Палыч, суровый и мрачный мужик, весь заросший щетиной, первым делом снял аккумулятор и поставил заряжаться, а мне поставил временный. А вторым делом он заменил свечи, все четыре штуки, на свежие. Ну и после этого копеечка прочихалась, но завелась и затарахтела, почти как новая. Вручил Палычу заслуженный червонец, дождался зарядки и установки своего аккумулятора и пошёл в клуб, где кроме Вовчика имела место молодая и весьма красивая девушка. Они вдвоём шары гоняли по зелёному сукну.

— С машиной всё окей, — сообщил я Вовчику, — а это ещё кто такая?

— Не узнал? — довольно усмехнулся тот. — Это Маринка, сестра Валеры Усикова.

— Ну ничего ж себе время бежит, — выдохнул я, — привет, Марина — как жизнь, что здесь делаешь?

— Жизнь неплохо идёт, — ответила она, — учусь вот в политехе…

— Уж не на радиофаке ли? — уточнил я.

— На нём, отделение технической кибернетики.

— С ума сойти… — честно признался я, — как там Кондрашов-то?

— Забрали его на повышение, сейчас он проректор по научной работе, а факультетом рулит Козлов, помнишь такого?

— Ну как же не помнить… декан факультета Козлов…

— А сюда к подругам приехала, у меня ж тут куча их осталась. Да, Валера просил тебе привет передать, обещал заехать, когда сможет.

— Буду рад его видеть. Это платье тебе, кстати, очень идёт.

— Спасибо. Рассказал бы про Америку-то.

Я вздохнул и в очередной раз завёл свою песню про калифорнийское житьё-бытьё…

— Сначала у меня кадиллак был, — так закончил я своё сообщение, — а потом поменял его на Мерседес-124, новый, красивый.

— А чего ж ты назад-то вернулся? — задала она, наконец, главный вопрос, — после такого рая-то?

— Это сложный вопрос, Марина, — осторожно сгладил углы я, — можешь считать, что тоска по Родине одолела, вот и не смог я там больше.

— А я бы смогла, — радостно сообщила она, — когда соседи Сталлоне с Траволтой, это ж не жизнь, а сказка.

— Ну, может и поживёшь ещё, — дипломатично заметил я, — какие твои годы. Но мы что-то заболтались, давайте хоть в бильярд сыграем.

По окончании нескольких партий как-то само собой так вышло, что я предложил Марине проводить её до метро (да, у нас тем временем и подземку прорыли, две остановки от Кирова до того места, где она сейчас жила). А по дороге она болтала, не переставая, так что я узнал о всех новостях города, области и факультета радиотехники за последние три года.

Помахал рукой вслед Марине, а сам подумал — ну куда ты лезешь, старый пень, зачем портить жизнь такой хорошей девушке… а моё проснувшееся второе я ответило — пусть всё идёт так, как идёт, не надо вмешиваться в события, только и делов-то…

А поутру я выкатил свою жёлтую копейку к восьмому подъезду, подождал Алёну с Вовчиком и мы весело покатили в самый центр города, на площадь имени героических товарищей Минина и Пожарского.

— А это что? — спросил я по дороге, указывая на линию трамвая, её здесь никогда не было.

— Это скоростной трамвай недавно запустили, — ответил Вова, — там, куда метро не доходит, очень удобно.

— Здорово, — ответил я, — это всё Павлик старается?

— Ну начал-то этот процесс ты, если не помнишь, а Павлик да, продолжил. Ещё хотят восстановить фуникулёры, один в Кремле, второй на Похвалинке.

— Прекрасно… а какая сейчас средняя зарплата по городу, не знаешь?

— Как не знать, знаю конечно — триста рублей с копейками.

— А Волга-24 сколько стоит?

— Сняли уже с производства 24-е, сейчас 31-е идут — девять с половиной тысяч по госцене. На практике конечно надо процентов 15 накинуть…

— То есть за три года можно накопить на Волгу?

— Как-то так… а в Америке с этим как?

— Ну вот мой Мерс стоил 50 тысяч баксов, а зарплата в Калифорнии средняя полторы тысячи… не очень от нас отличается. А мы уже, кажется, приехали — вон Минин, вот Чкалов, парковаться-то здесь можно?

— К Чкалову заруливай, там пока оставили полосу для парковки.

И Родина щедро кормила меня берёзовой кашей…

И я пристроил жёлтенькое чудо Волжского автозавода аккуратно рядом с правой рукой Валерия Палыча, согнутой в локте. В Кремль зашли в арку рядом с Пороховой башней, пока что тут можно было гулять беспрепятственно, не то что в 21 веке.

