А через полчасика ещё и телефон мой затрезвонил, это оказался старший брат Стругацкий, он, как это ни смешно, тоже в этой гостинице остановился, только на другом этаже. Договорились вместе позавтракать в местном ресторане.

— Подъём, дорогая, — пропел я, подражая Пионерской зорьке, — нас ждут великие дела.

— Что ещё за дела? — сонно спросила Марина.

— Аркадий Стругацкий ждёт — не дождётся разговора со мной… с нами, то есть, конечно.

— Правда? — даже не удивилась она, — ну тогда мне надо умыться и подкраситься.

И она убежала в ванную.

— Это тот самый, который «Пикник на обочине»? — спрашивала она уже оттуда, перекрикивая шум воды.

— Ага, тот самый. А ещё «Трудно быть богом» и «Понедельник начинается в субботу».

— Ну надо ж, я эти книги по десятку раз перечитала, а Понедельник вообще моя любимая. Я даже её с собой взяла, вон в сумочке лежит.

— Попроси, чтоб он расписался на ней, — посоветовал ей я.

Ресторан в этой гостинице был таким же безликим и усреднённым, как и все остальные эти заведения в СССР. Нет, архитекторы с дизайнерами пытались, конечно, внести что-то свежее, но получилось это, прямо скажем, не очень… выделялся из прочего только князь Владимир Красно Солнышко с игрушечным мечом в одной руке и маленьким смешным крестиком в другой. Аркадий уже сидел за дальним столиком возле окна, он поприветствовал нас взмахом руки с вилкой. Представил Марину, она тут же вытащила из сумки потрёпанный «Понедельник», Аркадий его подмахнул, не глядя, после чего мы сразу перешли к делу.

— Как тебе постановка на Довженко? — сразу взял я быка за рога.

— Могло бы быть и лучше, но, как говорят классики, лучшее враг хорошего…

— А ещё они говорят, что политика это искусство возможного, — добавил я, — к кинематографу это тоже подходит. По-моему Быков вполне достойный вариант, а лучше, чем Филиппенко, твоего дона Рэбу вряд ли кто сыграет.

— Не нравится мне только, кого они на Румату и Киру подобрали, — продолжил Аркадий.

— И кого же? — спросил я.

— Не знаешь? — удивился он, — Колю Ерёменко и Иру Алфёрову.

— Даааа, — призадумался я, — выбор и точно странноватый… а Алфёрова раза в два старше, чем её героиня… но может и вытянут. Вообще в народе говорят, что ваше совместное с Борисом творчество плохо экранизируемо… а где он, кстати, Борис-то?

— В санатории в Крыму, здоровье поправляет. Да, а что там со второй серией «Пикника», расскажи? — попросил вдруг Аркадий.

— Ты же сам знаешь, что со мной приключилось в Америке. Специально я этот вопрос не отслеживал, не до того было, но краем уха слышал, что проект завис…

— Жаль, — искренне ответил он, — твой сценарий мне даже понравился, не хуже, чем у нас вышло.

На этом мы собственно и завершили наше общение, а далее нам уже пора было выезжать на место, так сказать, преступления. Я рассчитался с гостиничными властями (администраторша прямо рассыпалась в любезностях после того, как вчера вечером Быков ей автограф дал), завёл копейку, и мы покатили на северо-северо-восток навстречу новым приключениям.

Четвёртый энергоблок

Припять это вообще-то такая река на Украине и в Белорусии, проистекает из болот Волыни и впадает в Днепр немного южнее Чернобыля. А город Припять это абсолютный новодел, построенный в начале 70-х годов для строителей и эксплуатационников Чернобыльской АЭС имени, сам понимаете, Ленина.

Но нам сначала надо было не в Припять и даже не в Чернобыль (полынь, значит, по-украински), городок в 30 километрах от АЭС, по имени которого почему-то назвали станцию. Наверно потому что Припятская АЭС звучало бы совсем уже смешно. А надо нам было на родину старой ворчливой бабуси семейства Усиковых по имени Вера Петровна. В село Страхолесье, прости господи, стоящее на берегу Киевского водохранилища. Я прикинул по карте и на пальцах — это почти что у границы 30-километровой зоны отчуждения, но не входит туда… будем надеяться, что и не войдёт никогда, потому что не появится на картах эта зона.

