Теперь у меня был ключ. И карта. Я посмотрел в ту сторону, откуда приполз скорпион. Его след вёл вглубь пустыни, к высоким, тёмным дюнам на горизонте.

Именно там, я был уверен, и скрывалось сердце этого малого ада.

Я повернулся и пошёл обратно к выходу. На сегодня работы было достаточно. Мне нужно было восстановить силы, осмыслить находку и подготовиться к последнему, решающему броску.

Следующий день начал с холодной ясностью в голове. Не было места ни сомнениям, ни лишним эмоциям. Был лишь план составленный самым гениальным тактиком в округе, то есть единственным разумным существом на сотню километров вокруг.

Я снова вошёл в пустынный мир, но на этот раз не как исследователь или охотник за трофеями. Как хирург, пришедший вырезать болезнь.

След, оставленный вчерашним скорпионом, был моим проводником. Я шёл по нему, не скрываясь, но и не привлекая лишнего внимания. Моя уверенность, подкреплённая тяжёлым, тёплым ядром в сумке, словно создавала вокруг меня невидимый барьер. Мелкие твари, те самые черви, чуяли её и предпочитали не показываться.

Путь вёл к огромной дюне, похожей на спящего великана. У её подножия зияла пещера, больше похожая на рану в песчаной плоти мира. Из неё валил тот самый сухой, обжигающий ветер, что я чувствовал у Разлома. Исходило оттуда и давление — физическое, давящее на виски.

Ядро было здесь.

Я не стал слепо лезть вперёд. Забрался на склон дюны напротив и залёг, наблюдая. И снова моё терпение было вознаграждено.

У входа в пещеру, словно часовые, замерли два стража. Такие же скорпионы, как и вчерашний, но крупнее. Их кристаллические жала пульсировали тем же болезненным жёлтым светом, что и сам Разлом. Они не двигались, лишь слегка покачивались, будто находясь в трансе.

Прямая атака была бы самоубийством. Даже один такой страж требовал от меня максимальной концентрации. Двоих я однозначно в прямом столкновении не вытяну.

Нужно было менять тактику. Я вспомнил свой первый Разлом. Ядро было уязвимо. Его защитники были сильны, но сама сущность этого места… хрупка.

Слез с дюны и пошёл в обход, стараясь оставаться в мёртвых зонах, вне поля зрения стражей. Мне нужно было найти другой вход. Или создать его.

Обход ничего не дал. Пещера была единственным входом. Тогда я зашёл сбоку, с наветренной стороны, и начал копать. Заставлял песок осыпаться, плавиться, смещаться. Это было мучительно тяжело. Песок сопротивлялся, моя голова раскалывалась от боли, но я продолжал. Сантиметр за сантиметром. Создавал тоннель.

Через час измождённой работы мой «ход» был готов. Он вёл прямиком в основание пещеры, прямо под тем местом, где, как я чувствовал, должно было пульсировать ядро.

Теперь — диверсия.

Я отошёл на безопасное расстояние, снова забрался на дюну, достал из сумки тушку одного из мелких червей, убитого ещё в первые часы охоты. Я не стал поглощать его ядро — оно было слишком мало. Теперь оно стало приманкой. Швырнул тушку так, чтобы она упала на песок ровно посередине между двумя стражами.

Эффект был мгновенным. Мёртвая плоть, пропитанная чужеродной энергией, сработала как красная тряпка для быка. Оба стража вздрогнули, их жала взметнулись вверх. Они издали скрежещущий звук и ринулись к добыче, забыв о всём на свете.

Их клешни впились в тушку, разрывая её на части. Это был мой шанс.

Я не пошёл к входу. Сосредоточился на своём тоннеле. И на том, что оставил на его дне — на самом крупном из ядер червей, что у меня были. На миниатюрной, собранной из подручного мусора «мине».

Я закрыл глаза и послал внутрь тончайшую нить энергии.

Раздался глухой, подземный взрыв. Песок под ногами стражей вздыбился, поглощая их. Стены пещеры затрещали, с грохотом обрушиваясь внутрь.

Я не стал ждать, пока пыль осядет. Вскочил и рванул вперёд, к тому месту, где был вход. Теперь там зияла груда камней и песка, но выше, образовалась брешь.