— Городская администрация вот сюда переехала, — махнул рукой направо Вовчик, — тут тебе, наверно, пропуск потребуется.

— Я всё устрою, — сказала Алёна и ускакала по ступенькам наверх, а Вовчик пожал мне руку и отправился по своим режиссёрским делам в соседнее здание Горсовета.

Алёна оказалась человеком слова — сказала и устроила, через десять минут я сидел уже в кресле напротив новоиспечённого мэра нашего города Павлика Краева и отхлёбывал из бокала горячий кофе.

— Давно ж я тебя не видел, — говорил мне тем временем он, — года три, если не пять…

— Три, — уточнил я, — в мае 83-го заходил я в твоё НПО, разговаривали про новые варианты скутеров.

— Ну три, значит три, — согласился он. — Рассказывай давай про свои приключения, а то мы тут одними слухами питаемся..

Я допил кофе, отставил бокал, вздохнул и начал по новому кругу свою надоевшую уже до чёртиков американскую сагу… кроме секретных частей, конечно.

— Вот так вот прямо со Сталлоне общался запросто?

— Ага, как с тобой сейчас.

— И какой он в жизни? От экранного отличается?

— Я тебе один маленький секрет открою — все артисты… ну почти все, оставим небольшой процент за скобками… в жизни самые обычные люди. Очень многие непереносимые в общении, крышу у них очень быстро сносит после первых успехов. И очень занудные. Так что ничего интересного в моём общении со Сталлоне не было.

— А в Голливуде там как всё устроено?

— Голливуд это обычный район Лос-Анджелеса, так что там всё устроено примерно так же, как и в других местах. Если ты про киностудии, то большинство из них давно съехало из Голливуда, там уж очень дорогая арендная плата. Уорнер Бразерз, где я работал, так совсем на север Калифорнии перебрался, в Бербанк.

— Это понятно, я про сам процесс кинопроизводства хотел спросить…

— И здесь ничего особенно занятного нету — это ж рехнуться можно, отыгрывать по 10–15 дублей одного и того же. И так каждый день. Всё самое интересное там начинается за воротами студии… и по окончании съёмок.

— И что же там начинается за воротами?

— А то ты не знаешь — общение, интриги, договорённости, флирт и тому подобное. Но что-то мы всё про меня, да про меня, расскажи уже и о себе хоть что-нибудь.

— У меня всё, как на ладони, сам видишь… — отвечал Павлик, гордо откинувшись на спинку большого кожаного кресла.

— Выборы-то с какими процентами выиграл?

— 68 с копейками…

— И с кем соревновался?

— Ты их всё равно не знаешь.

— Ладно, это и точно не очень интересно. Какие новые проекты запустил? Или собираешься?

— А зачем тебе это? — ответил Павлик, хитро ухмыляясь.

— Не из чистого любопытства, конечно, — сказал я, — тут всё дело в том, что я временно оказался подвешенным в воздухе. Из вооружённых сил меня вежливо подвинули, в действующий резерв перевели, всё равно, что на пенсию, а в 26-то лет сидеть на пенсии, сам понимаешь, не очень интересно. Вот и спрашиваю поэтому прямо — не найдётся для меня какой-нибудь работы? Не подведу.

— В резерв, говоришь? — отвечал Павлик, задумчиво разглядывая мой костюм, — а что, мне этот ход нравится. Подумаем, как тебя использовать — парень ты пробивной и смышлёный, очень даже пригодишься в нашем городском хозяйстве.

— Спасибо, — поблагодарил его я, — век буду бога за тебя молить, если что. Да, вспомнил о чём ещё хотел спросить — как у тебя с Иркой-то? Не сошлись часом?

— Я был на ней женат два года… — скупо обронил Павлик.

— Был, это уже интересно — сейчас, значит, развелись?

— Да, полгода уже, как разбежались.

— Детей не нажили?

— Нет…

— Ну я тебе тоже могу поведать о личной драме — мы с Инной решили пока пожить отдельно.

— О как, — озадачился Павлик, — и чего это вдруг?

— Байку про верблюда знаешь? Ну как грузили его соломой, грузили и перегрузили — сломался верблюд от последней соломинки…

— Выходит Инка тебя тоже перегрузила?

— Выходит, что да… но время, как говорят умные люди, лечит, так что подождём немножко, может и срастётся чего.