А Маринка тем временем полностью вжилась в роль штурмана и лихо командовала со своего места:

— Через сто метров правый поворот, в сосновый бор, мы тут рыжики когда-то собирали. Полкилометра прямо, потом налево, в заливной луг, а тут мы щавель и дикарку рвали.

— Что ещё за дикарка? — осведомился я.

— Травка такая хитрая, я её в других местах не видела, наверно только здесь растёт. У неё надо очистить стебель и есть его с солью, очень вкусно. Так, а сейчас после бугра снова направо, выезжаем на берег реки.

— Расскажи хоть, к кому едем-то, чтобы в курсе немного быть, — попросил я.

— Запросто, — ответила она, — прадед с прабабкой, родители Веры Петровны, давно померли, остались только её родные брат и сестра, Пётр Петрович и Зинаида Петровна. А у них по трое детей, это, значит, мои дяди и тёти, а у этих тёть ещё и дети есть, двоюродные братья-сёстры, но с ними я уж на месте тебя познакомлю.

— Люди-то нормальные хоть? — поинтересовался я, — не скандальные?

— В целом неплохие, но есть и исключения, я покажу, с кем лучше не общаться. А мы, кажется, уже приехали, тормози возле вон той хаты, с гнездом на крыше.

Я посмотрел наверх — и точно, рядом с дымоходом было свито огромное гнездо, и в нём сидел журавль… ничего себе экзотика.

— А чего у твоего села название такое страшное? — спросил я, выходя из машины, — назвали бы Журавли или там Стерхи какие, и то лучше звучало бы.

— Рассказывали, что в стародавние времена здесь густые леса росли, сейчас-то их почти все повырубили, а в тех лесах страшные разбойники сидели, отсюда и Страхолесье.

— Ладно, что не Страхолюдье, — согласился я, — ну давай с роднёй знакомиться что ли… да, ночевать тут не будем, вечером стартуем в Припять, у меня там рандеву с Александровым в восемь часов.

Встречу с роднёй я уж тут описывать не буду — ничего там интересного не было. Одно только замечание выскажу, точнее наблюдение — ну почему не всех, но очень многих украинок так разносит к старости. В молодости красотка на красотке, а как сороковник минует, в кривоногие тумбочки какие-то превращаются… загадка это покрытая мраком. Меня встретили не сказать, чтобы приветливо, но и зубы не оскаливали — ну приехал и приехал, ну жених и жених, мало мы что ли женихов видывали. В садах активно цвели вишни с яблонями, по деревне стелились одуряющие ароматы, а на стол нам собрали богатое угощение. Тут тебе было и сало с толстыми розовыми прожилками, и копчёная колбаса колечками, и брынза, и солёные огурцы с помидорами, и даже мочёные яблоки и клюква. От горилки, венчающей всю эту красоту, я гордо отказался, мол рулить ещё сегодня предстоит, тогда вместо алкоголя мне налили ядрёного украинского кваса. Марина не преминула провести меня по деревне и продемонстрировать, какой у неё гладкий жених образовался. Её подружки детства лихо щёлкали семечки, сплёвывая шелуху под ноги, и пытались делать невозмутимые лица, однако явно было видно, что наличие городского жениха у Марины их довольно сильно задевает…

А в шесть часов, как и было сказано, мы попрощались с роднёй, сказав, что на обратном пути заедем, и стартовали к Припяти по прекрасному четырёхрядному шоссе. Пётр Петрович пытался было узнать, что нам там в Припяти понадобилось, но Марина гордо ответила ему, что у нас важное дело к самому директору Курчатовского института, а он как раз и сидит сейчас на АЭС.

Мимо пронеслась большая треугольная бетонная стела с надписью «Припять» и с цифрой пониже «1970».

— Почти приехали, — сказал я, — а вон и знаменитое колесо обозрения на горизонте уже просматривается.

— И чем же оно знаменито? — поинтересовалась Марина.

— Постоянный персонаж фильмов-ужастиков… не сейчас, в будущем, конечно, будет таким персонажем.

Марина задумалась, но ничего в ответ не сформулировала, тогда ей помог я:

— А нам вон в ту гостиницу с названием «Полесье», здесь проблем с местами не должно быть, об этом я ещё из Москвы позаботился.