Я влез внутрь. Пещера была полуразрушена, но в её центре, под защитой свода, всё ещё висело оно. Ядро Разлома. Не такое огромное, как первое, что я видел, но от этого не менее пугающее. Оно пульсировало, как гнойный нарыв, истекая той самой чёрной, маслянистой субстанцией.

Стражи были живы, но завалены обломками, яростно щёлкая клешнями и пытаясь выбраться. У меня были секунды.

Я не стал подходить ближе. Не стал тратить силы на мощную атаку. Просто поднял руку и выстрелил в ядро тонким, раскалённым лучом чистой силы. Таким же, как тогда, в ущелье. Но теперь — более точным. Более контролируемым.

Луч вонзился в самую сердцевину ядра.

Мир взорвался в оглушительной тишине. Ядро не схлопнулось, а свернулось, поглощая само себя с противным, хлюпающим звуком. Свет погас. Давление исчезло.

Песок вокруг меня зашевелился, посыпался вниз. Разлом умирал, затягивая свою рану.

Я не стал дожидаться, пока меня похоронит заживо. Развернулся и побежал к выходу, карабкаясь по осыпающимся камням. Я выскочил наружу и откатился в сторону, как раз в тот момент, когда пещера с грохотом окончательно рухнула, похоронив под собой и стражей, и остатки своего сердца.

Я лежал на спине на горячем песке, тяжело дыша, и смотрел, как над местом катастрофы медленно рассеивается жёлтая дымка. Воздух постепенно терял тот странный, металлический привкус. Возвращалась… нормальность.

Он был закрыт. Навсегда.

Я поднялся, отряхнулся. В сумке лежали трофеи: ядро скорпиона, несколько меньших, кристалл и тот самый загадочный коготь. Скромная, но реальная добыча. Первый капитал для моего будущего.

Я вышел из Разлома в последний раз. Лес встретил меня пением птиц и шелестом листвы. Здесь, на нашей земле, было тихо и спокойно. Раненая плоть мира затянулась.

Я подошёл к Грому, который терпеливо ждал меня, и похлопал его по шее.

— Всё, брат. Справились. Теперь — в город.

Мне нужно было на запад. К ближайшему крупному торговому посту, а то и сразу в губернский город. Там были менялы, купцы, скупщики контрабанды и артефактов — все, кто мог оценить мою добычу и дать за неё хорошую цену.

Дорога предстояла долгая. Но теперь я шёл по ней не с пустыми руками.

Я вскочил в седло и повернул Грома на запад. Прочь от пустыни смерти. Навстречу новым вызовам.

Тамбов встретил меня гомоном и смрадом, присущим любому уездному городу, пусть и баронскому центру. После тишины лесов и пустыни этот шум ударил по ушам, а воздух, густо замешанный на запахах навоза, жареного лука и дегтя, резал ноздри. Я повёл Грома по мощёным ухабами улицам, высматривая нужную лавку. Не богатый торговый ряд с вывесками в гербах — там меня бы быстро вычислили и, возможно, доложили отцу. Мне нужно было что-то менее пафосное. Место, где вопросы не задают.

Я нашёл его в кривом переулке за рынком. Неказистая дверь с потёршейся краской, над ней — вывеска с изображением загадочного глаза и надписью: «Р. Штерн. Редкости и Диковинки». Пахло оттуда пылью, старой бумагой и чем-то ещё — сладковатым, травяным.

Войдя внутрь, я окунулся в полумрак. Лавка была забита под завязку: стеллажи до потолка ломились от странных артефактов, заспиртованных органов неведомых тварей, пыльных фолиантов и оружия причудливой формы. За прилавком, на высоком табурете, сидел сам хозяин.

Он был худощав, с жидкой седой бородкой и пронзительными, словно буравчики, глазами, скрытыми за толстыми стёклами очков. Одеты он был в поношенный, но чистый сюртук. Его пальцы, длинные и узловатые, перебирали какую-то металлическую безделушку. Он поднял на меня взгляд без тени удивления или подобострастия.

— Молодой барин, — произнёс он голосом, похожим на скрип старого переплёта. — Чём могу служить? Ищете амулет на удачу? Или, может, реагентов для опытов?

Я молча подошёл к прилавку и опустил на него свою сумку. Развязал и вытряхнул содержимое. Янтарное ядро скорпиона, несколько меньших ядер, кристалл с жала и тёмный коготь легли на потертое дерево.