— Давай тогда так договоримся… — Павлик полистал настольный календарь, черкнул там чего-то и продолжил, — сейчас у меня дела до самого вечера, а часиков в девятнадцать ноль ноль ты подгребай ко мне. На Минина-1, квартира пятнадцать. Вовчика с Алёной можешь взять. Там и поговорим обо всём более предметно.

— Лады, — согласился я, — тогда до вечера… или, как говорят итальянцы, а домани.

Потом я ещё и в политех заехал, не в НПО, туда бы меня всё равно не пустили, а в учебное заведение на улице Минина. Нашёл бывшего декана Кондрашова и побеседовал с ним полчасика — сейчас он обитал в первом краснокирпичном корпусе, том самом, который мы с ним некогда от пожара спасли.

— О, Сергуня, — обрадовался он, увидев меня в коридоре второго этажа. — Насовсем приехал или так, погостить?

— С концами, Вячеслав Васильич, — ответил я, — на Родину потянуло чего-то.

— Ну тогда заходи, поговорим, только я пару вопросов сейчас решу.

Вопросы свои он довольно быстро порешал, и мы уединились в кабинетике, скромном по размерам, но богатом по отделке. После стандартного начала насчёт американской жизни я быстро свернул разговор на интересующую меня тематику.

— Так что теперь я свободный художник получаюсь — сказали мне в Минобороны, что я свободен. Может в политехе на что сгожусь?

— Может и сгодишься, — наморщил лоб Кондрашов, — я подумаю пару дней, а потом дам обратную связь.

— Окей, — вздохнул я, — номер мобильника у меня старый, звоните. Да, как у вас семейная жизнь-то протекает, как Марина, как Светочка?

— Света замуж вышла, второй раз, за этого… за лётчика, всё у неё классно, а с Мариной мы живём душа в душу, спасибо тебе большое, что помог…

— Да не за что, Вячеслав Васильич, обращайтесь — всегда рад помочь. Ну я тогда побежал?

— В гости заходи как-нибудь, Марина будет рада.

— Непременно, но не на этой неделе, тут у меня всё плотно занято будет.

И я вышел из первого корпуса политеха, ну до чего ж всё-таки уныло смотрится это коричнево-красный кирпич, слов нет… а далее путь мой лежал на кладбище посёлка Доскино, да. Нет, не сразу, цветочков прикупил по дороге и пакетик с конфетками. Ехать надо было до Автозавода, а потом и за него, по проспекту Жданова до железки, далее налево по просёлку и сразу за совхозом Доскино оно и находится, это кладбище. На нём моего отца похоронили в далёком 63-м году, а теперь вот рядом и мать с Игоревичем лежат…

Что случилось, спросите вы, а я отвечу, что обычная автомобильная катастрофа — в прошлом году поехали они в область к родственникам, и там, где-то в районе Арзамаса лоб в лоб вылетел бухой в стельку водитель МАЗа. Ему, этому водителю, хоть бы хны, МАЗ-то тяжелее Жигулей в несколько раз, а вот родители скончались прямо в машине.

Я не смог приехать на похороны, во-первых потому что на положении беглого невозвращенца находился, а во-вторых мне просто об этом никто не сообщил. Только теперь вот сподобился… положил цветочки на подставку памятников, всех трёх, потом убрал территорию за оградой, за осень много чего нападало. Потом посидел на лавочке рядом, перекрестился, сказал в пространство «прости, мама, своего непутевого сына» и подался в обратный путь.

* * *

Вечером собрался и поехал навестить Павлика, во дворе Маринка опять вертелась, я было хотел поначалу взять её с собой, но потом подумал и плюнул — не сейчас. А вот Вовчика забрал, а возле Кремля и Алёну тоже, не так скучно будет.

В этот номенклатурный первый дом по Минина не так-то просто ещё было попасть, пришлось доказывать консьержу, что мы по делу и приглашённые, но он так до конца и не поверил. Пришлось звонить Павлику, когда он спустился, только тогда консьерж смилостивился. Жил Павлик на третьем этаже, окна выходили и на улицу Минина, и на одноимённую площадь.

— Кучеряво живёшь, — сообщил я ему, — машина-то у тебя тоже, поди, казённая?

— А то как же, Волга-31, только что с конвейера, доработанная и усиленная.

— Здорово, — искренне согласился я, — а мы вот не с пустыми руками.

И я выставил на стол квадратную бутылку Джека Дэниэлса, прикупил по случаю, пока в столице парился.

— Класс, — восхитился Павлик, — из Америки что ли вёз?