— А чего, мне нравится, — сказала Марина, глядя на фасад гостиницы, — а рядом что это за здания?

— Справа Дом культуры энергетиков, здесь Высоцкий должен был концерты давать, но не сложилось. Слева универмаг, зайти надо что ли, у меня бритвы закончились. А сзади парк развлечений с колесом обозрения. Всё, так сказать, в одном флаконе, всё рядом.

— Прокатимся на колесе-то? Сто лет не каталась на таком.

— Попробуем, — осторожно отозвался я, — хотя его, по-моему, ещё не запустили в эксплуатацию. Ну выходи, потопали на ресепшн.

— Куда-куда? — захлопала газами она.

— К администраторам, значит — в Америке это место ресепшн называется. Приём или приёмная переводится.

Заселение прошло быстро и без проблем, но номер нам на этот раз достался самый обычный, с двухместной койкой. Марина усмехнулась и высказалась в том смысле, что теперь-то ты от меня никуда не отвертишься, женишок, а я не стал развивать эту тему и набрал номер Александрова. Он ответил на третьем гудке.

— Анатолий Петрович? Сорокалет беспокоит… да, я вам в Киев звонил, вы перенесли встречу в Припять… через полчаса, очень хорошо… окей, я всё понял, до встречи, Анатолий Петрович.

— Он будет меня ждать в заводоуправлении четвёртого блока, через полчаса, пропуск выписан только на меня одного, так что тебе, дорогуша, придётся немного погулять по городу, справишься?

— Да куда ж я денусь, — со вздохом ответила Марина, — денег бы только отсыпал немного, у тебя их много, как я вижу, а у меня кот наплакал.

— Держи, — отслюнил я ей сиреневый четвертак, — и ни в чём себе не отказывай. В пределах разумного. А я пошёл на рандеву со звездой.

Не пошёл, конечно, поехал, тут все три с половиной километра до входа на 4-й блок было — по проспекту Ленина, а потом ещё и налево немного. Поставил машинку на стоянку, оценил искоса знаменитые в будущем контуры взорванного блока и заглянул в бюро пропусков. Сидел там суровый вахтёр, явно проработавший в органах немало лет, он долго сличал мою фотку в паспорте с оригиналом, потом звонил куда-то, и только после этого выписал, наконец, пропуск на лиловой бумажке с печатью.

— Действителен до 21.00 — задержишься, пеняй на себя, — строго сказал он в окошечко, открывая рогатку турникета. — Направо до лестницы, второй этаж, кабинет главного инженера, там тебя ждут.

Я пожал плечами и пошёл искать нужный кабинет. Постучал, изнутри раздалось «Заходите, не заперто», зашёл… за столом начальника сидел самый он, великий и ужасный президент Академии наук СССР, лауреат Ленинской и четырёх Сталинских премий, руководитель или по меньшей мере участник почти всех атомных проектов СССР Анатолий Петрович Александров. Лысый, как бильярдный шар. А рядом с ним в кресле для посетителей сидела удивительно знакомая личность, но откуда и почему она мне знакома, я не сообразил.

— Здравия желаю, товарищ генерал, — так я начал своё общение с великим и ужасным, — разрешите присутствовать?

— Вольно, — в тон мне ответил Александров, — вот, Валера, познакомься, это молодое дарование из города Горького по фамилии Сорокалет, и у него, у дарования, есть серьёзный разговор ко мне, представляешь? Ах да, я же не представил тебя, — спохватился он, — Сергей, это мой первый заместитель Легасов Валерий Алексеевич.

Вот это да, подумал я, ещё и Легасов до кучи… это пожалуй мне на руку, двоих убедить проще будет. Что мы там помним про Легасова? Вспомнить удалось только то, что он будет руководить ликвидацией Чернобыльской аварии, а потом то ли застрелится у себя в квартире, то ли повесится. Ладно, будем работать с тем, что есть, и не жаловаться на то, чего нет.

— Очень приятно, Валерий Александрович, — вежливо ответил я, тот молча кивнул.

— Ну так что там у тебя за сообщение для нас, выкладывай, — буркнул себе под нос Александров, — Евстигнеев обмолвился, что это что-то про быстрые нейтроны, это так?

