль отозвалась в плече, клинок едва не выпал.

— Видишь? — он склонил голову набок, словно наблюдал за занятным опытом. — Сопротивление не имеет смысла.

Я выдохнул, чувствуя, как в груди поднимается ярость, глухая и горячая.

— Может, и бесполезно… но я ещё побарахтаюсь.

Он замолчал на миг, потом рассмеялся, низко и холодно. Его смех отозвался в груди гулом, как удар в пустую бочку.

— Глупец, — сказал он. — Но в этом и твоя прелесть.

Я снова поднял клинок, стиснув зубы, и сделал шаг вперёд. Пусть это был удар по скале — я ударю.

Шагнул вперёд, ударил, снова — и снова. Каждый раз Ловец будто лениво подставлял тьму вместо щита, каждый раз мои усилия разбивались, как волны о скалу. Ярость гнала меня, но он стоял — и даже не торопился отвечать.

И вдруг, когда я вложил всё в очередной удар, он сделал движение, настолько простое, что я его даже не заметил. Резкий поворот кисти, вспышка холодного света — и мой клинок вылетел из руки.

— Нет! — вырвалось у меня.

Меч, единственное оружие, единственное, что хоть как-то держало меня в равновесии, описал дугу в воздухе и исчез в бездне. Металл звякнул о камень внизу — и тишина.

Пальцы онемели, ладонь дрожала от удара, но хуже всего было ощущение пустоты. Я остался безоружным. Передо мной — существо, которое сильнее всего, что я видел в жизни. За спиной — пропасть.

Ловец склонил голову набок, будто с любопытством наблюдая за моей реакцией.

— Вот и всё, мальчишка, — сказал он с холодной уверенностью. — Теперь у тебя не осталось ничего.

Я сжал кулаки, чувствуя, как в груди поднимается ярость.

Удар был быстрым и тяжёлым. Я даже не успел закрыться — только почувствовал, как грудь вспыхнула огнём. Воздух вырвало из лёгких, и я услышал хруст — несколько рёбер точно треснули.

Меня швырнуло, словно тряпичную куклу. Каменные плиты ударили в спину, и я покатился, чудом не сорвавшись в бездну. Остановился у самого края площадки — ещё сантиметр, и был бы конец.

На секунду мир поплыл. В глазах темнело, дыхание сбивалось, каждый вдох отдавался резью. Казалось, тело отказывается повиноваться. Но сознание цеплялось за жизнь, за каждую крупицу.

Ловец медленно шагал ко мне, его шаги звучали размеренно, как удары похоронного колокола.

— Слабо. — Его голос был как приговор. — Ты сломлен.

Я сжал зубы, с трудом поднялся на колени. Вкус крови заполнил рот. Боль рвала грудь, но вместе с ней во мне поднималось упрямство.

— Нет… — выдавил я сипло. — Ещё… не конец.

Я упёрся ладонями в холодный камень и попытался подняться. Колени дрожали, мир перед глазами плыл, но я встал.

Его рука, холодная и жёсткая сомкнулась на моей шее. Мир качнулся, и я оказался поднятым над землёй. Ноги беспомощно болтались в воздухе, пальцы судорожно пытались ухватиться за его руку, но хватка была железной.

Воздуха не хватало. Каждое дыхание превращалось в отчаянный хрип.

Синие глаза Ловца загорелись ярче, они прожигали насквозь, и голос его был одновременно тихим и всепоглощающим, будто звучал прямо в голове:

— Ты упрям. Но всё равно проиграл. Я выпью твою душу. Ты станешь пустой оболочкой, марионеткой в моих руках. — Его пальцы чуть сжались, и в глазах потемнело. — Я отправлю тебя обратно в твой мир. К людям, которых ты пытаешься защищать. И ты убьёшь их всех, своими руками.