— Нет, здесь купил, в Берёзке.

— А у меня тоже маленький сюрприз будет, — сказал он, глядя почему-то на наручные часы, Командирские, как я успел заметить. — Через пару минут подойдёт он, сюрприз мой.

И тут же буквально раздался звонок во входную дверь, а за ней оказался Евгений Саныч Евстигнеев собственной персоной, да.

Обнялись и расцеловались — я-то Саныча не в первый раз видел, а вот у Вовы с Алёной глаза достаточно квадратными сделались, не каждый же день с такой звездой накоротке встречаешься.

— Ну рассказывай, Серёжа, — сказал Евстигнеев, когда мы выпили по первой рюмке, — а то у нас про тебя самые разные слухи ходят.

Я зажевал Дэниэлса кусочком сала, вздохнул и в очередной, десятый уже что ли раз, выдал сильно отредактированную версию своих похождений. Саныч выслушал всё это с каменным лицом, а потом сказал:

— А про побег что же не заикнулся даже?

— Какой побег? — одновременно встрепенулись Павлик и Вова, а продолжил один Паша, — мы ни про какие побеги не слышали?

— Какой-какой, — отвечал им Саныч, — обычный побег, из тюряги американской. Как уж она там называется-то… Сан-Квентин по-моему.

— А вы… ну то есть ты откуда про это знаешь? — осторожно справился я у него, — про тюрьму эту и про побег?

— Смотрел Си-Эн-Эн, у нас на дом недавно спутниковую тарелку приладили, сто каналов показывает. Про этот ракетный взлёт из тюрьмы куча передач уже была, никак успокоиться не могут.

— Какой ракетный взлёт? — открыл рот от напряжения Павлик.

— Ну в общем так, друзья, — решился я, — вы тут все люди ответственные и надеюсь, что язык за зубами держать сможете, но всё, что я сейчас расскажу, это для внутреннего, так сказать, пользования. Договорились?

И я рассказал им кратенькую историю своего побега, без лишних подробностей, конечно. Павлик с Вовчиком окончательно, похоже, охренели, а Евстигнеев только посмеивался.

— А что ж тебя в тюрягу-то упрятали — про это тоже расскажи.

— Да ни за что практически, Евгений Саныч, — ответил я, прижав ладони к груди, — два левых трупа на меня повесили.

— Вот про это бы кино снять, — объявил, наконец, результат осмысления моих рассказов Саныч, — мировой блокбастер бы был.

— Может и снимем когда-нибудь, — отвечал я, — но не в этом году точно. Но что это мы всё про меня да про меня — про себя бы что-нибудь рассказал.

— У меня всё хорошо, — сказал Саныч, — от предложений отбоя нет, правда за границу больше не зовут. Сейчас заканчиваю сниматься в «Собачьем сердце».

Надо ж, подумал я, на два года раньше, чем в той истории.

— Как уж там у классика… «не читайте советских газет до обеда». Шикарная книга, да и кино наверняка классным должно получиться. А как там Владимир Семёныч поживает?

— Живой пока… пишет песни, ездит с концертами, снимается потихоньку… да, с Таганки он ушёл совсем.

— А чего так?

— С Любимовым что-то не поделили. Сейчас там новая звезда, на Таганке — Леонид Филатов.

— Тут вот какое дело, Саныч, — решился я наконец-то поведать ему о своих проблемах, — я сейчас временно безработным оказался, так что прошу об услуге, может устроишь меня куда-нибудь в кинобизнесе, а? По старой памяти, а?

— Ты для меня много хорошего сделал, так что почему бы и нет, Серёжа? — с хитрой усмешкой отвечал он. — Но такие дела быстро не решаются, звякни мне где-нибудь через недельку, через две. Телефон у меня старый.

* * *

Ничего интересного более на этой встрече не произошло, потом мы с Вовой и Алёной укатили на свой родной Автозавод на такси, а вечером, сидя перед открытым окном и допивая початую бутылку Джека Дэниэлса, я подвёл, так сказать, неутешительные итоги своего пребывания на Родине. С женой разбежался, это раз, никому не нужен оказался, ни в администрации, ни в политехе, ни в кино, это два, да и просто тоска смертная накатила, это три. Опять что ли в управдомы идти? Так ведь два раза в одну реку не войдёшь…

А потом посмотрел на настенный календарь, от предыдущих хозяев что ли остался, какое ж сегодня у нас число на дворе? Оказалось, что 15 апреля 1986 года. Апреля, Сергуня, 86 года, Сорокалет! Ну вот, похоже, я и определил, чем мне надо заняться в ближайшее время…