— Да, почти, Анатолий Петрович, — отвечал я, — но начать хотелось бы всё же с другого, с Три-Майл Айленда.

— Таааак, — протянул академик, — на аварию 79 года намекаешь? И что ты знаешь об этом, чего мы не знаем.

— Видите ли, товарищ академик, — ответил я, поудобнее устраиваясь на кресле, — я в Америке прожил три года, вёл активную общественную жизнь, встречался и беседовал с самыми разными и неожиданными людьми. Так вот одним из них оказался главный инженер компании Бабкок-и-Вилкокс, Кенни Янг его звали.

— Знаю такую компанию и человек этот известный, — произнёс свои первые слова Легасов, — я с ним на паре конференций пересекался.

А Александров подпиннул меня: — Ну что замолк, давай излагай быстрее, у нас ещё дел по горло.

И я начал излагать так быстро, как умел.

— Так вот, на одном приёме в Голливуде мы неожиданно оказались за одним столиком, я ему про кино много чего наговорил под бокал виски, а он в ответ мне про аварию на этом Три-Майле вдруг рассказал кое-что. Хотя я и не просил об этом.

Александров почесал свою лысую голову и вдруг предложил кофе, а я не отказался. Соорудили совместными усилиями три чашки растворимого Пеле, тогда я продолжил.

— Так вот, что там по аварии серьёзного было сказано… там была утечка теплоносителя, не очень существенная, персонал уже привык к такому и справлялся худо-бедно с ней, но в ночь с 27 на 28 марта 79 года к этой беде добавились новые факторы, как то…

Я отхлебнул горячего кофе из кружки и продолжил.

— Как то — вода из фильтра конденсатоочистки вдруг каким-то образом просочилась в систему сжатого воздуха, это раз. Система управления автоматически запустила аварийную подачу воды в парогенераторы и всё бы вернулось на круги своя, но… но почему-то не закрылся клапан компенсатора давления и из первого контура в связи с этим продолжилась утечка в объёме более 50 кубов в час. Дальше больше, в итоге произошло полное расплавление активной зоны реактора и принудительное охлаждение в течение следующих трёх лет.

— Это мы как бы и так знаем, — сказал Легасов, — отчёты комиссии Роговин-Штерн-Хьюго читали.

— Но вы не знаете главного, — нагло заявил я, — в отчётах Роговина про это ничего не было.

— И в чём же заключается главное?

— Вокруг реактора на Три-Майле была оболочка из нержавейки, только это спасло штат Пенсильвания и прилегающие территории от радиоактивного заражения. А вокруг реакторов на Чернобыльской АЭС такой оболочки нет.

— То есть получается, что ты нас сюда пугать пришёл? — грозно спросил Александров.

— Да что вы, Анатолий Петрович, зачем мне вас пугать — просто предупредить хотелось. Опять же вспомните, что было на Ленинградской АЭС в 75 году — там же чудом каким-то удалось избежать всё того же расплавления активной зоны…

— Откуда знаешь про Ленинград? — сурово спросил Легасов, — всё это под грифом проходило.

— Да от того же Кенни Янга и знаю, после третьего бокала виски у него язык развязался, он мне и вывалил все подробности. А откуда он об этом знает, не могу сказать… наверно от ЦРУ.

Два академика посидели немного в гробовом молчании, переваривая новые вводные данные, потом Александров тихо сказал:

— Вот что, Сергей эээ…

— Просто Сергей, — быстро поправил его я.

— Вот что, просто Сергей — давай так договоримся, мы тебя не видели и не слышали, а ты нас не видел, на этом и расстанемся по-хорошему.

— К сожалению, не выйдет, Анатолий Петрович, — грустно заметил я, — в бюро пропусков не подтвердят такого, что я вас не видел, потому что пропуск конкретно к вам выписан.

И я показал ему лиловую бумажку. Александров побарабанил пальцами по столу, потом продолжил.

— Хорошо, видели мы друг друга, но разговор был про реакторы на быстрых нейтронах, больше ни о чём. Договорились?

Я вздохнул, потом встал и ответил:

— Жаль, конечно, но ничего не поделаешь. Если вы покажете мне зал управления реактором (всю жизнь хотел посмотреть на него), тогда договорились.

