Ближайшее кафе со скромным названием «Мечта» обнаружилось очень быстро, всё на той же площади, где стояла наша гостиница и Дом культуры «Энергетик». К входу стояла небольшая, но очередь, человек пять.

— Не проблема, — бодро сказал я, указывая на очередь, — сейчас разрулим тему.

И я гордой походкой проследовал к входным дверям и постучал в стекло.

— Тут очередь стоит, молодой человек, — недовольно сказал мне мужчина, стоявший первым, — а вы куда лезете?

— Мне по делу, — сурово ответил я, доставая из кармана корочки удостоверения, которое я тихо заныкал в прошлом месяце. — Комитет госбезопасности, — продублировал я содержимое корочек.

Дверь открыл усатый и очень усталый швейцар, которому я с порога сунул в нос те же корочки и задвинул его внутрь.

— Подполковник Сорокалет, КГБ, — строго сказал я. — У нас тут сейчас будет происходить оперативная разработка одного дела, в связи с чем остро необходимо посадить в вашем кафе четырёх наших сотрудников примерно на час. За столик у окна, выходящего на площадь.

Швейцар аж заикаться начал от волнения.

— Сейчас-сейчас, все устроим, где ваши люди?

— На улице, но провести их лучше через чёрный ход, у вас ведь есть тут такой?

Швейцар указал, где у них черный ход, я вышел на улицу, отодвинув в сторону недовольного мужчину, и подвёл всю компанию, куда было указано швейцаром. Через пять минут мы уже сидели за столиком возле окна.

— А шустрый ты парень, Серёжа, — подвёл итого моей спецоперации Дятлов, — я бы так не смог.

— Жизнь заставила, Анатолий Степаныч, раньше и я тоже не мог, а вот пришлось научиться… что будем заказывать?

Супруги Дятловы посовещались и выбрали по антрекоту с картошкой и салатику из свежих овощей. Марина показала на горбушу под майонезом, а я решил остановиться на гуляше с той же картошечкой.

— Ну и бутылочку Ризлинга и бутылочку Столичной пожалуй, — завершил заказ Дятлов. — А теперь давай уже рассказывай свою мысль, не томи, — обратился он прямо ко мне.

— Давайте я издалека начну, Анатолий Степаныч, — ответил я, ковыряя вилкой в салате, его сразу принесли. — Только сначала тост бы неплохо какой-нибудь задвинуть.

Алкоголь тоже очень быстро появился, я взял инициативу на себя, разлил содержимое бутылок по бокалам, потом встал и торжественно произнёс:

— За атомную промышленность! Чтобы развивалась и ширилась без сбоев и аварийных ситуаций!

Тут мы все выпили, а я счёл необходимым дополнить свою мысль.

— Ведь это самый чистый источник энергии на земле… всякие там ветрогенераторы с термальными станциями не считаем, очень это узкие и ненадежные вещи, правильно?

— В корень смотришь, парень, — отвечал Дятлов, заедая водку салатом, — вредных выбросов в атмосферу почти никаких, невосполнимые ископаемые источники не используются. Плюсом к тому обеспечивает нужными материалами оборонку и в теории способна поддерживать сама себя, вечный двигатель почти что получается.

— Ладно, а теперь о деле, — нам как раз принесли горячие блюда, народ дружно начал пилить мясо с рыбой ножами, а я продолжил, — знаете об аварии на американской атомной станции?

— На Тримайл-Айленд что ли? — переспросил Дятлов, — слышал, конечно. А как это к нашей АЭС относится, там же всё на других принципах основано.

— Относится, Анатолий Степаныч, ещё как относится. Все реакторы на схожих принципах работают. Расплавилась там вся активная зона к чёртовой матери, и если б не металлический корпус, который, кстати, в Чернобыле отсутствует, то была бы заражена очень большая территория вокруг. Весь штат Пенсильвания, если не больше.

— Так, — суровым голосом скомандовал Дятлов, — во-первых, откуда ты про это знаешь, а во-вторых, что ты про это знаешь — давай с подробностями.

— Ещё по маленькой, — спокойно ответил я, — и я всё выложу, как на духу.

Выпили и закусили уже без тостов, тогда я продолжил.