26 апреля ровно в четыре часа

Не в четыре, конечно, часа, а в час-23, но такие цифры, как легко догадаться, в стихотворный размер не влезут, поэтому пусть будет четыре. Авария на Чернобыльской АЭС произошла… ну то есть, произойдёт… в это самое время. Разрушение взрывного характера четвёртого энергоблока Чернобыльской атомной электростанции, если уж быть точным. Которое привело к неисчислимым бедствиям и финансовым потерям, загрязнив остатками радиоактивных элементов огромные площади. И явилось не главной, конечно, но одной из существенных причин катастрофического обрушения Советского Союза через несколько лет.

Вот где есть тебе развернуться, Сергуня, сказало моё второе я откуда-то из глубин подсознания. Никто, правда, этого не оценит, кроме тебя — ведь общепринятое же мнение гласит, что реакторы РБМК взрываться не могут. Так что предотвращать ты будешь (а будешь ведь, не отпирайся) невозможную аварию… с чем бы это сравнить-то… ну хоть с этим — с предотвращением наводнения в пустыне Кара-Кум или с засухой на острове Новая Земля. Не, в теории и то, и это наверно возможно, но на практике тебя мигом в психушку упрячут, если ты обнародуешь свои намерения. Так что действовать придётся не прямо в лоб, а косвенными, так сказать, методами.

Первым делом определимся с тем, что нам хорошо известно — с местом, временем, действующими лицами и причинами катастрофы. Место — город Припять Киевской области УССР, четвёртый энергоблок ЧАЭС. Время — 26 апреля, час 23 ночи. Основные действующие лица — директор станции Брюханов, заместитель главного инженера Дятлов, Топтунов, Акимов, Трегуб, это инженеры той злополучной смены в ночь с 25 на 26 апреля. Причины… ну с этим, кажется, не так-то всё прозрачно до сих пор — не должна вроде бы была эта авария произойти ни за что и никогда. Но произошла ведь…

Проводился эксперимент по испытанию режима «выбега ротора турбогенератора», в двух словах это на тот случай, когда станция вдруг обесточивается, тогда запасённая энергия вращения ротора этого грёбаного генератора должна некоторое время обеспечивать нормальную работу всех блоков. Это был уже четвёртая к слову, попытка, предыдущие три провалились. Но ядерщики упрямо продолжали долбиться в стену, как дятлы в лесу.

Итак, мощность реактора снизили, но неумело, она провалилась ниже положенного уровня (до 30 Мвт вместо 700), потом с помощью лома и какой-то матери восстановили положенную мощность. Потом начали эксперимент, а через полминуты кто-то (до сих пор не установлено, кто и зачем) нажал кнопку аварийной защиты АЗ-5, от которой всё остальное и случилось. Стержни защиты пошли вниз, но концевики у них были сделаны из другого материала, не тормозящего реакцию, а наоборот, поэтому произошёл резкий скачок мощности реактора, ТВЭЛы начали плавиться и рвать трубопроводы с охлаждающей жидкостью, сначала произошёл так называемый «тепловой» взрыв, а потом ещё несколько, вызванных попаданием в зону ядерной реакции перегретых паров воды.

На этом собственно и всё о самой аварии, далее много лет шла ликвидация её последствий, десятки тысяч переселённых лиц, тридцатикилометровая зона отчуждения, сотни тысяч облучённых, миллиарды затраченных рублей, которые на этот момент были примерно равны доллару.

Значится так, дорогой ты мой ликвидатор, сказало мне второе я, в КГБ с этим идти бесполезно, равно как и Минатомэнерго, в лучшем случае не поймут, а в худшем засадят куда-нибудь подальше за распространение панических слухов. Так что всё сам, всё сам… и первым делом тебе надо как-то попасть в этот самый город Припять Киевской области, въезд и вход туда, как я понимаю, совсем не простой для обычных граждан СССР. А далее будешь действовать по обстановке. Йэс, сёёё, сказало моё первое я второму, начинаю работу по вновь утверждённому плану. Разрешите приступать?

Разрешаю, милостиво позволило второе я, приступай, помолясь. А потом оно добавило — вот не можешь же ты без приключений, Сергуня, чего тебе, собственно, в городе Горьком не сидится? Девочка Марина вон глазки строит, на одно из трёх мест работы тебя точно возьмут, либо в администрацию, либо в политех, либо в кино. Деньги есть, где жить тоже имеется. Живи и радуйся жизни.

