— В чём дело, ребята? — произнёс я снизу из своего скрюченного положения, — вы кто, официальные лица или бандиты?

— Федеральное бюро расследований, агент Джонс, — сказали мне сверху.

— Ну если так, то у меня есть право на один звонок, — нашёлся я. — И руки мне заламывать так не надо, никуда я от вас не денусь. И объявите, в чём меня обвиняют.

— Грамотный, — с ноткой удивления ответил мне этот самый агент Джонс, — ладно, отпустите его, парни. И разберитесь с остальными. Мистер Сорокалет, вы обвиняетесь в шпионаже в пользу иностранного государства, а также в убийстве двух сотрудников ФБР. У вас есть право на один телефонный звонок, вы имеете право на адвоката, всё, что вы скажете, может быть использовано против вас.

И мне перестали заламывать руки, а потом сунули в руку мобильник, понавороченнее, чем аллочкина Моторола. Я лихорадочно набрал номер Спилберга, мужик он шустрый и быстросоображающий, должен помочь. Трубку подняли на втором гудке.

— Стив, — сказал я в телефон, — это Серж, у меня проблемы.

— Привет, — ответил он, — какого рода проблемы?

— Меня только что задержало ФБР, нужен хороший адвокат.

— Сделаю, — коротко ответил Стивен (вот уважаю адекватных людей), — где ты находишься?

Я спросил у Джонса, куда меня повезут — он честно ответил, что в Сан-Бернардино, в местное отделение ФБР. Я передал эти слова Спилбергу, тот ответил, что всё понял и отключился. А другие парни тем временем вывели из сарая Инну с Аллой и провели к микроавтобусу Тойота, Инна по дороге посмотрела на меня долгим и нехорошим взглядом.

— Спасибо, — сказал я Джонсу, возвращая телефон, — а кого я убил, можно узнать? Чисто для справки.

— Чисто для справки сообщаю вам, мистер Сорокалет — сначала вы убили агента Флойда, в туалете игрового комплекса гостиницы Луксор в Вегасе, а потом агента Кеннета вот здесь неподалёку.

— Бред какой-то, — ответил я, — насчет туалета меня же уже допрашивали всю ночь и никаких обвинений в результате не выдвинули. А что это за Кеннет?

— Пойдём прогуляемся — покажу, — ответил Джонс, — это недалеко. Парни, мы ненадолго, — сообщил он остальным.

И мы вдвоём обогнули микроавтобус и прогулялись вдоль просёлочной дороги — тут действительно недалеко оказалось. Мой любимый мерс стоял, уткнувшись бампером в песчаный бархан, а на водительском сиденье там лежал обмякший наш незадачливый похититель. Даже издали было понятно, что он неживой.

— Узнаёшь? — спросил меня Джонс.

— Ну да, это ж тот самый, который нас похитил и засунул в сарай, — ответил я.

— Сказки-то тут только не надо рассказывать, — недовольно заметил агент, — скорее всего это ты его похитил, а потом застрелил.

— Ну да, — добавил я, — а потом сам себя в сарае запер. Снаружи. И в 911 зачем-то позвонил.

— Тут всё просто, — с довольной ухмылкой сообщил Джонс, — у вас был ещё один сообщник, который вас и запер для алиби. 911 тоже для отвода глаз.

— И куда же он подевался, этот сообщник.

— Это мы сейчас выясняем.

— А что там с тем парнем в сортире? — решил выяснить я всё до конца.

— Там тоже всё просто, у владельцев казино обнаружилась ещё одна камера, установленная внутри сортира, а на ней обнаружилась прекрасная запись со сценой убийства агента Флойда.

— Камера наблюдения в туалете? — только и придумал я, за что зацепиться, — ай-яй-яй, что скажет демократическая общественность, когда узнает…

— А мы не скажем ничего общественности, — подмигнул мне Джонс, — она и не узнает.

— Ну вам-то понятно, зачем молчать, но назовите хотя бы одну причину, зачем это делать мне? И что это за беспочвенные обвинения в шпионаже?

— Вот мы и добрались до главного пункта, — торжествующе сказал Джонс, — хочешь знать, что мы нашли в твоём мерсе?

— Надеюсь, обыск был с понятыми, всё по закону изъято? — спросил я, уже ни на что не надеясь.

— Все формальности были соблюдены, а нашли мы вот что, — и он вытащил из кармана запечатанный прозрачный пакетик, в котором болталась коробочка с фотоплёнкой, моей, чьей же ещё…

— Понятия не имею, что это и как попало в мою машину.