— Не видели такой фильм — «Китайский синдром»? — спросил я у Дятлова.

— Да, была такая страшилка, — припомнил он, — Джейн Фонда кажется снималась. Но там же чистая фантазия по-моему, к аварии никакого отношения не имеет.

— Да, — согласился я, — фильм вышел на полгода раньше, чем всё это на Тримайле случилось, но события в нём показаны любопытные. Расплавление активной зоны, которая в результате этого теоретически может провалиться в грунт на очень большую глубину. Не до Китая, конечно, как название обещает, но до подземных грунтовых вод точно доберётся. А от этих вод загрязнится радиацией все реки и ручьи в радиусе… не знаю даже каком радиусе.

— Чушь собачья, — грубо ответил Дятлов, — советские реакторы не могут расплавиться, это на стадии проектирования устранено.

— А Ленинградская АЭС? — задал встречный вопрос я, — там что, несоветские реакторы стоят? Румынские?

— А откуда ты слышал про Ленинградскую АЭС?

Я разлил водку по бокалам и следом сразу скормил ему ту же версию, что и Александрову, про главного инженера компании, сделавшей американский реактор в Тримайле.

— Ну знаешь… — протянул Дятлов, рассматривая свой бокал на просвет, — это из области «одна бабушка сказала». Врёшь ты наверно про этого главного инженера.

Я вздохнул, но колоться на этот предмет не стал.

— Во-первых, не вру, а во-вторых, если даже и вру, факты двух серьёзных аварий в атомной энергетике от этого не перестанут существовать. Были же эти аварии, что в Америке, что в Советском Союзе — это-то вы отрицать не будете?

— Ну допустим, — с натугой согласился Дятлов, — что они были. К нашей АЭС это какое отношение имеет?

— Самое прямое. Где две аварии, там и третья может случиться. Как говорит народная мудрость — один раз это случайность, два — совпадение, а три это уже закономерность. К тому же американские реакторы, как вы наверняка знаете, заключены в герметичный стальной корпус, а советские реакторы нет, так что там последствия аварий по умолчанию должны быть легче.

— Да, есть такая особенность у наших реакторов, — ответил Дятлов, — экономия процентов в 20 от сметы. Но расплавиться у нас ничего не может, это исключено, — сурово добавил он.

— Хорошо, — со вздохом отвечал я, — давайте с другой стороны зайдём. Я также слышал от того самого главного инженера (решил я валить на него всё, как на мёртвого), что РБМК довольно неустойчивы на малых мощностях. А ваш эксперимент ведь предполагает снижение мощности чуть ли не разы, я прав?

— Ну допустим, что прав. И что дальше?

— А то, что при этом снижении неопытный инженер реактора вполне может допустить провал почти в ноль…

— У нас все инженеры опытные, — хмуро ответил Дятлов.

— А вот предположим такую деталь — а вдруг попадётся в смену именно такой? Тем более, что штатным расписанием не предусмотрены такие состояния и тренировок по их отработке наверняка не проводилось…

— И дальше что? — совсем уже похоронным тоном спросил Дятлов, выливая в рот остатки водки из бокала.

— А дальше то, что реактор свалится в ксеноновую яму. Отравлен он типа будет ксеноном, тепловая мощность копейки, а нейтронная голый ноль, и выводить его из такого состояния по инструкциям надо дня три, я не ошибаюсь?

— Можно за два дня…

— Пусть за два, но в это же время он энергию вырабатывать не будет, а руководство за такие дела не то, что по головке не погладит, а и снять может эту головку у того, кто допустил это. А это в свою очередь значит что?

— Что?

— То, что руководитель эксперимента сделает всё, чтобы поднять мощность реактора как можно быстрее и без огласки этого факта, так?

Но ни подтвердить моё утверждение, ни опровергнуть его Дятлов не успел, потому что к нашему столику в этот момент подошли двое крепких молодых людей в одинаковых костюмах и с одинаковыми короткими стрижками. Дятлов побледнел и начал вставать, но старший из этих подошедших сказал ему:

— Сядьте.

А потом обратился ко мне и сказал:

— Сергей Владимирович? Вы задержаны — пройдёмте с нами.

