— У тебя и научился, — весело ответил ему я. — Ну ладно, мне ещё с машиной надо вопросы утрясти, — и я сделал движение к двери.

— Ты бы хоть рассказал, что за дела у тебя там в Москве образовались, — попросил Вовчик. — Или это секрет?

— Секрет конечно, — любезно отвечал я, — но тебе, как бывшему члену клуба мушкетёров, скажу — у меня там переговоры с Высоцким.

— Иди ты! — восхищённо сказал Андрюха. — А о чём переговариваться будешь?

— А вот это уже идёт под грифом «совсекретно», так что извини, но не скажу, — и я вышел из клуба.

Палыч тем временем уже заканчивал техобслуживание моей жёлтенькой копейки.

— Ну чо, всё путём? — спросил я у него.

— Путём, путём, — подтвердил он, вытирая руки ветошью, — только вылезла ещё одна проблемка, так что с тебя ещё чирик сверху.

— А что за проблемка? — спросил я, отслюнявив Палычу оранжевую купюру с Ильичём.

— Тормозные колодки справа стесались почти в ноль, так что пришлось заменить.

— Прокачал тормоза-то? — справился я на всякий случай, — а то знаешь, как бывает…

— Ты меня за лоха-то не держи, — ответил Палыч, — ясное дело, что прокачал.

На этом мы с ним и расстались, а я закрыл свой гараж, перегнал машину во двор нашего дома и поднялся в свою хату собирать вещи. Но ничего сделать не успел, потому что опять затренькала трубка.

— Да, — сказал я, не ожидая ничего хорошего.

— Привет, — сказала трубка инкиным голосом. — Как дела, чем занимаешься?

— Привет, — ответил я, — дела по-разному, сейчас вот уезжаю в Москву на переговоры. Дня на два, на три. А у тебя как?

— Так себе, — ответила она, — хотела извиниться перед тобой. Была неправа.

По голосу было понятно, что извинение это далось ей очень непросто.

— Окей, я тебя понял, но сейчас извини, но мне надо выезжать. Давай через три дня поговорим и всё обсудим.

Тут, понятное дело, из глубин подсознания вылезло моё второе я (вот когда надо, его не дождёшься, а тут пожалуйте-распишитесь) и начало кривляться.

— Ну чо, Сергуня, — сказало оно, — как оно тебе, развлекаться на стороне, когда у тебя жена с малолетней дочкой в соседнем подъезде сидят?

— Хорошего в этом мало, согласен, — буркнул я, — но и Инна пусть посидит и помучается еще пару дней, а там видно будет.

— Я бы на твоём месте всё же не тащил Маринку с собой.

— Вот когда будешь на моём месте, тогда и делай, как считаешь нужным, а Маринке я уже прилюдно пообещал, так что отказываться теперь совсем уже западлом будет по всем понятиям.

— Ну тогда хотя бы не трогай ты её во время поездки — девчонка неплохая, чего ей жизнь ломать?

— Я подумаю, — ответил я второму я, — а сейчас иди-ка ты в свою конуру и не отсвечивай, без тебя тошно.

Выехали мы, короче говоря, точно в оговоренные сроки, в половине двенадцатого. Поскольку у нас на 86 год Южного обхода города даже и в помине не было, пришлось для того, чтобы попасть на Московское шоссе (переходящее в трассу М7), вернуться на Пролетарку и далее налево на Новикова-Прибоя. Вспоминается, что у нас в классе был такой парнишка по фамилии Новиков, так его регулярно доставали вопросом «Новиков, ты почему без Прибоя?», имея ввиду папиросы «Прибой». А Новиков этот никогда не курил и у него не то, что Прибоя, а даже и Беломора-то никогда в карманах не водилось.

Маринка сидела на соседнем сиденье и сияла, как луна в полнолуние.

— Ты чего такая радостная? — не выдержал я, задав этот вопрос, когда мы выехали на пределы города.

— А что, нельзя? — ответила она мне вопросом на вопрос.

— Не, можно конечно, только у нашего народа есть такая поговорка «Смех без причины признак дурачины».

— Можешь считать меня дурой, мне не привыкать, — вздохнула Маринка, — но радоваться я всё равно не перестану.

— Хорошо, — согласился я, — продолжай радоваться, так даже веселее ехать. Рассказала бы что ли, как там у тебя семья, как учёба, с Валеркой там чего? Не женился?