— Снимем отпечатки пальцев, там всё сразу станет ясно, а сейчас поехали в Бернардино, по дороге подумай над тем, как вести себя дальше и что говорить общественности, — сказал Джонс и мы вернулись к автобусу.

По дороге я спросил, чего ж они своего агента бросили валяться в машине, на что мне было отвечено — приедет отдельная бригада, она всё и приберёт.

Инну с Аллой увезли отдельно, не дав поговорить со мной — я понадеялся, что у супруги хватит ума вызвать такси до нашего дома в Беверли. А меня запихнули в раскалённое нутро огромного чёрного джипа Шевроле-Блайзер, где я и просидел битых полчаса, подпрыгивая на ухабах и обливаясь потом. Выгрузили меня где-то на задворках города, судя по окружающей застройке, и без промедления завели внутрь помещения с табличкой, гласившей, что здесь расположено отделение ФБР по данному округу. В камеру сразу не запихнули, и на том спасибо, провели прямиком в кабинет начальника, коего звали Джон Е. Отто. Тот сразу предложил мне кофе, а я не отказался.

— Может наручники снимете? — спросил я, — а то чашку брать неудобно.

Начальник милостиво разрешил. После того, как я выпил свою чашку с конфеткой, в кабинет зашёл давешний агент Джонс и просто кивнул головой, радостно лыбясь во всю ширину своей немаленькой рожи.

— Ну так и всё, мистер Сорокалет, — обратился ко мне начальник, — вся коробочка из-под фотоплёнки и сама плёнка заляпана вашими отпечатками.

— А откуда у вас мои отпечатки? — автоматически вырвалось у меня.

— Когда вы въезжали в нашу страну в 83-м, сдавали отпечатки на границе — забыли что ли? Они давно в нашей базе числятся. Так что давайте-ка поговорим начистоту и без дураков, — и Джон Е. Отто кивком головы отпустил агента Джонса. — Итак, что мы имеем в чистом дистиллированном остатке?

— Дистиллированной вода только бывает, а никак не остаток, — зачем-то решил поправить его я.

— Хорошо, — покладисто согласился Отто, — что мы имеем в чистом остатке? А имеем мы русского шпиона с фотографиями секретных документов, это раз, убитого им в туалете гостиницы Луксор агента Флойда, это два, и застреленного близ населённого пункта Пинон-Хиллз агента Кеннета, это три. Все эти три пункта вместе, сынок, тянут на высшую меру наказания. Это четыре.

— Умеете вы объяснять быстро и доходчиво, — решил польстить я начальнику. — Но наверно есть какой-то пункт пять, если вы меня до сих пор не засунули в камеру?

— Конечно есть, — отвечал довольный фбр-вец, — чистосердечное раскаяние и деятельное сотрудничество с федеральными властями могут изменить меру наказания самым решительным способом.

— На сделку со следствием намекаете?

— Да, именно на неё.

— А на какую из двух составляющих сделки — на изменение объёмов обвинения или снижение применимого наказания? — блеснул я знанием американской юриспруденции.

— Там видно будет, — дипломатично ответил Джон, — так я понимаю, что возражений насчёт сделки у тебя, сынок, никаких нет?

— Понимаете, мистер Отто, в чём дело… — попытался оттянуть решающий момент я, — меня с детства учили принимать обдуманные решения только после совета со своим адвокатом…

— Никаких возражений, — весело вскинул руки вверх Джон.

Потом он нажал на какую-то кнопку у себя на столе, вошёл агент Джонс и вывел меня в коридор. Далее путь наш лежал в соседнее крыло здания, меня завели в комнатушку два на три метра со столом и двумя стульями.

— Сиди и жди своего адвоката, — сказал Джонс, — он вот-вот должен подъехать.

Адвокат и верно, подтянулся буквально через десять минут, представился Андрю Мейсоном, потом отлучился на короткие переговоры с фбр-цами, потом вернулся и сел на табуретку напротив меня.

— Честно скажу вам, мистер эээ… (можно Серж), честно скажу, Серж, что дела ваши неважные. Доказательства у ФБР железобетонные, там подкопаться не к чему.

— Но мистер эээ… (зовите меня Эндрю), но Эндрю — это же откровенная подстава, что с первым убийством, что со вторым. Что там железобетонного-то? Ну как, скажите на милость, я мог запереть сам себя в сарае висячим замком снаружи помещения? Нашли они, кстати, моего предполагаемого подельника?

— Нашли, — коротко бросил Эндрю, — но имя держат в секрете, сказали только, что он всё подтвердил… ну что им надо было, то и подтвердил.