Встал, конечно, и попросил показать ксиву — мало ли что. Старший на секунду раскрыл удостоверение у моего носа, я успел только прочитать, что он из управления КГБ по Киевской области и зовут его капитан Кондратюк. А я спокойно (хотя кошки на душе скреблись, конечно) сказал Марине: — Возвращайся в гостиницу, это ненадолго, а Дятлову: — Извините, Анатолий Петрович, надеюсь, мы продолжим нашу беседу при более удачном стечении обстоятельств.

И проследовал в сопровождение этих двух крепышей на выход. Успел только заметить недоумевающее лицо Дятлова и растерянность Марины… ну ничего, справятся. Ребята вывели меня через тот же чёрный ход, усадили в Волгу (в виде разнообразия на этот раз она была не чёрная, а бежевая) и отвезли на соседнюю улицу, в здание казённого вида и без каких-либо табличек на входе.

— Курите? — спросил меня старший, усадив на стул напротив себя. — Ну и правильно, я тоже не буду. Меня зовут Богдан Васильевич.

— Очень приятно, — отозвался я, хотя приятного в этом было немного. — Так в чём же причина моего задержания?

— Сегодня в 19 часов 15 минут вы разговаривали с академиками Александровым и Легасовым на территории заводоуправления четвёртого энергоблока, правильно?

— Всё верно, — не стал запираться я, — вас интересует, о чём мы говорили?

— Это в последнюю очередь, — отвечал Богдан, — больше всего нас интересует, когда и как вы с ними расстались?

— Пожалуйста, — пожал плечами я, — времени на часах было около 20.00, точнее не помню. Александров проводил меня до проходной четвёртого блока, мы пожелали друг другу хорошего вечера и на этом всё.

— Это может кто-нибудь подтвердить?

— Вполне. Сам Александров, во-первых, а во-вторых вахтёр, который выписывал мне пропуск, а потом выпускал обратно — он наверняка всё запомнил. А с чем связаны ваши вопросы, можно полюбопытствовать?

— Дело в том, Сергей Владимирович, — начал кгб-ник и тут же сделал длинную театральную паузу… не на фраера напал, парниша, я и не такие паузы уже видел…

— Всё дело в том, — продолжил, наконец, он, — что сегодня в 20 часов 50 минут академик Александров найден мёртвым в кабинете главного инженера четвёртого энергоблока.

— А Легасов? — тут же задал вопрос я, — они же вместе там были.

— Академик Легасов также обнаружен без признаков жизни в том же кабинете, — закончил свою мысль Богдан.

Это был сильный удар… два даже сильных удара — всего я ожидал, но только не этого.

— Но у меня же алиби, — напомнил я ему, — когда я покинул здание энергоблока, Александров был жив и здоров. А вернуться туда я никак не мог, потому что пропуск сдал… а нового мне никто не выписывал.

— Успокойтесь, мы вас ни в чём не обвиняем, — с усмешкой отвечал Богдан. — Пока во всяком случае. Вы задержаны как особо важный свидетель. А теперь давайте во всех подробностях — как вы оказались в Припяти, зачем вам понадобилась встреча с Александровым и о чём вы там говорили… врать не надо, у нас есть свидетельства некоторых других лиц, можем сравнить.

— Когда же это я врал родным органам госбезопасности? — вздохнул я, — всё, как на духу выложу, только один вопросик перед этим можно?

— Задавай, — перешёл на ты Богдан.

— Как именно были убиты академики?

— Застрелены из пистолета Макарова, — без задержки буркнул тот, — а теперь выкладывай, что там у тебя.

И он вытащил из ящика стола маленький серебристый диктофончик и включил его. Я внутренне подивился технической продвинутости нашего КГБ и начал колоться… о предстоящем эксперименте и его возможных последствиях я, конечно, ни полслова не сказал, ну его, а всё остальное выложил почти что без купюр, и про Тримайл-Айленд, и про Ленинградскую АЭС, и про главного инженера Бабкок-и-Вилкокс. Богдан выслушал всё это с каменным выражением на своём кирпичеобразном лице, потом выключил диктофон и продолжил уже без него.

— Вот каким образом мы поступим, Сергей Владимирович, — тут он достал из стола какой-то бланк и вписал в него пару слов, — ты задержан на сутки согласно распоряжения номер 21 от 15.03.85.