Видишь ли, Юра, ответил я второму я, отвык я уже от спокойной жизни, наверно так и не привыкну — скука же там смертная, что в коммунальных делах, что в учебно-политехнических, да и кино порядком подза. ло уже, сколько ж можно. А тут намечается буча, боевая и кипучая, где и того лучше, как говорил Владимир Владимирович.

Понимаю, с тоскливыми нотками ответило второе я, и даже где-то целиком разделяю. Но не полностью. И не окончательно. Шуруй, короче говоря, а я тебе помогу в тяжёлых местах. И я достал из багажа чистую тетрадочку в клеточку, сел за колченогий письменный стол возле окна, выходящего на тихую Школьную улицу, упёр в щёку хвост шариковой ручки и задумался… а какой, собственно, у тебя намечается план, мистер Фикс? А лучше два плана, основной и резервный.

Основной план это, мистер Фикс, скорее всего что-нибудь сделать с главными интересантами того злополучного эксперимента. А кто у нас главные интересанты? Очевидно неустановленные лица из Минсредмаша и Курчатовского института, кои неустанно продвигали этот грёбаный выбег турбогенератора, невзирая на многочисленные неудачные заходы. И аварию на Ленинградской АЭС… А что мы, кстати, знаем про эту аварию, спросил я у второго я.

Оно поморгало немного, а потом вывалило:

— Это 75 год, на одиннадцать лет раньше Чернобыля. Планировался вывод на ремонт одной из турбин, но инженер смены сдуру отключил не её, а рабочую. Сработала аварийная защита реактора и он провалился в ксеноновую яму. Дежурные по блоку, не будь полными идиотами, сразу решили вывести реактор куда надо (хотя по штатному расписания выводить его надо медленно, чуть ли не неделю, и без рывков, но тогда уменьшится выработка электроэнергии и полетят головы, а кому это надо?) быстро и незаметно, для чего вытащили все защитные стержни.

— Ну да, похоже на Чернобыль, — согласился я, — а далее что было?

— Далее начались отклонения в лучшую сторону — реактор хоть и поколбасило не по-детски, но выше 1000 Мвт тепловой мощности он не разогнался, а в Чернобыле, если помнишь, было все 7000. Нашёлся один умный товарищ в смене, который не сразу бросился жать ту злополучную кнопку АЗ-5, а сначала опустил часть стержней защиты, снизив мощность на сотню Мвт, а уж потом нажал.

— Ага, а на четвёртом блоке эту копку нажали мигом, — начал размышлять я, — тут-то всё и началось… но что это нам даёт в конечном виде?

— Да ничего не даёт, — ответило второе я, — кроме уяснения физической картины произошедшего. На техрегламент работ по станции мы с тобой повлиять никак не сможем. Равно как и на доработку конструкции стержней защиты.

— Давай тогда с другой стороны зайдём, — продолжил я, — если на существо проблемы мы никаких рычагов не имеем, остаются основные действующие лица и/или косвенные варианты воздействия.

— Давай, — сказало второе я. — Начнем с лиц пожалуй. Кто там у нас за главного? Брюханов, но я бы вывел его за скобки, — ответил я, — это ж обычный партаппаратчик, попал на должность директора АЭС по разнарядке из киевского обкома, в ночь аварии спокойно спал в своей кровати и ни на что он там повлиять не мог. Есть ещё главный инженер Фомин, про него я помню, что он в психушку попал после суда, но главным двигателем того эксперимента был всё же Дятлов, заместитель Фомина.

— Что у нас есть про Дятлова? — спросил я.

— О, про этого много чего есть. Из детских лет есть одна любопытная подробность — в 14 лет сбежал из дома и больше там не появлялся. Закончил сначала горно-металлургический техникум в Норильске, потом МИФИ, далее десять лет проработал в Комсомольске-на-Амуре, руководил лабораторией, где отлаживали и устанавливали ядерные реакторы на подводные лодки. Облучился, получил 100 бэр… наверно от этого один из его детей умер от лейкемии в 9 лет. В 73 году перевёлся на Чернобыльскую АЭС, за 13 лет работы круто поднялся по служебной лестнице и получил два ордена.

— Это какие же?

— Знак Почета и Трудовое Красное Знамя. Жёсткий и авторитарный руководитель, когда он появлялся на станции, все непроизвольно напрягались, потому что мог последовать разнос по самому пустяковому поводу. Но дело своё, конечно, знал, в Минсредмаше дураков не держали.