— Валерка жив-здоров, не женился пока, хотя две попытки у него были, обе неудачные. Водит тепловозы на Дальний Восток и назад. В семье так же примерно, как и в коммуналке на Кирова, насмотрелся наверно, когда рядом жил. Учёба заканчивается, скоро диплом и распределение.

— И куда же распределяться думаешь?

— По факультетскому графику — в НИИИС, но что-то не лежит у меня душа к этой конторе.

— Я слышал, там квартиры молодым специалистам сразу дают.

— Ну сразу — не сразу, а через три года, если испытательный срок удачно пройдёт. И не всем, а только семейным. Только уж больно там режим суровый, как в тюряге.

— А к чему у тебя душа лежит, если не секрет? — чисто из вежливости поинтересовался я.

— К чему-нибудь творческому… и чтоб цепные церберы за спиной не стояли.

— Во как… — озадачился я, — это сложновато будет.

— Да, а ты бы рассказал, зачем мы в столицу-то едем? — спросила вдруг она, мы в этот момент проезжали Смолинские лагеря по правую руку.

— Встреча с Высоцким у меня там сегодня вечером, — буркнул я, за этим и едем.

— Да ты чо! — округлила она глаза, — прямо с самим Высоцким?

— Ну не через посредников конечно, прямо с ним.

— И ты меня с собой возьмёшь? — спросила она умоляющим тоном.

— Посмотрим на твоё поведение, — поддел её я и, видя растерянную физиономию, тут же добавил, — возьму конечно, куда ж я денусь.

Трудно было представить более сияющее выражение лица, чем было у Марины до этого, но походу её это удалось — теперь это была уже не луна в полнолуние, а солнце в зените.

— А где он живёт? — спросила она, справившись с собой.

— Малая Грузинская, 28. Это центр Москвы, от Белорусской десять минут пешком, от Баррикадной ещё меньше. Но мы туда, конечно, прямо на машине зарулим.

— И что там за дом?

— Девятиэтажка из красного кирпича, — пожал плечами я, — какая разница?

— Большая разница, — быстро ответила она и тут же продолжила, — а что у тебя за дела с Высоцким?

— Язык за зубами умеешь держать?

— Если что, я могила, — быстро ответила Маринка.

— Надо договориться насчёт гастролей.

— А ты-то тут каким боком к его гастролям? — задала резонный вопрос она.

— А вот этого я тебе, извини, не скажу, закрытая информация.

Маринка слегка надулась, но быстро оттаяла и начала пытать меня подробностями американского житья-бытья, а мы тем временем уже въехали во Владимирскую область (ну и дорожки у них тут, прости господи).

— Значит, говоришь — там все в своих домах живут?

— Не все, конечно, но больше половины точно. Квартира в многоэтажном доме там не котируется совсем. Непрестижно это. Но собственные дома, если честно, там из говна и веток, грубо говоря, слеплены. Зимой-то там тепло, минус бывает раза два-три за сезон, так что никакого отопления там нет. И стены картонные, рукой насквозь пробиваются, если поставить себе такую цель.

— А у тебя тоже такой дом был?

— Первый, который на Лос-Роблес, тот да, примерно такой. А потом же мы на Беверли-Хиллз перебрались, там всё кондово было, из кирпичей.

— А что это за Беверли-Хиллз?

— Престижный райончик Лос-Анжелеса, там живут одни богачи и голливудские звёзды.

Далее последовал резонный вопрос про этих звёзд, и далее я битых полчаса описывал свое окружение и как я с ним общался, так что мы успели проехать и Гороховец, и Вязники.

— Мне бы в туалет надо, — смущённо призналась Маринка, когда мы пересекли окружную вязниковскую дорогу.

— Какие проблемы, — ответил я, притормозив на обочине, — цивильных туалетов у нас пока не понаставили, как в Америке, так что только в кусты. Я подожду.

Управилась она со своими делами довольно быстро, а я достал из багажника канистру с водой, сам не знаю, зачем я её туда положил, полил ей на руки и мы рванули дальше.

— А вот правду про этого Сталлоне говорят, что он в порнофильмах снимался?

— Правду, — отвечал я, — только не в фильмах, а в фильме, одно такое попадалово в его карьере было, молодой и дурной был, согласился сдуру. Теперь жалеет страшно, но сделанного не вернуть.

— Я все фильмы с ним смотрела, — задумчиво сказала Маринка.