И он издали помахал мне очевидно этим распоряжением.

— Посидишь до утра в камере, может ещё чего-то вспомнишь, а сейчас подпиши вот это.

И он протянул мне бланк, оказавшийся обязательством о неразглашении — подмахнул его не глядя. Тогда Богдан нажал на кнопочку на ножке стола, через пару секунд вошёл молодцеватый прапор в форме с голубыми петлицами, взял меня под локоть и отвёл в застенки кровавой гэбни…

Но перед тем, как за мной закрылась дверь, я вспомнил о Марине, повернулся и сказал Богдану Васильевичу:

— Там же в гостинице у меня невеста осталась, можно с ней как-то связаться и предупредить? А то ведь она меня искать начнёт, если я к полуночи не вернусь…

— Какой номер у вас в гостинице? — спросил Богдан, подвигая к себе листочек бумажки.

Я сказал, а он записал.

— Я сообщу ей, — ответил он и тут-то, наконец, закурил, как паровоз.

Ну а я отправился в камеру предварительного заключения, коя находилась в подвале. Посадили меня, против ожиданий, не в одиночку совсем, а в общую, там ещё двое граждан находилось. Один-то, паренёк хмурого вида, тихо сидел в углу и не отсвечивал, а вот второй, мужчина цыганской внешности и такого же темперамента, мигом забросал меня вопросами — кто такой, за что замели, есть ли курево, как там на воле и тому подобное. Типичная наседка, как я определил своим намётанным взглядом.

Подробно я отвечать ему не стал, отделался односложными предложениями типа «всё путём» или «ни за что замели, братан», а потом завалился на свою шконку в углу, тут они в один ярус стояли, так что споров о том, кто сверху, возникнуть не должно было. Разбудили меня утром, завтрак принесли — овсянку мерзкого вида и тягучий кисель с кусочком хлеба. Я посмотрел на всё на это и предложил цыгану, а он не отказался и в момент умёл и свой, и мой завтраки. А через час примерно меня вытащили на допрос… ну на беседу, я же пока не подозреваемый, а просто задержанный. Беседовал всё тот же Богдан Васильевич.

— Марине передали, где я? — сразу же взял я инициативу в свои руки.

— Да, всё передали, не волнуйся, — спокойно отвечал чекист. — У нас остались непрояснёнными твои слова в зале управления…

— Какие слова? — решил уточнить я. — Я много чего говорил, вы уж уточните.

— Слова о том, что надо отменить назначенный на этом блоке эксперимент.

— Ах это, — сделал я вид, что облегчённо вздыхая, — наверно я как-то не так выразился или меня как-то неправильно поняли — я просто говорил об опасности любых экспериментов в атомной промышленности, а конкретно о четвёртом блоке ничего.

— И чем же они опасны на твой взгляд?

Я вздохнул и третий раз за сутки вывалил историю с Тримайлом и начальником Бабкока-и-Вилкокса. Богдан за всё время моей речи ел меня глазами, но перебить ни разу не перебил.

— А чем ты, собственно, занимался в этой Америке? — задал он вопрос не по теме.

— Работал на киностудии, — ответил я, хлопая честными глазами, — могу перечислить фильмы, снятые при моём участии.

— Давай перечисляй, — милостиво разрешил Богдаша.

Перечислил — надо ж человека уважить. На «Смертельном оружии» он сдался и остановил меня.

— Фильмы известные, да. А кроме работы на киностудии что ты там ещё делал?

— А вот это, Богдан Васильевич, — хмуро ответил я, — извините, но не имею права разглашать. Можете направить запрос в третье управление ГРУ, там прояснят, если сочтут нужным.

— Ах даже вот как? — сказал он, но расспросы в данном направлении свернул. — Хорошо, давай теперь об опасности экспериментов в атомной отрасли. Как можно подробнее.

— Не вопрос, драгоценный Богдан Васильевич, — честно ответил я, — только не кажется ли вам, что эту тему лучше поймут люди, немного более близкие к атомной отрасли, чем госбезопасность?

— Не кажется, — отрезал он, — если понадобится, привлечём специалистов, а пока давай рассказывай, — и он снова включил свой серебристый маленький диктофон.