— Этот эксперимент с выбегом был, так сказать, навязчивой идеей Дятлова, все три предыдущие неудачные попытки тоже под его руководством происходили, но каждый раз что-нибудь, да мешало. Так что довести до конца этот процесс, ну и получить по его итогам заслуженные награды и повышения, конечно, было делом всей жизни зама главного инженера.

— С этим понятно, — ответил я, — а что там с остальными дежурными по той смене? Как уж их там… Топтунов, Акимов, Трегуб…

— Ты забыл ещё про Столярчука и Киршенбаума, но так и быть, этих двоих оставим за скобками, они статистами были. Начнём с Акимова, он был старшим по смене, сменил, кстати, Трегуба в половине двенадцатого ночи 25 апреля. Но Трегуб никуда не ушёл и остался помогать.

— А почему?

— Сложный эксперимент намечался, у них там, по всей вероятности, принято так было. Итак, Акимов… 33 года, из Новосибирска. Окончил МЭИ, с 79 года в Чернобыле. Умер от лучевой болезни через две недели после аварии. Топтунов, оператор реактора, 26 лет, родом с Украины, закончил МИФИ. Пережил Акимова на три дня. Трегуб юридически ни за что уже не отвечал, помогал чисто по-человечески, так что его, наверно, тоже можно рассматривать как фигуранта в самую последнюю очередь.

— Так что же там, в конце-то концов произошло, в эту ночь с 25 на 26 апреля?

— Об это много копий сломано, но общепринятая версия в 21 веке звучала так — при подъёме мощности реактора (ну после того, как она провалилась, причём по вине Топтунова, скорее всего) персонал смены перестарался и вывел из активной зоны реактора слишком много защитных стержней. По правилам их там должно было оставаться не менее 15 штук, а по факту было то ли 6, то ли 8.

— И дальше что?

— Дальше началась неконтролируемая цепная реакция на мгновенных нейтронах, за доли секунды разгон произошёл, так что персонал просто не успел ничего предпринять. Сначала был первый взрыв перегретого пара в одной локальной части реактора, но его хватило, чтобы приподнять верхнюю крышку, она подпрыгнула и упала боком, разорвав уже целую кучу технологических каналов, топливных сборок и тому подобного. И тут произошло выделение водорода при так называемой «паро-циркониевой реакции», а уж он сдетонировал не по-детски, взрыв был как от вакуумной бомбы. Это и разрушило окончательно сам реактор и всё вокруг, включая здание 4 блока. А кнопку АЗ-5 уже бесполезно было нажимать, на тот момент не осталось целыми ни стержней, ни каналов, куда их надо бы было вводить.

— Что-то я утомился от этих подробностей, — сказал я, тупо глядя на пустынную Школьную улицу, — давай перекур сделаем до утра.

И второе моё я с лёгкостью согласилось с этим предложением. А утром я вместо того, чтоб продолжить изыскания по аварийной ситуации, вдруг достал из кармана мобилу и набрал номер Владимира Семёновича Высоцкого, забитый в мою записную книжку бог весть с каких ещё времён. Ответил женский голос.

— Доброе утро, — сказал я в трубку, — я наверно ошибся — мне бы Семёныча надо…

— А кто говорит? — поинтересовались у меня.

— Серёжа Сорокалет такой, Володя должен меня помнить.

— Привет, Серёжа, — ответили мне, — да и я тоже тебя помню, я Оля Остроумова.

— Привет, Оля, — поздоровался я, — рад тебя слышать. Так что там с Семёнычем-то?

— Он занят, работает над новой песней, закрыл дверь и никого не пустит, пока не закончит. Но я передам ему твою просьбу. Что-то срочное?

— Не так, чтобы сверхсрочное, но сегодня бы этот вопрос хотел бы решить… спасибо, Оля. Надеюсь встретимся скоро, — ответил я и нажал отбой.

А ведь лишних шесть лет уже Высоцкий прожил, и не в последнюю очередь из-за моих стараний, послал я мысленное сообщение второму я. Но то, как мне кажется, решило уйти в глухую несознанку — не мычало и не телилось. Да и хрен бы с тобой, сам разберусь, махнул рукой я и снова открыл ту самую тетрадь…

И начал рисовать длинную и ветвистую диаграмму событий Чернобыльской аварии. По центру поместил квадратик с надписью «Решение о проведении эксперимента с выбегом», сверху от него ещё два, первый «Лица, принимавшие решение», второй «Необходимость эксперимента». А снизу присобачил такие кружочки — «Участники эксперимента», «Сопутствующие детали» и «Ответственные за безопасность проекта». Немного подумал и забабахал сбоку ещё один ромбик, «Мировой и отечественный опыт».