— Бред сивой ополоумевшей кобылы, — только и смог ответить на это я, — а с убийством в гостинице что? Вот прямо есть такая запись, где я убиваю этого несчастного Ника?

— Прямо есть, — твёрдо отвечал мне Эндрю, — очень чёткая и даже со звуком.

— И куда же я дел после этого орудие убийства? — продолжил расспросы я, — не из пальца же я его застрелил? А пистолет никто нигде не обнаружили, насколько я знаю.

— Нашли они пистолет, в бачке унитаза в одной из кабинок нашли. Отпечатки, правда, на нём не остались, вода смыла, но на записи видно, как ты заходил именно в эту кабинку.

— А с плёнкой что?

— С плёнкой совсем всё плохо, — медленно выговаривая слова, отвечал мне адвокат, — и содержание секретное, и отпечатки твои там в полном объеме имеются. Так что по всем пунктам получается, что ты матёрый шпион, да ещё и закоренелый убийца. А это смертная казнь по законам штата Калифорния.

— И что же мне сейчас делать? — уныло спросил я.

— Пойти на сотрудничество с властями, — просто ответил адвокат, — тогда вышка немедленно трансформируется в какой-нибудь конечный срок. Причём с содержанием не в тюрьме общего режима, а во вполне комфортабельном месте… у ФБР такого добра достаточно.

— Как там Инна с Аллой? — спросил я, чтобы сделать паузу.

— С ними всё хорошо, уже добрались до своего дома.

— Ну так что же конкретно я должен сделать?

— Для начала подписать бумагу о сотрудничестве, а потом рассказать подробно и без утайки все детали своей шпионской деятельности, — отвечал Мейсон, улыбаясь крокодильским своим оскалом.

Вот эта его хищная улыбочка и оказалась последней соломинкой, надломившей спину двугорбого монгольского верблюда — хера ли ты скалишься-то, тварь адвокатская, подумал я, но сказал следующее:

— К сожалению, я не могу пойти на это, Эндрю…

— Почему? — удивлённо спросил он.

— Меня, к сожалению, так воспитали, что предатель это хуже, чем убийца, маньяк и насильник вместе взятые. Предателям место в девятом, самом последнем, круге ада, как завещал нам великий Данте, — зачем-то добавил я.

— Но вы же понимаете, Серж, что вас в этом случае казнят… а перед этим будут допросы третьей степени, очень долго…

— Понимаю и готов выпить свою чашу яда до дна, — гордо ответил я.

— Вы всё же подумайте немного… время вам отведено до вечера, до 21 часа… потом настанет час Х.

— Хорошо, я подумаю до 21 часа, — ответил я, после чего адвокат позвал охрану и меня прямиком таки засадили в камеру.

* * *

Допросы эти самые, которые третьей степени, оказались не такими уж и страшными, не такой уж и третьей. Пентотала натрия не применили. И скополамина тоже. И даже обычного барбитурата постеснялись мне вколоть. В основном психологическим давлением обходились… а я тупо включил дурака и отвечал на вопросы невпопад, иногда менял ответы на самые противоположные, что дополнительно бесило допрашивателей.

Ничего они, короче говоря, от меня не узнали и ничего не добились… нет, откуда взялась та секретная литература, с коей я отщёлкал плёнку, они конечно выяснили, и Олдрич Эймс, я так подозреваю, разделил мою участь гораздо раньше, чем в реальной истории. Но, например, генконструктор Локхида Бен Рич оказался в стороне, и на том спасибо. Через месяц содержания в изоляторе ФБР перевели меня в обычную тюрягу округа Санта-Моника, а затем был суд, закрытый понятное дело, и высшая мера наказания.

Инна приходила ко мне раза три за всё это время, и каждый раз упрашивала пойти на сделку с ФБР, но я был твёрд и неумолим. А федеральный суд округа Санта-Моника, заслушав стороны (адвокат Мейсон, надо отдать ему должное, не сбежал после моего отказа, а честно выполнил свои обязанности до самого конца), влепил мне на полную катушку и местом содержания определил Сан-Квентин.

Что за таинственный хер, которого выставили моим сообщником и который запер нас с Инной в сарае, обеспечив алиби, я так и не узнал — защита свидетеля сработала, в парике и с гримом он на суде выступал и с изменённым голосом. И про плёнку из сортира Луксора я узнал не больше, ведь не убивал же я никого, кому лучше это знать, чем мне — подделка это что ли была и откуда взялся пистолет в бачке, тоже осталось тайной, покрытой мраком.