— А что, пойдём покажем подрастающему поколению, чего оно хочет, — задумчиво сказал Легасов, — заодно и с персоналом пообщаемся.

— Я не против, — отрывисто бросил Александров, — только это согласовать бы надо, там же режимная зона.

— Вот телефон, — показал Легасов на большой чёрный аппарат, — я думаю, тебе долго этот вопрос согласовывать не придётся.

Академик хмыкнул и набрал внутренний короткий номер… как и предсказывал Легасов, вопрос решился в изумительно короткие сроки.

— Пойдём, сейчас охрана ещё один пропуск подготовит, нам как раз мимо них проходить, только белые халаты и шапочки надеть надо будет.

Действительно, охранники вынесли пропуск буквально сразу, халаты с шапочками нашлись у них же, так что через пять минут мы стройной колонной топали уже к залу управления четвёртого энергоблока Чернобыльской АЭС. В зале присутствовали трое, охранник пошептал что-то на ухо старшему и исчез из поля видимости.

— Здравствуйте, товарищ Александров, — чётко отрапортовал старший, — дежурная смена реактора номер четыре ведёт работу по обеспечению функционирования блока. Я начальник смены блока Акимов, по совместительству старший инженер управления реактором. А это старший инженер управления блоком Топтунов и старший инженер управления турбогенератором Киршенбаум. Никаких происшествий за время дежурства не произошло.

— СИУР, СИУБ и СИУТ, значит, — эхом отозвался Александров. — Вы успокойтесь, товарищ Акимов, мы не с проверкой пришли, а с ознакомительными целями.

— Да я, в общем, и не беспокоился, — ответил Акимов. — А с чем или с кем вы хотели бы ознакомиться?

— Не я лично, но вот наш младший коллега хотел, его зовут Сергей Сорокалет.

— Я слышал эту фамилию, — наморщил лоб Акимов.

— Он потом сам про себя расскажет. Если захочет, — ответил Александров. — Сергей, спрашивай, что хотел.

Ну вот и моя очередь настала, подумал я.

— Здравствуйте, товарищи атомщики, — вежливо начал я, — всю жизнь мечтал побывал в реальном зале управления атомным реактором, вот, похоже, моя мечта и сбылась. Покажите мне, если можно, кнопку Аварийной Защиты номер пять.

— Да вот она, — Акимов жестом показал на большую красную кнопочку с защитным колпачком сверху. Полукругом вокруг неё и было написано АЗ-5. — А откуда вы про неё знаете?

— Это информация для служебного пользования, к сожалению, — ответил я, — а журнал операций за время дежурства вы ведёте?

— Конечно, — ещё более удивленно отвечал Акимов, — все действия фиксируются автоматически и сохраняются в памяти ЭВМ, управляющей блоком, она вон в той стойке расположена… Кроме того, ещё и в бумажном журнале записываем, вот в этом, но это по окончании смены уже.

И он взял в руки толстую книгу по типу амбарной.

— В ближайшее время, как мне стало известно, здесь должен пройти эксперимент, что-то там с выбегом турбогенератора… — продолжил я.

— Да, отвечал Акимов, — только это секретные сведения.

— Так вот, хочу просто предупредить — откажитесь от этого эксперимента, не стоит он того. Если это невозможно, то замените персонал, который будет участвовать в эксперименте, я имею в виду конкретно вас, Топтунова и Дятлова. Если и это никак не получится, то не нажимайте сразу кнопку АЗ-5 в аварийной ситуации, сначала введите некоторое количество стержней кнопками АЗ-3 и АЗ-4. У меня, собственно, всё.

Тут уже на всех собравшихся напал ступор на добрых полминуты. Первым из него вышел Александров.

— Так, на этом экскурсию считаю оконченной, мы уходим. А вы, товарищ Акимов, и вы… (он показал пальцем на остальных по очереди) ничего не слышали и не видели, до свидания.

И мы втроём с двумя академиками покинули зал управления четвёртым энергоблоком. По дороге к выходу Александров отчитал меня, как маленького несмышлёныша.