Ну а теперь чего, теперь надо попасть на место события и желательно побыстрее, а там уже действовать по обстоятельствам, которые могут сильно отличаться и от того, что было нарисовано в отчётах различных комиссий, и от действительно произошедшего. Реальность-то у нас ведь альтернативная, Сергуня, ты тут много покуролесил, так что всё могло измениться, причем возможно, что и в лучшую сторону. Но мы будем исходить из худшего, из того, что авария таки произойдёт, вызвав неисчислимые бедствия и страдания.

А тут и мобильник тихо тренькнул на подоконнике фразой «это настоящий кот говорящий», я на него поставил мелодию «В гостях у сказки».

— Алло, — сказал я в трубку, — вас слушают.

— Ну здравствуй, Серёжа, — сказала трубка хорошо узнаваемым хрипловатым голосом. — Зачем я тебе понадобился?

В деревню, к тётке, в глушь, в Чернобыль

Я договорился встретиться с Семёнычем сегодня вечером, по телефону всё же такие дела лучше не обсуждать. Он меня пригласил к себе на Большую Грузинскую, в уже знакомую мне квартиру на пятом этаже. Доехать до Москвы я решил на своей верной копейке, дневных же поездов сейчас нет, а ночной Нижегородец меня только завтра утром привезёт на Курский вокзал. Поэтому сразу же после разговора я отправился искать мастера на все руки Палыча, чтобы он проверил состояние машины и поправил там чего-нибудь, если оно понадобится.

Палыч обнаружился в своём гараже-боксе, выходящем на Комсомольскую улицу, вполне даже трезвый и рассудительный. Он сходу запросил четвертак и, получив согласие, быстро приступил к работе, а я вернулся к дому и зашёл в клуб, увидев открытую дверь. Там сидели рядком всё тот же Вовчик и всё та же Марина, сестра Валерыча. А из новых участников посиделок имел место Андрюха — он ещё больше вырос, под два метра почти, и ещё набрал мышечную массу. Здоровяк такой, почти как Большой Бонни из американской тюрьмы, подумал я. Оказалось, что подумал я вслух, так что следующие четверть часа мне пришлось рассказывать о Большом Бонни и о Сан-Квентине в мелких подробностях.

— А по сравнению с нашей кичей оно как там? — задал наконец интересный для всех вопрос Вовчик.

— Почище, покультурнее, работать не заставляют, прогулки каждый день, спортом можно заниматься, психологи и святые отцы регулярно заходят… но если бы я мог выбирать, то остановился бы на отечественных кичах, — так закончил я свой обзор.

— Это почему же? — спросил Андрей.

— Тут всё родное и знакомое. И нет этих крокодильих улыбочек по любому поводу — лыбиться-то они хорошо умеют, но нож при этом в кармане у каждого имеется.

— Какой нож? — не понял Андрюха, — там разве ножи разрешены?

— Условный нож, — отвечал я, — это метафора такая…

По Андрюхе было видно, что слово «метафора» ему не очень знакомо, но уточнять он ничего не стал, а вместо этого спросил:

— А сейчас-то ты чем заниматься намерен?

— Не решил ещё, — честно признался я, — либо в администрацию пойду, либо в политех, а может, опять киношными делами займусь. Как фишка ляжет. Через часик вот в Москву отбываю, на своей машине. Надо утрясти кое-что кое с кем.

— Серёжа, а возьми меня с собой, — выдала молчавшая до сей поры Марина, — может я тебе чем-нибудь пригожусь.

— А на учёбу тебе разве не надо ходить? — спросил я у неё, — семестр же вроде как идёт.

— Так у нас же пятый курс, идёт преддипломная практика, раз в неделю ездим на кафедру для галочки. Так что никакой учёбы у меня считай, что и нет.

Вовчик лихо подмигнул мне из-за маринкиной спины, а я покрутил мозгами и решил, что хер с ним, вдвоём веселее будет.

— Договорились, — просто сказал я, — будь через час на этом самом месте с вещами. Много можешь не брать, едем на пару дней. Может на три, если в два не уложимся.

— Ну тогда я побежала собираться, — объявила Маринка с радостной улыбкой и выпорхнула в дверь клуба.

— Ну ты орёл, Сергуня, — объявил мне Вовчик, — почти, как я был пять лет назад.