Брови торговца, носившие имя Штерн, поползли вверх. Он молча взял в руки ядро скорпиона, повертел его, поднёс к глазам, потом к уху, словно прислушиваясь.

— Любопытно, — проскрипел он. — Энергетика… пустынная, сухая. Но насыщенная. Средний разлом? Малый, но агрессивный.

Я не ответил. Он взял кристалл, поцарапал им поверхность прилавка — осталась тонкая белая полоса. — Твёрдость высокая. На алмаз не тянет, но для фокусировок младших магов сойдёт.

Потом его взгляд упал на коготь. Он замер. Его пальцы осторожно обхватили его.

— О-о-о… — протянул он. — А это что у нас? Откуда?

— Это не ваше дело, — холодно парировал я. — Ваше дело — назвать цену.

Он посмотрел на меня поверх очков, его глаза блеснули.

— Цену? Молодой человек, я даже не знаю, что это! Может, это просто коготь какого-нибудь болотного тролля, который вы его… э-э-э… нашли.

— Не тролля, — буркнул я. — Назовите цену за всё. Оптом.

Начался торг. Это было сражение, ничуть не менее изматывающее, чем битва со скорпионом. Он прикидывался непонимающим, сокрушался о бедности, вздыхал, что товар хоть и интересный, но рискованный, ибо неизвестного происхождения. Я стоял на своём, парируя его уловки краткими, уверенными фразами. Я чувствовал, что он хочет эти вещи. Сильно хочет. Особенно коготь.

— Пятьсот имперских, — наконец, с видом величайшего благодетеля, изрёк он. — И то только потому, что вы, я вижу, человек отчаянный.

Я фыркнул, собрал свои трофеи обратно в сумку и развернулся к выходу.

— На рынке в Липецке дадут полторы за одно ядро. Всего доброго, господин Штерн.

— Постойте, постойте! — его голос зазвучал тревожнее. — Ну, что вы, что вы… Семьсот! Восемьсот! Тысяча! — он выдохнул. — Тысяча двести, и это моё последнее слово! Я разорюсь!

Я остановился у двери, не оборачиваясь.

— Две тысячи. И вы сделаете для меня одну вещь.

В лавке повисла тишина. Слышно было, как где-то тикают часы.

— Две… — он сдавленно кашлянул. — Молодой человек, да за такие деньги я могу купить целую фарту такую!

— Но целая фарта не будет иметь энергетику Великого Разлома, — тихо сказал я, наконец обернувшись. — А этот коготь — будет. Не так ли?

Его глаза расширились. Он понял, что я не просто солдат удачи, а кое-что смыслю. Он тяжело вздохнул и смахнул несуществующую пыль с прилавка.

— Хорошо. Две тысячи. И что за вещь?

Я достал из внутреннего кармана тот самый обсидиановый осколок, найденный у скелета стража в самом первом Разломе.

— Обработайте его. Просверлите отверстие, чтобы можно было носить на шнурке. Сделайте огранку. Но не испортите его. Не троньте саму суть.

Штерн взял осколок с таким благоговением, с каким не брал даже коготь.

— Обсидиан с примесью… нет, это не обсидиан. Это что-то иное. — Он поднёс его к свету. — Внутри… звёзды. Удивительно. Хорошо, я сделаю это. Бесплатно. В подарок к сделке.

Он удалился в задние комнаты, оставив меня одного. Через полчаса он вернулся. В одной руке — кошель, туго набитый золотыми имперскими червонцами. В другой — мой осколок.

Он преобразился. Теперь это был не просто кусок камня. Это был изящный кабошон, отполированный до зеркального блеска, в котором играли и переливались те самые «звёзды». В верхней части была аккуратно просверлена дырочка, в которую был продет прочный кожаный шнур.

— Носите на здоровье, — сказал Штерн, протягивая его мне. — Сильная вещь. Защищает. Чувствуется.

Я надел шнурок на шею. Камень лег на грудь холодной, гладкой тяжестью. Он был напоминанием. О первом Разломе. О первом уроке. О цене силы.

Я кивнул торговцу, сунул кошель за пазуху и вышел на шумную улицу Тамбова.

У меня в руках был билет в будущее. А на груди — талисман, связывающий меня с прошлым. С тем, кем я был. И с тем, кем больше не буду никогда.

Тяжёлый кошель с золотом приятно оттягивал подкладку моей куртки, а холодок обсидианового талисмана на груди напоминал о необходимости быть осмотрительным. Я вышел с запылённого переулка на центральную площадь Тамбова, намереваясь найти постоялый двор, чтобы дать отдых Грому и самому перевести дух.