— Что такое коэффициент реактивности, знаете? — спросил я для затравки.

— Это неважно, знаю я чего или не знаю, ты продолжай, — спокойно отвечал Богдан, доставая сигарету из пачки.

— Так вот, для устойчивой работы ядерного реактора очень важно, чтобы все эти коэффициенты, как то — мощностной, паровой, температурный, были отрицательными. Тогда достигается устойчивая работа реактора на разных режимах. Если коротко, то это как отрицательная обратная связь в электронике, когда изменение выходного сигнала системы приводит к такому изменению входного сигнала, который противодействует этому изменению. К равновесному состоянию всё стремится в этом варианте. Положительная же обратная связь в противовес изменяет входной сигнал в сторону ещё большего увеличения выходного. Классический пример положительной обратной связи это цепная ядерная реакция — каждое новое деление нейтронов приводит к ещё большему делению, что на выходе получается, наверно, не надо объяснять.

— Не надо, — эхом отозвался чекист, — но ты давай всё же поближе к теме, что там насчёт экспериментов?

— Так я и так ближе некуда, — нагло ответил я, — работа реакторов хорошо изучена и регламентирована в крайних состояниях, либо в рабочем режиме, либо на холостом ходу, заглушены они когда, значит. А вот промежуточные состояния исследованы и отработаны гораздо хуже — что будет, если мощность не 100 и не 0 процентов, а, например, 10–20, известно не очень хорошо. Тем более, если при конструировании закрались некие помарки и хотя бы один из коэффициентов реактивности положителен, хотя бы немного, это совсем нехорошо получится. Это, собственно, всё, что я хотел сказать об опасности экспериментов в атомной промышленности.

Богдан некоторое время смотрел в окно, выходящее на зелёную аллею, и барабанил пальцами по столу. Потом выключил свой диктофон и спросил уже не под запись:

— Наврал ты, дружок, про американского главного инженера. Мы проверили — он за последние три года ни разу не выезжал в Лос-Анджелес.

— А я разве говорил, что в Лос-Анджелесе с ним встречался? — попытался разрулить ситуацию я. — Мы в Нью-Йорк на премьеру какую-то выезжали, там я с ним и поговорил.

— Проблема в том, что он и в Нью-Йорке не бывал, он из того места, где его контора числится, в Огайо что ли, не выезжал вообще никуда, потому что у него фобия какая-то, он только в закрытых помещениях может находиться, а на открытом пространстве никак.

— Агорафобия, — автоматически вырвалось у меня.

— Что? — переспросил Богдан, — ну может и так. Короче дезу ты нам скормил, парень…

А я лихорадочно соображал, что делать и как быть… через десяток секунд сообразил.

— Ну может я и перепутал его должность, может он не главный там был, а заместитель… или совсем старший инженер, но из Бабкока точно.

— Хорошо выкручиваешься, — с оттенками восхищения в голосе сказал Богдан, — и про реактивность достойно объяснил, даже меня проняло.

— Можно вопросик, Богдан Васильевич? — попросил я.

— Конечно, хоть два задавай.

— В один уложусь… что там с убийством академиков? Расследовали?

— Да, дело закрыто, — вздохнул тот, — ты подписку о неразглашении давал, так что скажу, в чём там дело оказалось — Легасов сначала застрелил Александрова, а потом сам застрелился.

— Во дела, — только и нашёлся я, что сказать. — А пистолет этот Легасову принадлежал?

— Нет, он его увёл у охраны. Как и когда, сейчас разбираемся…

Я вспомнил реальную историю болезни Легасова — он же три раза, кажется, делал попытки самоубийства, два раза откачали, на третий не смогли. А здесь, видимо, его суицидальные наклонности проявились немного раньше. А ещё очень не позавидовал охране, головы там точно полетят.

— Вот как мы с тобой поступим, Сергей ээээ… Владимирович, — сказал Богдан, закрывая папочку и пряча в стол диктофон. — Ты сейчас возвращаешься в гостиницу, забираешь свою подругу, садишься в машину и уезжаешь из Припяти к чёртовой матери, и чтоб назад не возвращался, мы проследим за этим. Часа времени хватит?