— Это какие же, например? — решил уточнить я.

— Все Рокки и Рембо, раз, — начала загибать она пальцы, — потом Райскую аллею, Ночных ястребов и Горный хрусталь. А вот-вот только новый боевик с ним вышел, Кобра называется, но он до нас ещё не дошёл.

— Да ты натуральный фанат Сильвестра, — заявил ей я, — плакаты с ним в твоей комнате не висят случайно?

— Висят, — со смущённой улыбкой согласилась она, — целых две штуки, больше не достала.

— Я бы с ним с удовольствием пообщалась, — добавила она, глядя в окно на проносящиеся мимо Большие Омутищи.

— А на каком, интересно, языке ты с ним общаться собралась? Он ведь только на английском говорит. Ну и еще немного на итальянском.

— На английском и пообщалась бы, — обиженно отвечала Марина. — Учительница в школе ещё говорила, что у меня большие способности к языкам.

— Ну-ка давай проверим, — ответил я и перешел на язык Шекспира.

К моему большому удивлению, она вполне сносно понимала английскую речь и могла сформулировать ответ. Со сленгом, правда, проблемы имелись — чересчур правильным и литературным её язык был, что я и сообщил ей тут же. Она посидела немного, надувшись, а потом поняла, что похвалы в моём отзыве пожалуй, что и перевешивали критику.

— Научишь меня этому сленгу, Серёжа?

— Какие вопросы, научу, конечно. Однако ж мы почти приехали.

За окном в это время мелькнуло название «Лакинск».

— Эх, хорошо, когда пробок-то нет. В Америке совсем не так.

— А как в Америке?

— Там пяти и шестирядные хайвеи наглухо стоят в часы пик, не чета нашей скромной М7. В крупных городах, конечно, и рядом с ними. А если подальше отъедешь, там сплошная пустыня…

— С верблюдами? — уточнила она.

— Я это в переносном смысле сказал про пустыню, но на юге у них бывает и натуральная, с верблюдами, перекати-поле и койотами.

— Интересно, — задумалась она. — Я в пустыне ни разу не бывала.

— Не жалей, ничего там хорошего нет. Особенно, если в песчаную бурю угодишь, это ваще пипец.

А мы тем временем миновали Балашиху и МКАД, точнее то, что в те былинные времена так называлось, и катили уже по шоссе Энтузиастов.

— Эх, как навигатора-то не хватает, — заметил я.

— Какого навигатора?

— Хреновина такая электронная, сама подсказывает, где и куда свернуть, чтоб доехать до цели кратчайшим путём.

— Давай я буду твоим навигатором, — взяла она в руки карту Москвы, — нам вот сюда вот? В это место с красным кружком?

— Точно. Раз вызвалась, то давай уже подсказывай вместо электроники.

— Через центр поедем или по Садовому? — деловито спросила она через десяток секунд.

— Через центр это уж слишком экстремально… хотя давай попробуем, — согласился я.

— Тогда едешь по Энтузиастов, пока она не закончится, это еще километров пять.

— А потом?

— А потом на Николоямскую и когда упрёшься в речку, сворачиваешь налево на набережную И вдоль Кремля до Боровицких ворот.

— Ну ты прям настоящий штурман, — восхитился я, — прирождённый, можно сказать.

Так за разговорами мы незаметно и до Баррикадной добрались, а оттуда до Малой Грузинской рукой подать, только миновать два пруда, Большой и Малый Пресненские.

— Вон его дом, — ткнул я пальцем в краснокирпичную 14-этажку, выгнутую очень хитрым зигзагом. — Сейчас бы найти, куда машину приткнуть.

Но опасения мои оказались напрасными, места для парковки вокруг и около было сколько душе угодно. И запрещающей разметки не нарисовали, не придумали её, наверно, пока. И паркоматов ни одного не видно было. Так что загнал я свою копейку в укромный уголок напротив входа в подъезд.

— Надо бы звякнуть сначала, — сказал я, доставая из кармана мобилу, — а то может неудобно получиться.

Трубку опять взяла Ольга, которая сразу же и сказала, чтоб заходил.

— Я не один, со знакомой одной, — ответил я.

— Ну значит вместе и заходите. Номер квартиры-то помнишь?

Я помнил. Домофона здесь не было (хотя в стране они потихоньку начали появляться), дежурного тоже никакого не оказалось, так что мы сразу поднялись на лифте на искомый этаж, а по дороге я давал последние наставления Марине.