— Ну куда ты лезешь, Сорокалет, тут, чтобы хоть немножко в теме разбираться, десять лет сначала учиться надо, а потом столько же стажироваться на младших должностях. А ты кто такой и откуда взялся? Короче говоря, так поступим — ты выходишь за ворота блока и забываешь всё, что здесь было сказано сегодня. А мы взамен, так и быть, ничего про тебя не будем сообщать компетентным товарищам, их тут много, этих товарищей.

Он довёл меня до давешнего сурового вахтёра, я отдал тому пропуск (уложился по времени? — спросил я при этом, — так точно, — браво ответил вахтёр, глядя при этом на академика, — даже с запасом), но перед тем, как за мной захлопнулись железные входные двери, я всё же обернулся с прощальной речью к Александрову:

— Анатолий Петрович, вы всё же подумайте над предстоящим экспериментом — все ли детали безопасности будут соблюдены при этом?

Ничего он не ответил, и мне оставалось только уныло плестись к своей верной жёлтенькой копейке. Марина ждала меня в вестибюле гостиницы.

— Ну как там встреча прошла, расскажи? — попросила она, беря меня под руку.

— Отвратительно, — буркнул я, — не поверили они ни одному моему слову, так что придётся вводить в действие план Б.

— Не расстраивайся, пойдём лучше на колесе прокатимся — я выяснила, сегодня у них пробный пуск, они бесплатно будут катать всех желающих. А потом уже только за деньги.

— Ну хоть какая-то радость за сегодня, — согласился я, — пойдём кататься. И мороженое есть.

Парк развлечений

Парк культуры имени Ленина называлось это место, так было начертано на фигурчатых деревянных воротах, а сразу за воротами и начинались аттракционы. То есть сначала фонтан начинался, неработающий по причине апреля месяца, а уж за ним шло и колесо, и цепочная карусель, и карусель с лошадками, и карусель «Гусеница», и комната смеха, и гигантские качели, и летающие слоники, и даже новомодный Автодром имел тут место, правда закрытый на висячий ржавый замок.

— Мороженое хочешь? — спросил я у Марины, она хотела.

Подошли к палатке с надписью «Соки-воды-мороженое», я там купил два пломбира за 19 копеек, а далее наш путь лежал к колесу обозрения.

— Поменьше, конечно, чем в Лондоне, — заметил я, — но тоже ничего так.

— А ты был в Лондоне? — уцепилась за мои слова Марина.

— Да, заезжал на пару дней, когда в Америке жил, — соврал я, на самом-то деле я совсем по другим делам там бывал и совсем в другое время. — Лондон Ай называется, Глаз, значит, лондонский. Высота 135 метров, с верхней точки видно всё вокруг на 40 с лишним километров. Один оборот делает за полчаса.

— Оно самое большое в мире что ли?

— Нет, в Сингарпуре, говорят, ещё больше, но там я не был. Ну так мы чего, будем кататься на колесе или мы не будем кататься на колесе? — поставил я вопрос ребром.

— Ясное дело, будем — нам вон в ту очередь, — и она показала на небольшую толпу народа, также желающего покататься. — А тут какая высота?

— На первый взгляд метров 25 наверно… или 30 — в СССР по ГОСТам нельзя строить большие колёса. Исключение только в парке Горького в Москве, там 45 метров. Ещё мороженого хочешь?

Марина хотела, тогда я оставил её в очереди и сбегал к ларьку — взял, кроме двух Ленинградских эскимо, ещё и бутылку лимонада под названием «Крем-сода». Когда возвращался, увидел смутно знакомое лицо… это был серьёзный мужчина средних лет в стандартном советском мешковатом костюме, а под руку с ним прогуливалась очевидно жена. Пока возвращался, вспомнил, кто это — Дятлов Анатолий Степанович, злой гений Чернобыльской станции и вообще всей программы мирного атома СССР. А под ручку с ним это, наверно, Изабелла Юрьевна, супруга. Дети с ними не живут, а квартира их расположена на проспекте Ленина, дом 7, услужливо вытолкнула на поверхность эти сведения моя память. Ну у ловца, как говорится, и волк овца, а дятлы (они же вудпекеры), как гласит народная мудрость, грубы, долбят и дубы.

— Знаешь такого Вуди Вудпекера? — спросил я у Марины, передавая ей эскимо.