— Вполне, — ответил я, — а с чем связано такое решение? Оно вообще в советском правовом поле лежит?

— А то как же — про 101 километр, надеюсь, слышал?

— Но такая мера принимается по отношению асоциальным элементам, бомжам разным и проституткам. Еще после освобождения из мест лишения вроде бы тоже, а я каким боком к 101 километру буду пристёгнут?

— На основании всё того же распоряжения за номером 21, - со вздохом ответил Богдан. — На вот ещё в одной подписке распишись и вали отсюда.

Я внимательно прочитал подсунутую им бумагу, ничего криминального там не нашёл, подписался и встал.

— До гостиницы сам дойдёшь, тут недалеко, — напутствовал меня чекист.

Тут и точно оказалось довольно близко. Швейцар внимательно посмотрел на меня, пришлось доставать выписанный вчера пропуск, а администраторша за стойкой сразу замахала руками, когда меня увидела.

— Доброе утро, Сергей Владимирович, что же это вы даже не ночевали сегодня?

— Дела срочные образовались, — хмуро отвечал я, — да, мы сейчас выписываемся и уезжаем — что нужно сделать?

— Только приехали и сразу уезжать? — спросила она, но, не дождавшись ответа, продолжила, — я позвоню горничной на этаже, она примет номер. А потом можете ехать.

Поднимаясь на свой этаж на лифте, меня вдруг пробило на ха-ха — а ведь отвертелся, ты, дорогой друг, от своих жениховских обязанностей, причём весьма оригинальным способом. Ну может это и к лучшему, философски рассудил я, открывая дверь номера. Марина сидела в кресле и читала газету «Комсомольская правда».

— Всё в порядке? — сразу спросила она меня о главном.

— Да, дорогая, более-менее… скорее менее, чем более, но в порядке. Собирайся, у нас есть полчаса времени, чтобы покинуть этот гостеприимный город.

— А почему? — задала она следующий вопрос, — ты все свои дела решил?

— Нет, не решил, но мне поступило предложение, от которого трудно отказаться. Короче, если в десять ноль ноль мы ещё будем в черте города, мало не покажется. Катя, валим отсюда, если совсем коротко.

— Я не Катя, — обиделась она.

— Я знаю, это просто поговорка такая, народная.

Тут постучала горничная, проверила состояние кроватей и тумбочек, пересчитала полотенца в ванной и сказала, что всё окей, можете валить. Марина начала собираться, ей даже и десяти минут хватило, мне же собирать совсем нечего было. Через полчаса мы стояли у треугольной стелы с названием «Припять».

— И что мы дальше будем делать? — задала, наконец, главный вопрос Марина.

— Надо подумать… — а я и сам не знал, что делать дальше, но нельзя же расхолаживать младших по званию или должности, поэтому будем держать умное лицо. — Давай вернёмся в твоё Страхолюдье…

— Страхолесье, — автоматически поправила она меня.

— Ну Страхолесье, это не так уж и важно… и возьмём паузу на сутки… у нас до времени Ч…

— До какого времени? — не поняла Марина.

— Ну это военный термин такой — время начала какой-нибудь важной операции, наступления там или прорыва куда-нибудь. Второй вариант — день Д. На английском почти так же звучит, day D и hour H.

— А почему Ч? А не Щ, например?

— А вот этого, извини, не знаю… может от слова Час…

— И когда же у нас намечается этот твой час Ч?

— А я разве не говорил? Странно, ну, значит, сейчас говорю — 26 апреля в час двадцать три ночи. Эксперимент на четвёртом блоке будет, очень неудачный, со взрывом и заражением больших территорий.

— Тогда у нас три дня остаётся до этого часа… точнее два с половиной.

— Значит, будем учиться и работать, как завещал вождь мирового пролетариата. Учиться у жизни и работать над собой, — пояснил я на всякий случай. Погнали в Страхолесье.

И мы вдвоём с Мариной отправились в её родную деревню, подпрыгивая на ухабах и колдобинах. Полчаса у нас ушло на дорогу, не больше. А перед тем, как пересечь черту Страхолесья, я вдруг вспомнил про Миронова.