— Ничему не удивляйся, там самые неожиданные люди могут оказаться, это раз. И ещё я что-то хотел сказать… да, не лезь к Володе с автографами, он их никому не даёт… ну пять лет назад не давал, но будем считать, что его привычки не изменились. И много алкоголя не пей, я не знаю, как он на тебя действует, возись потом с тобой…

Дверь открыла всё та же Остроумова, я вручил ей заготовленные ещё в Горьком цветочки (ничего особенного, но букетик аккуратный), представил Марину, и Ольга провела нас через тёмную почему-то прихожую в гостиную, где, как вы наверно уже и сами догадались, стоял стол с закусками и бутылками и стулья с сидящими на них гостями. Шесть штук их было, гостей, пятеро вполне ожидаемых (Сева Абдулов, администратор Янклович, золотодобытчик Туманов, Кохановский и Говорухин), а вот шестым был Андрюша Миронов, тот самый Геша Козодоев, да. Какой-то он невесёлый был, Миронов, сидел с потерянным видом, я сразу вспомнил, что через год с небольшим он умереть должен, прямо на сцене.

— Привет всей честной компании, — сказал я с порога, — очень рад всех вас видеть. А это Марина, друг… точнее подруга детства, — представил я её.

Высоцкий встал со своего места, обошёл стол справа, поздоровался со мной, потом с Мариной, задержав на ней взгляд чуть дольше, чем на мне (ну надо ж, сказал он вполголоса, и здесь Марина), и пригласил за стол. Места нашлись в дальнем конце, между ним и Мироновым.

— Ну давай, рассказывай, — сказал он мне, когда разлили спиртное, Оле и Марине вино какое-то красное, остальным Столичную, — а то мы одними слухами о тебе питаемся.

— Да что там рассказывать-то, Семёныч, — отозвался я, выпив одним махом стопарик, — безвинно пострадал я от рук кровавой американской ФБР. Примерно как в твоей песне про правду и ложь, как уж там… «кстати навесили правде чужие дела».

— А может с более ранних времён начнёшь? — вступил вдруг в диалог Говорухин, — ты же сначала в нашей тюряге парился, как ты в Америку-то из неё попал? Про это тоже мало кто знает.

— Значит про то, за что меня на отечественную кичу определили, рассказывать не надо?

— Ну это более-менее всем понятно, за пароход «Александр Суворов», так что этот пункт можешь пропустить.

— Окей, — почему-то развеселился я, — начну, значит, прямо с Унжлага. Сейчас только по второй выпьем, и всё выложу, как на духу.

Выпил и выложил — не всё, как там на самом деле было, но близко к истине.

— А что, это и вправду снежный человек тебе там встретился возле могильника этого? — спросил Высоцкий.

— Я думаю, что нет, скорее это раскольник-старовер какой-нибудь был, одичавший в своём скиту. Нет никаких снежных человеков, сказки это сплошные.

— Ну а к американцам-то ты как в конце концов попал?

— Контакты же у меня были, с кучей народу общался, вот и позвонил одному человечку, а тот помог.

— Странная история, — задумался Говорухин. — То есть ты сбежал из СССР на запад, а как же так получается, что тебя назад вывезли и не посадили досиживать срок?

— Нашёл убедительные доводы, Станислав Сергеич, — сказал я, глядя честными-пречестными глазами, — вот советское руководство и пошло мне навстречу…

— Всё равно не верится… ну ладно, расскажи теперь про американскую тюрьму, про то, как ты туда попал и каким образом сбежал, тут самые фантастические сплетни ходят.

Я вздохнул и начал колоться — начал с Лас-Вегаса и игрового комплекса Луксор. Продолжил описанием ранчо Чака и как мы смотались на Большой Каньон. И закончил описанием нашего идиотского похищения и арестом.

— Получается, что и вправду не при делах, — задумчиво сказал Высоцкий, — и ещё про побег давай.

— А вот тут, к сожалению, я многого не скажу, потому что подписку дал, сами понимаете где. На улетел я оттуда на ракетном ранце, это открытая информация.

— Что за ранец такой?

— Открытие Олимпийских игр в Лос-Анджелесе видели? Там человек десять в таких ранцах приземлились на стадионе. А ещё был фильм про Джеймса Бонда… как его… Шаровая молния кажется, там Коннери тоже на нём летал.