— Что-то слышала… персонаж американского мультфильма кажется, — задумчиво отвечала она. — Дятел такой весёлый, с приключениями. А ты почему спрашиваешь?

— Сзади нас… да, вот прямо сзади, через полметра, стоит один такой дятел. Не очень весёлый, но приключения всем окружающим от него гарантированы.

— Какими-то ты загадками говоришь, Серёжа, — отвечала Марина, — давай попроще что ли, а то я не врубаюсь.

— Это товарищ Дятлов, заместитель главного инженера Чернобыльской станции, и нам до зарезу надо бы с ним познакомиться. Предлагай варианты…

— А рядом с ним жена стоит, да? — спросила она, я подтвердил. — Можно через неё как-нибудь попробовать… давай так — мы с тобой приехали из деревни и немного заблудились, спросим у них, как к гостинице пройти.

— Но тогда уж не из деревни, деревенские люди в гостиницах не останавливаются, а из города. А в остальном нормальный план… давай начинай.

И Марина начала — сначала крепко поцеловала меня в губы, имитируя африканскую страсть, а потом громко сказала, капризно выпятив нижнюю губу:

— А когда же мы в гостиницу-то пойдём, Серёженька? Я уже устала совсем…

— Её ещё отыскать надо, нашу гостиницу, — буркнул я в тон ей, — что-то я в упор не помню, как туда идти.

Дятлов стоял, прислушиваясь к нашим возгласам, больше-то в очереди всё равно делать нечего было. Ну и среагировал, советские люди вообще по жизни отзывчивыми были, что бы ни говорила там официальная пропаганда девяностых.

— Гостиница у нас в городе одна, молодые люди, — ответил он сразу нам обоим, — это надо выйти в главные ворота парка и повернуть направо, а потом три минуты пешком.

— Ой, спасибо, — довольно искренне отвечал я, — даже не знаю, как вас благодарить. Меня Сергеем зовут, а это Марина, у нас свадебное путешествие, заехали вот на родину невесты.

— Здесь родилась? — мигом перешёл на ты Дятлов.

— Да, недалеко отсюда, в селе Страхолесье, — ответила Марина.

— А я из Сибири, Анатолий Степанович меня зовут, а супруга Изабелла Юрьевна, она из Горьковской области.

— Вот как интересно, — оживился я, — я тоже оттуда же… ну то есть отец оттуда, Дальнее Константиново Горьковской области.

— Ну надо же, — вступила в разговор супруга, — и я, в общем-то, из того же района, из Сарлея.

— С ума можно сойти, — признался я, — я эту деревню сто раз проезжал, когда к родственникам ездил. А вот и наша очередь, кажется, подошла — поехали уж в одной кабинке, раз мы почти что родственники.

Дятловы не отказались, поэтому мы загрузились в кабинку, служитель запер за нами дверь на всякий случай, наверно, чтоб никто не выпрыгнул с верхней точки маршрута, и мы медленно поползли в небеса.

— Чем занимаетесь по жизни, молодые люди? — сам предложил Дятлов тему для дальнейшего разговора.

— Марина радиотехнический факультет нашего политеха заканчивает, в июне защита диплома, а я чем только не занимался, сейчас временно без работы.

— Ну надо ж, так у нас разве можно? У нас же стопроцентная занятость, — озадачился Дятлов.

— Официально я в продолжительном оплачиваемом отпуске от Минобороны, — туманно ответил я, — а на деле болтаюсь вот уже месяц в попытках пристроиться куда-нибудь.

— Так давай к нам, на атомную, — сходу предложил он, доставая из кармана пачку «Стюардессы».

— А вы на атомной станции работаете? — прикинулся я наивняком, подводя разговор к интересующей теме. — Очень интересно.

— В нашем городе на АЭС каждый второй работает. А остальные около неё, — не менее туманно продолжил Дятлов.

— Наверно лет десять же учиться надо, прежде чем к вам на работу попадёшь.

— Ну ты-то лет пять уже наверняка отучился…

— Да, я тот же факультет закончил, что и Марина, радиотехнический.

— Вот видишь, а остальные пять лет здесь будешь учиться — нам электронщики тоже нужны. Зарплата плюс премия плюс вредность, раза в два выше получается, чем в других местах. А ещё квартиру дают в течение года, и отпуск два месяца, а не один.