— Слышь, подруга, — сказал я ей, — ты бы звякнула Андрюше-то, он в больницу же собирался ложиться, вот и узнала бы, как он там. Заодно и о себе напомнила бы…

— Хорошо, — покладисто согласилась Маринка, — сейчас припаркуемся и звякну. А ты тогда бы Владимир Семёнычу позвонил, он тоже в больнице ведь сейчас.

— Не вопрос, — ответил я, подгоняя копейку впритык с пирамидальным тополем возле хаты родственников. — Только сначала, наверно, хоть поздороваться с твоими дядями-тётями надо.

Поздоровались с выползшей на свет божий Зинаидой Петровной, которой пришлось скормить версию, что все свои дела мы в Припяти порешали, а сейчас вот назад собираемся с остановкой в вашем замечательном селении. Сказал, что мы только сейчас прогуляемся в тот лесок, а потом будем в полном вашем распоряжении, драгоценная Зинаида Петровна.

Отошли к лесочку, где уровень приёма был более-менее приличным, и только я собрался набрать Семёныча, как телефон у меня сам зазвонил, и на экране высветилось, что это Ольга Остроумова, текущая супруга Высоцкого.

— Да, Оля, — сказал я в микрофон. — Что-то случилось?

— Случилось, — с придыханием и каким-то надрывом ответила она, — Володя умирает и в бреду постоянно тебя зовёт. Приезжай, ладно?

— Я всё понял, уже завожу машину… только я ведь на Украине, так что мне часов 8–9 понадобится…

— Подъезжай сразу в 13-ю больницу, ну ты знаешь, где это, мы там вместе были.

Новая напасть, подумал я, убирая телефон в карман. Подошла Марина, она отходила в сторонку поговорить с Андреем.

— Ну как там у него? — спросил я чисто для галочки.

— Лежит, обследуется, пока поводов для беспокойства нет. А у Семёныча как?

— У Семёныча всё гораздо хуже, — ответил я, — он при смерти, хочет меня видеть. Последняя типа просьба. Нельзя не уважить, так что мы прямо сейчас стартуем в столицу.

— Я готова, — собралась Марина, — только тётку надо в известность поставить.

— Да, видно не судьба нам погостить в твоём Страхолесье…

Тётка Зина была крайне удивлена тем, что ей Марина сообщила, но просьбу умирающего человека сочла достаточно убедительной, так что после непродолжительного завтрака в чистой горнице мы рванули на трассу Киев-Москва, благо она тут совсем недалеко пролегала.

— Мда, — сказал я, глядя на уносящиеся вдаль пейзажи, — не таким я представлял себе возвращение в родные, так сказать, пенаты…

— А что такое пенаты? — попросила уточнить Марина, — а то я сто раз слышала — пенаты-пенаты, а что это такое, понятия не имею.

— Это из древнеримской мифологии, — пояснил я, — так у них назывались боги-хранители домашнего очага. Обычно по две штуки на очаг их приходилось.

— А почему тогда такой предлог «в»? Правильнее было бы «к».

— Наверно… но так уж сложилось веками. И ничего тут не поделаешь. Я к тому, что мы в или к своим пенатам с пустыми руками едем, и позади у нас ни хрена не вышло, да и впереди мало приятного маячит.

— Не убивайся так сильно, Серёжа, — ответила Маринка, — как говорят в народных сказках — утро вечера мудренее, может на следующее утро оно всё и само наладится, а?

— Будем надеяться на лучшее, — только и смог ответить я, — и рассчитывать на худшее. А мы, кажется, границу Украины проскочили.

— Да, на этой стороне Бачевск, на той Троебортное, — подтвердила Марина, глядя на карту, — но это ж чистая условность. Какие границы внутри Советского Союза?

— Сейчас условность, а через несколько лет, глядишь, будет сплошная безусловность, — хмуро ответил я.

— Загадками ты всё время говоришь, Серёжа, — вздохнула она. — Ты ещё скажи, что у нас и деньги разными будут.

— Откуда знаешь? — спросил я, глядя в её ошарашенное лицо, — будут они разными, не сомневайся.

— И как называться будут наши деньги? Доллары или марки?

— Зачем же сразу так круто, никаких долларов не будет… ну кроме чёрного рынка, конечно… в России останутся рубли, а на Украине появятся гривны. Кстати, насчёт предлогов — украинцы будут очень обижаться, если сказать им «на Украине».