— Ну ты герой, — заметил Говорухин, закуривая свою трубку, — вот про что кино бы снять.

— Может и снимем со временем, — ответил я.

— И про кино ещё расскажи, — попросил Высоцкий, — как оно там в Америке устроено-то. Лучше тебя у нас в стране, наверно, об этом никто не знает.

Я подумал немного и ответил так:

— Понимаешь, Семёныч, эта тема такая необъятная, что я могу час без передыху про неё соловьём разливаться. Так что задавайте уж лучше конкретные вопросы, на них можно покороче отвечать.

А я тем временем краем глаза заметил, что Марина уже беседует с Андрюшей Мироновым, причём довольно живо.

— Окей, как говорят у вас там в Америке, — криво усмехнулся Высоцкий, — задаю конкретный вопрос — сколько там платят артистам? И режиссёрам?

Ну кто бы сомневался, подумал я, шкурный вопрос он такой, ближе всего к шкуре.

— Зависит от раскрученности и кредитной истории артиста. И режиссёра, — уклончиво начал я, — если ты из подворотни, грубо говоря, только что вылез, то и десять баксов в день отличной суммой считается.

— А если не из подворотни?

— Хорошо, возьмём раскрученные фигуры — назови кого-нибудь, кого знаешь? — попросил я Высоцкого, остальные гости в это время молчали и очень внимательно слушали (исключая Марину с Андреем, у них там, похоже, своя компания образовалась).

— Сталлоне и Гибсон, — сходу предложил Семёныч, а Говорухин добавил Спилберга и Вайнону Райдер.

— Окей, как говорят в моей Америке, — поддел я Высоцкого, — начнём со Сталлоне, он у меня в соседях жил в последнее время. За второго Рембо и четвёртого Рокки он получил где-то в районе ляма баксов. За каждого. Минус налоги, конечно.

— Это сколько ж на наши деньги-то? — подал голос молчавший до этого Абдулов.

— Официальный курс у нас 70 копеек, но все же понимают, что это фикция, у менял он где-то 3–4 рубля, будем считать среднее. Итого 3,5 ляма в рублях. 20 Волг купить можно. Гибсон поменьше получает, но несильно.

— А Спиберг? — спросил Семёныч.

— Ну там вообще космос, это ж самый продаваемый режиссёр в Америке сейчас. Точно не скажу, но на глазок гонорары его приближаются к десяти миллионам за каждый фильм.

— А ты сколько получал? — прозвучал резонный вопрос от Янкловича.

— Я что, я малоизвестен был, — скромно ответил я, — официальная зарплата на Уорнер Бразерс у меня была две тыщи в месяц, а за фильмы… если полтинник выходил, это хорошо.

Народ тут же пересчитал мои доходы по курсу и впечатлился.

— А как вы там развлекались в свободное время? — решил сменить тему золотопромышленник Туманов.

— По выходным обычно или пати какое было (видя, что это слово непонятно, перевёл — ну вечеринка значит) с виски и трёпом на самые разные темы, или ездили куда-нибудь на природу, там у них и горы рядом, и пустыни, и океан под боком. Хотел вот яхту прикупить, но так и не собрался.

И тут я, видя, что болтовня про Америку может и никогда не закончиться, попросил у Высоцкого аудиенцию, ну помнишь, о чём я тебя просил с утра? Он помнил, поэтому просто встал и вывел меня в соседнюю комнату, это был его кабинет, как я понял, старинное кресло, книжные полки, две гитары на стенке, рисунок непонятно кого.

— Давай вываливай, Серёжа, что там у тебя накопилось, — с этими словами он посадил меня на диван и взял в руки одну из гитар.

— Начинаю, Володя, — отозвался я и начал, — ты на гастроли-то по-прежнему ездишь?

— Конечно, два-три раза в месяц, а что?

— А ты не мог бы скорректировать свой график ради меня? Надо, чтобы ты в ближайшие 2 недели дал концерт… или несколько концертов в городе Припяти Киевской области Украинской ССР.

— Наверно можно, это надо с Янкловичем согласовать. А зачем тебе это?

— Понимаешь в чём дело… — задумчиво ответил я глядя в окно на развалины церкви, — мне очень нужно быть там в этой Припяти, причём на доказательных основаниях, а не просто так, поэтому я попрошу тебя взять меня в сопровождающие лица.

— А что хоть за город-то такой, эта Припять.