Но площадь была вовсе не мирной. Посреди неё, на дощатом помосте, суетились двое стражников в ливреях с гербом Козловских — скрещённые копья и голова кабана. Они устанавливали виселицу. Неказистую, на скорую руку, но от этого не менее зловещую.

Народ сбегался поглазеть на зрелище, гудел, как растревоженный улей. А у столба, у самого подножия эшафота, под палящим солнцем стояли трое скованных мужчин. Двое — здоровенные детины с похабными татуировками и тупыми, озлобленными лицами. Типичные разбойники с большой дороги.

Но третий… Третий был другим.

Он стоял прямо, не сгибаясь под тяжестью цепей. Его лицо, обветренное и иссечённое морщинами, было спокойно. Взгляд, из-под нависших седых бровей, был устремлён куда-то вдаль, поверх голов собравшейся толпы. Он не был похож на преступника. Он был похож на старого солдата, ожидающего последнего приказа. И в его позе, в этом взгляде, была такая непоколебимая твердость, что у меня внутри что-то ёкнуло.

Я подошёл к одному из стражников, который отгонял от эшафота слишком любопытных мальчишек.

— Эй, дружище, — кивнул я на старика. — А этого за что? Не похож он на лихого человека.

Стражник, румяный детина с усталыми глазами, взглянул на меня, потом на старика, и на его лице мелькнула тень чего-то, похожего на сожаление.

— Да вродь и не лихой, — пробурчал он, понизив голос. — Старый Влад. Магистр толи воды, толи льда, бывший. Он у нас всех гвардейцев когда-то фехтовать учил. А приговорили его… — стражник огляделся и прошептал ещё тише, — за то, что старшему бароновичу, Андрею, морду набил. Тот, значит, к его дочери приставать вздумал, да не по-хорошему. Ну, Влад и не стерпел.

В моей голове всё сразу встало на свои места. Гордый старый воин. Подлый барин. Несправедливый приговор. Это была история, знакомая до боли. История, в которой я видел отражение себя и своего отца. Только этому человеку было некуда бежать.

Мысль пришла мгновенно, острая и безрассудная. Чуйка, которую я начал доверять после Разлома, кричала: «Нужен!».

— Где барон? Или его управляющий? — спросил я, и в моём голосе прозвучала та самая металлическая нотка, что бывала у отца, когда он отдавал приказы.

Стражник удивлённо взглянул на меня, но кивнул в сторону каменного здания с гербом у въезда на площадь.

— Управляющий в канцелярии. Барон… а вон он, как раз, у своего экипажа.

Я повернулся и увидел его. Барон Козловский, толстый, краснолицый мужчина в богатом кафтане, с важным видом обсуждал что-то с кучером у дорогой коляски. Я направился к нему, расталкивая толпу.

— Господин барон! — мой голос прозвучал громко и чётко, заставив его обернуться с недовольной гримасой.

— Кто ты такой? Прошение подавать в канцелярию, — отмахнулся он, собираясь снова отвернуться.

— Кирилл Львов, — отчеканил я, глядя ему прямо в глаза. — Сын барона Саратовского удела.

Его отношение изменилось мгновенно. Надменность сменилась настороженным интересом. Имя отца, даже здесь, на востоке, имело вес.

— Львов?.. Что ж… Чему обязан? — произнёс он, окидывая меня оценивающим взглядом.

— Я хочу выкупить этого крепостного, — без предисловий сказал я, кивнув в сторону эшафота. — Старика.

Козловский фыркнул, и его брюхо затряслось от смеха.

— Выкупить? Зачем тебе старый упрямец, который руки на хозяев поднимает? Чтобы меня же потом прирезал? Нет уж, не бывать такому.

— Тысяча имперских, — холодно выдохнул я. — Наличными. Сейчас.

Смех барона оборвался. Его маленькие глазки сузились, почуяв настоящую добычу. Тысяча рублей за старого, строптивого раба — это был не просто хороший, это был безумный ценник.

— Тысяча? — переспросил он, пытаясь скрыть алчный блеск в глазах. — Гм… Ну, если уж ты так настаиваешь, сынок Львова… Считай, что он твой. Деньги — мне. Расписка о продаже — тебе. И он твоя головная боль.