— Почему?

— Потому что это будет унижать их достоинство, типа предлог «на» употребляется только рядом с маленькими островными государствами, на Кубе, на Мадагаскаре, на Филиппинах. А вот про Австралию или Англию уже никто не говорит «на».

— А как правильно? Ну по их мнению…

— Правильно «в Украине», хотя, на мой взгляд, это режет ухо, слишком коряво получается.

— Раз уж ты начал про будущее, то продолжай, — попросила она, — у тебя очень интересно получается. Что ещё хорошего нас ждёт?

— Хорошего как раз немного, — хмуро отвечал я, — ну разве что все границы откроют, езжай куда хочешь…

— Это же здорово! — откликнулась она, — я всю жизнь мечтала в Италии побывать.

— Но тут есть маленькое но. Даже два маленьких но, — продолжил я, — не каждого впустят в ту же Италию, это раз. А два заключается в том, что денег на Италию наскребут максимум 2–3 человека из сотни, дороговато оно будет.

— А почему же меня, например, могут не впустить в Италию?

— Если с кем-нибудь поедешь, то наверно без вопросов впустят, а если одна… ну сама посуди, молодая красивая девушка зачем может ехать туда?

— На проституцию намекаешь?

— Ну вот ты и сама ответила на свой вопрос. А проституток в Италии и местных хватает, зачем им лишняя конкуренция.

— А ты был в Италии? — не стала углубляться в скользкую тему Марина.

— Заезжал разок. Что тебя интересует?

— А правда, что там в Риме в фонтанах куча монеток лежит?

— Ну во-первых, не в фонтанах, а в фонтане, он один там такой знаменитый, Треви называется, а во-вторых, да, монет там предостаточно. Но все мелкие, даже если полностью выгрести, на ресторан может не хватить.

— А в Колизее ты был?

— А как же… интересного там не очень много, в этом Колизее, запомнилась только жара и что постоянно пить хотелось. И попрошайки местные донимали очень. Там чем южнее, тем народ становится более нищим и криминальным. В Неаполе и Сорренто вообще сразу предупреждают, чтобы за карманами следили и сумочки двумя руками держали.

— А зачем сумки держать?

— Мотоциклисты мимо проезжают и срывают их у зазевавшихся туристов. А если там кроме денег ещё и паспорт окажется, это совсем караул — как из Италии улетать без паспорта?

— А на севере как?

— Там получше в этом смысле… да и народ даже внешне отличается от чернявеньких южан, даже блондинки с блондинами иногда встречаются.

— А в Венеции ты был?

— И туда завозили, — признался я, — город, конечно, уникальный, с гондолами и гондольерами… 50 тыщ лир стоит покататься, на наши деньги это где-то четвертак…

— Недёшево, — прикинула Марина, — но ты-то покатался конечно?

— А вот прикинь, жаба задушила, не поехал… потом жалел, конечно. И ещё там собор Святого Марка есть и одноименная площадь рядом, там туристы голубей кормят, всё засрано этими голубями. Но мне лично не повезло — на второй день там ветер с моря подул и нагнал воду в эту Венецию, так что всю площадь Сан-Марко залило по полной программе…

— Я вспомнила, в фильме с этим… с Бельмондо есть такой эпизод, как он по деревянным мосткам прыгает в Венеции, у вас так же было?

— Да, кое-где мостки проложили, но на площади очень глубоко оказалось, так что её просто перекрыли со всех сторон. И ещё там канализацией очень тащит, из домов же всё сливается прямо в каналы…

— Ну вот, сплошные разочарования от тебя, — надула губы Марина. — А в Милане ты бывал?

— Вот прямо из Венеции туда и поехали. Милан, сука, красивый и модный. Сплошные бутики и распродажи. За копейки можно шикарные вещи прикупить, которые потом пару лет ещё из моды не выйдут.

— Хочу в Милан! — воскликнула Марина. — Хочу модно одеться!

— Съездишь ещё, какие твои годы, — философски заметил я, — однако ж мы за разговорами уже и в Московскую область въехали незаметно. Бери карту, будешь мне подсказывать, как рулить.