— Там живут работники Чернобыльской АЭС, так что сплошные атомщики там. Ну и обслуживающий персонал с охраной.

— Был я в таких городах, городках, если точнее — в Сосновом Бору, где Ленинградская АЭС, и ещё в одном, не помню названия. Народ там правильный живёт, ничего не скажешь. А зачем тебе туда вдруг понадобилось, в эту Припять?

Я пощелкал мозговыми клетками и решил вывалить всё, как есть, Семёныч мужик тёртый, его разными легендами не проймёшь.

— Понимаешь, в чём дело… там на этой Чернобыльской станции в конце апреля должна случиться страшная авария… самая большая в истории человечества, если всё пойдёт так, как задумано…

— Должна случиться? — наморщил он лоб, — ах да, я вспомнил про твой дар видеть будущее… кстати насчёт моей смерти дар этот поднаврал.

— Ну так мы же меры приняли, вот история и поменялась немного. Вот и тут надо что-то сделать, чтобы потом не было мучительно больно.

— А что же ты с этим в КГБ не пошёл, у тебя же вроде тесные контакты с ними были?

— Были да сплыли, — скромно ответил я, — к тому же я ходил в КГБ, как же, там посмеялись и сказали, чтоб я больше никому не говорил про это. Во избежание.

— А про что про это-то? — уточнил Высоцкий.

— Да взорвётся нахер вся эта станция… точнее её четвёртый блок, в атмосферу при этом попадёт дикое количество радиации.

— Ядерный взрыв будет?

— Нет, тепловой, но от этого никому легче не станет.

— Время? — спросил он.

— 26 апреля, час двадцать три ночи.

— Причина взрыва?

— Нарушение регламента работ, вытащат почти все замедляющие стержни неазирая на строгий запрет в инструкциях, вот и начнётся там неконтролируемая реакция.

— И что ты сможешь сделать с этим?

— Я два дня над этим думал, в результате родил план… даже два плана, с буковками А и Б. Если интересно, могу озвучить.

— Интересно конечно, озвучивай, — согласился Семёныч, тогда я вытащил из кармана давешнюю тетрадочку и начал свой рассказ.

Уложился в десять мину, во время которых Высоцкий наигрывал что-то на своей гитаре, глядя в окно.

— Теперь понятно, для чего тебе понадобился я.

— Тебя задействуем только в крайнем случае, — скромно ответил я, — если всё остальное не поможет.

— Хорошо, — наконец-то объявил он приговор всему моему замыслу, — я вписываюсь. Сейчас надо утрясти вопрос с Янкловичем. Когда, говоришь, лучше всего туда подъехать?

— Наверно 24–25 апреля будет самое оно. Успеем осмотреться.

— А теперь пошли к гостям, они поди заскучали уже.

Вернулись к столу, а там по всем признакам никто и не думал скучать — Маринка выдвинулась в центр внимания, и народ пытал её, по-видимому, на мой счёт. При появлении нас расспросы сами собой прекратились.

— Валера, — сказал Высоцкий Янкловичу, — можно тебя на пару минут?

И они опять вышли, а гости уже конкретно насели на меня. Интересовало их буквально всё об Америке и об американских артистах. Пришлось отдуваться. Но эти двое довольно быстро вернулись, и Высоцкий обратился прямо ко мне.

— Вопрос улажен, — сказал он мне и тут же перешёл на другую тему, — ты вроде бы раньше песни хорошие писал? Ничего нового у тебя не появилось?

— Ну ты же сам знаешь, какой у меня голос, — отвечал я, — так что спеть я, увы, не смогу. Наиграть разве что. Лучше на баяне, но можно и на рояле.

Баяна тут, конечно, не нашлось, но рояль имел место в соседней комнате. Публика плавно передислоцировалась туда, а я сел за клавиши и мучительно стал припоминать, что же такого популярного должно появиться в конце восьмидесятых. Не вспомнил, поэтому плюнул и взял за основу 90-е. Вжарил для начала «Отшумели летние дожди» незабвенного Шуры, продолжил «Паранойей» Носкова и отполировал «Не дай ему уйти» Леонидова. Напевал потихоньку, как же без слов-то. По окончании концерта наступила мёртвая тишина.

— А что, мне нравится, — нарушил, наконец, молчание Семёныч. — Необычно, но живенько так. Из Америки привёз что ли?