— Окей, — согласился я, — я… то есть мы подумаем. А вы в какой должности здесь работаете?

— Зам главного инженера, — важно ответил Дятлов, — но скоро на повышение должен пойти.

— Это здорово, — согласился я, — личный карьерный рост сильно повышает самооценку. И наоборот. Я вот некоторое время целым городом рулил, жаль, что недолго.

— Стой-ка, — вдруг призадумался Дятлов, — а фамилия у тебя какая?

— Простая фамилия, русско-украинская — Сорокалет.

— То-то я смотрю, твоя физиономия мне слегка знакома. Ты же ещё в кино играл и в этом… сериале про Дом.

— Да, было дело… а сейчас вот никуда брать не хотят, ни в науку, ни в коммуналку, ни в кино.

— Мне в этом сериале драка понравилась, — вдруг вступила в разговор жена Дятлова, — видно было, что это не постановка, а прямо кусок из жизни.

— Так и было, — отозвался я, — меня парни из бараков на разговор вытащили, а камеру мы в кустах замаскировали. Я вот что хотел спросить, Анатолий Степаныч, — сделал я попытку выйти на нужную мне тему, — у вас ведь тут на АЭС рутина одна наверно. Каждый день одно и то же, выполняй действия по инструкции и ни шагу в сторону… так ведь недолго и от тоски свихнуться.

Дятлов, похоже, заглотил наживку.

— А в других местах это по-другому устроено? — агрессивно начал он.

— Не скажите, в кино, например, импровизация очень ценится — там по инструкциям никто не работает, — подколол его я.

— Ну кино, допустим, в сторону можно отставить, это ж творческая профессия, а вот в твоей радиоэлектронике что, никаких инструкций нет?

— Почему же нет, полно инструкций, — согласился я.

— К тому же, — быстро перебил меня Дятлов, — у нас довольно часто случаются научные эксперименты, где полный простор для творчества и фантазии. Вот через пару дней конкретно такой эксперимент намечается на четвёртом блоке.

— Вот как? — сделал я вид, что удивился. — И что за эксперимент там будет?

— Ну знаешь, — быстро оглядел меня с головы до ног Дятлов, — у нас все такие дела вообще-то разглашению не подлежат. Отрасль, сам понимаешь, какая… минсредмашевская… но тебе, так и быть, намекну — будем проверять возможность работы блока в экстремальных условиях.

— Атака террористов что ли? — от балды предположил я.

— Типун тебе на язык, террористами у нас охрана занимается, а остальной персонал станции только атомной энергией. Будем проверять, хватит ли собственной энергии блока для обеспечения своих нужд, если вдруг прекратится энергообеспечение объекта.

— И зачем же это проверять? — наивно спросил я, — не лучше ли задублировать подводящие кабели или аккумуляторы какие помощнее навесить?

— Не лучше, — отрезал Дятлов, — это дублирование у нас имеется, конечно, дело тут не в дублировании, а в повышении функционала реактора.

— А это вон на горизонте ваш четвёртый блок нарисовался? — спросил я, указывая на юг.

— Да, самый он, — подтвердил Дятлов, — так что ты там мне хотел сказать-то насчёт эксперимента? Вижу, что хотел.

— Правильно, хотел я сказать пару слов насчёт этого… но только в более, может быть, подходящей обстановке? Как насчёт кафе какого-нибудь? Должно же тут у вас быть кафе и даже не одно.

— Есть, есть такие, — подтвердил Дятлов, — два кафе и один ресторан, все недалеко отсюда, но туда, наверно, сейчас не попасть.

— За это не беспокойтесь, Анатолий Степаныч, у меня есть некоторый опыт общения с обслуживающим персоналом нашей ресторанной отрасли… Марина, ты как, не против посидеть в хорошей компании за бокалом хорошего вина?

Марина была горячо за.

— А вы, Изабелла Юрьевна?

И эта тоже не нашла возражений против моего скромного предложения.

— Ну тогда вперёд, — сказал я, когда дверцу нашей кабинки отперли, — навстречу новым впечатлениям и этим… приключениям.

И мы все вчетвером направились к выходу из парка имени товарища Ленина.