— Из неё, родимой, — не стал отпираться я. — Однако ж и ты бы что-нибудь новенькое исполнил, не всё же мне одному отдуваться.

— Сейчас тост скажу и спою, — пообещал он.

Разлили остатки того, что на столе стояло, Семёныч встал и заявил, глядя прямо мне в глаза:

— За тех, кто не сдаётся!

И выпил, запрокинув голову назад, а затем взял в руки прихваченную в своём кабинете гитару и спросил у всех уже, ни к кому конкретно не обращаясь:

— Что спеть, старенькое или недавнее?

Народ пошумел, и большинство выбрало свежее, а я скромно добавил, что ещё лучше, если б он исполнил то, что сегодняшней ночью написал, когда я звонил ему.

— Это ещё сырой материал, — отпёрся Высоцкий, — над ним работать и работать. А с начала года у меня три новые песни появились, слушайте.

И он исполнил эти три новые песни… одна, на мой взгляд, была совсем уж провальной, про любимых Семёнычем коней, но ни до Привередливых коней, ни до Погони не дотягивала метра на два. А остальные две получше, конечно, были, первая на злобу дня, про кооператоров и кооперативы, вторая сказочная, с Бабой-Ягой и Кощеем Бессмертным, но драйв, присущий творчеству барда в 70 годы, увы, куда-то испарился. Тем не менее, собравшиеся приветствовали все три песни бурными и продолжительными одобрениями… ну и я решил не отставать от остальных, выразил неподдельный энтузиазм.

А тут кое-кто и по домам начал собираться. Высоцкий спросил у меня о планах:

— Когда обратно-то едешь? Ночевать есть где?

Я признался, что еду завтра, а ночёвкой как-то не озаботился.

— Ну значит у меня заночуешь, — твёрдо сказал он.

— Спасибо, родной, — поблагодарил я его, — Марину вот тоже где-то разместить надо?

— Так вы не вместе спите? — удивился он.

— Пока что нет… да, и мне бы парой слов с Мироновым перекинуться бы надо, — вспомнил я об ещё одном насущном деле.

— Так перекидывайся, — дал добро Семёныч, — пока он не ушёл с концами.

Я подошёл к Андрею, тот и верно собирался уже домой, стоя у входной двери и прощаясь с Мариной.

— Андрей Александрович, — негромко сказал я ему, — можно вас на минутку.

Тот с удивлением посмотрел на меня, а потом ответил:

— Можно просто Андрей. И на ты. Пойдём на улицу выйдем, там и поговорим.

Ну на ты, значит на ты, подумал я, сделал знак Марине оставаться в квартире и спустился на лифте вниз вместе с народным артистом. Там он первым делом закурил, как я успел заметить, это был Кэмел, предложил мне, я отказался, тогда он прямо спросил:

— Что за дело у тебя ко мне, выкладывай… только сразу скажу — если это насчёт работы в театре, то я такие дела не решаю.

— Господь с тобой, Андрюша, — сразу открестился я, — какая работа, какой театр, речь пойдёт исключительно про тебя.

— Да? — озадачился Миронов, — и что же ты хочешь мне сказать про меня, чего я не знаю?

— Ты не знаешь дату своей смерти, — решил не тянуть резину я, — а я знаю — могу подсказать.

— Тэээк, — протянул Миронов, скомкал сигарету и выкинул её на газон. — Я что-то слышал краем уха про твои способности, но не думал, что это меня коснётся. Раз начал, говори уж — когда, где, от чего?

— 16 августа следующего года, город Рига Латвийской ССР, у вашего театра гастроли там будут, от кровоизлияния в мозг.

— Что-то можно сделать, чтобы оттянуть этот момент? — глухо спросил Андрей, глядя куда-то в сторону.

— Можно, — смело продолжил я, — например, лечь в хорошую больницу на обследование. Прямо завтра. Лучше в кремлёвскую, для тебя это проблемой ведь не будет, да?

— Есть там у меня пара поклонников, так что наверно смогу. Ещё ничего про меня не хочешь рассказать?

— Ничего существенного… кроме того, разве, что ты великий артист и должен радовать зрителей ещё минимум десятилетие, а лучше два.

На этом мы с ним и распрощались, а я поднялся обратно. Ольга уже очистила стол, и гремела посудой на кухне. Высоцкий беседовал о чём-то с Мариной.

— Ну как, перекинулся своей парой слов с Андрюхой? — спросил он, завидев меня.

— Да, стороны пришли к взаимовыгодному соглашению, — ответил я. — Всё хорошо, прекрасная маркиза, короче говоря.

— Марина вам постелит в гостиной — диван и раскладное кресло, устроит?

— Вполне, — ответил я, — а о чём это вы тут беседовали?

— Да вот Марина меня про другую Марину расспрашивала — почему да как я с ней расстался…

— Вот как? — подивился я маринкиному нахальству, — ну и почему? Мне тоже интересно.

— Дело прошлое, — поморщился Семёныч, — три года уже, как мы разбежались по разным углам. Тут сложно сказать, почему конкретно… всё в комплексе навалилось… слишком сильно она опекала меня, наверно, а я как-никак вольный человек. Короче я выбрал свободу.

— Отношения-то между вами сохранились какие-то? Переписываетесь-перезваниваетесь или ножом острым всё перерезало? — спросил я.

— Редко, раз в месяц примерно, общаемся по телефону. Остались кое-какие совместные дела.

— А с Ольгой в этом смысле у тебя всё окей? Свободу не ограничивает?

— Мы с ней с самого начала договорились об этом, так что пока все пункты соглашения соблюдаются.

— Ясно, — вздохнул я, — я тоже вот со своей разлаялся примерно по той же причине. Но не до конца, может, опять сойдёмся.

— Ладно, ложитесь спать, — отвечал Высоцкий, — вам завтра опять домой рулить. А я пойду поработаю, надо новую песню до ума довести.

* * *

Вы, наверно, спросите, не было ли чего у тебя ночью, Сергуня, с девочкой Мариной — так я вам отвечу, что таки нет, ничего не было. Хотя попытка с её стороны была, не очень настойчивая, впрочем. Просто поговорили.

— Так о чем вы там с Мироновым-то беседовали так оживлённо? — поинтересовался я.

— Про кино, конечно, о чём ещё можно беседовать с Мироновым, — резонно возразила мне она и тут же похвасталась, — а он мне свой телефон оставил, представляешь?

— С ума сойти можно, — честно ответил я, — ну так куй железо, пока не остыло. Прямо завтра и звони.

— Не, завтра рано, — мудро заметила Маринка, — пусть помучается хотя бы денёк, а вот послезавтра в самый раз будет.

Но заснуть в эту ночь нам, видимо, не было суждено — через полчаса у Семёныча припадок какой-то случился, прибежала взволнованная Остроумова и начала рыдать. Пошёл разруливать процессы, чо… дверь к нему в кабинет пришлось взломать с помощью найденного в кладовке топора и стамески. Высоцкий лежал на ковре на левом боку, рядом сломанная по грифу гитара, изо рта пена нехорошая истекала.

Я тут же проверил пульс, он на месте оказался и даже вполне приличной частоты, потом спросил у Ольги:

— Знакомый врач у него есть?

— Был такой, Федотов его зовут, Толик кажется.

— Звони, — протянул я ей мобилку.

Она набрала номер по памяти, подождала немного, потом сказала, что никто не отвечает.

— Значит остаётся скорая помощь… — сказал я, лихорадочно набирая 03.

* * *

Володю забрали в больницу, скорая приехала довольно быстро. Мы все вместе с Ольгой и Маринкой добрались туда на моей копейке — это совсем недалеко оказалось, пара километров по прямой. Через полчаса вышел дежурный врач и сказал, что будет операция на сердце. А вы пока езжайте домой, продолжил он, это надолго, приедете утром и всё узнаете.

Заснуть нам не удалось, промаялись до шести утра, наскоро выпили чая и опять вернулись к палате интенсивной терапии, куда Высоцкого определили.

— Успокойтесь, граждане, — сказал на хирург со строгим выражением лица, — операция прошла удачно теперь больному нужен абсолютный покой. Никаких посещений в ближайшую неделю.

— А что хоть оперировали? — поинтересовался я.

— Коронарное шунтирование было, — коротко бросил врач и скрылся в палате.

А ведь твои планы-то, сказало мне не вовремя проснувшееся второе я, пошли коту под хвост — не будет теперь у Семёныча никаких гастролей в ближайший месяц. А то я сам не вижу, буркнул я в ответ, придётся теперь изобретать план под буковкой В… и Г тоже наверно. Уж ты постарайся, сказало второе я и удалилось в нирвану, откуда видимо только что и появилось.