Ну а что было дальше — смотри книгу сначала… а вот что было потом, после подводной лодки диверсионно-разведывательного типа, это будет в следующей части.

Часть 2. Родина слышит, Родина знает

Подлодка всплыла и припарковалась к какому-то большому судну, отчётливо были слышны крики матросов и удары железа друг о друга.

— Выходите, Сергей Владимирович, — сказал капитан, войдя в мою каюту (да, мне даже и каюту отдельную выделили, маленькую, но отдельную). — Надо перейти на БПК «Керчь», он и доставит вас к месту назначения.

— А какое у меня место назначения? — уточнил я.

— Не владею этой информацией, — дипломатично ответил капитан, — там лучше объяснят.

И он показал пальцем, где мне будут объяснять. Поднялся и пошёл, чо…

На «Керчи» меня встретили не сказать, чтобы очень приветливо, но и не враждебно — определили место пребывания где-то на корме рядом с трюмом и сказали, чтоб носу из этой конуры не высовывал. Сортир, в смысле гальюн, тут встроенный был, а еду, сказали, будут по часам приносить специально обученные люди. Жить тут ты будешь вдвоём с этим вот товарищем старшиной второго ранга, можешь обращаться к нему по всем вопросам.

У товарища старшины на физиономии было написано слово «КГБ» и был он крайне неразговорчивым, сам в беседу ни разу не вступил, а на мои вопросы отвечал односложными «Да», «Нет» и «Не могу знать», так что прояснить ситуацию я с тем же успехом мог бы, обратясь к красному огнетушителю, который висел здесь на стенке. Советских газет и журналов мне не выдали. Радио ещё имелось тут в углу, так по нему только духоподъёмные передачи транслировали, из коих ничего понять было невозможно.

Путешествие было не очень длительным, но утомительным в смысле отсутствия информации, но всё в этой жизни когда-нибудь, да заканчивается, подошло к концу и наше плавание. Я это понял остановившемуся вдруг рёву судовых двигателей, так-то они непрерывно работали за левой стенкой нашей каюты всё это время. А тут взяли и замолчали, даже стало чего-то не хватать.

Через полчасика пришёл целый кавторанг и сказал мне собираться и строиться. Собрался и построился, чо… вывели меня, наконец, на верхнюю палубу — это оказался Владивосток, я тут бывал пару раз в своей прошлой жизни. Узнал характерные очертания бухты Золотой Рог, а позади острова Русский. Моста, который попал на двухтысячную купюру, пока еще даже в проекте не было. Корабль стоял, припаркованный прямо к пирсу, меня под конвоем неразговорчивого старшины и еще одного непоименованного товарища провели по сходням и передали с рук на руки еще двоим гражданам, очень похожим на предыдущих. А те на зелёном воинском УАЗике споро доставили меня на международный аэропорт Владивосток, расположенный между сопками близ города Артёма.

Надо ли говорить, что мне по-прежнему не было сказано ни слова, ну не считая строго необходимых по ходу дела, типа «руки назад» или «выходим медленно и без глупостей». Как-то неприветливо принимает Родина своего беглого… ой, блудного сына, подумалось мне.

А дальше был транспортник Ильюшин-78 и семичасовой полёт через всю нашу бескрайнюю страну вслед за уходящим на запад солнцем. Сели не Шарике, конечно, и даже не в Быково, а совсем даже в Жуковском, который на тот момент был строго закрытым для гражданских лиц. Где меня ожидала Волга-24, чёрная, как нетрудно догадаться. На переднем сиденье кроме водителя там нарисовался ещё один сумрачный тип самой, что ни на есть бандитской наружности. На а на заднее сели мы втроём, я в серединке, а неразговорчивые граждане по бокам.

Пока ехал, всё гадал, куда ж меня сейчас — на Лубянку или может в Минобороны? Или сразу в Кремль? А вот и не угадал, ни в одно из этих мест я не попал, а привезли меня в Ясенево, в штаб-квартиру Службы внешней разведки КГБ СССР. Красивенький такой комплекс зданий на юго-западной окраине столицы. Про него ещё красочно написал Суворов-Резун в своём «Аквариуме».

На входе суровый прапор сличил мою личность с чем-то там своим, потом кивнул головой и меня провели далее через открывшиеся турникеты. Потом через внутренний дворик в самое высокое здание, потом на лифте на верхний этаж, потом в приёмную директора службы Крючкова Владимира Александровича, судя по табличке с золотыми буковками. А после недолгого ожидания и к самому завели — был Владимир Александрович мал ростом, лысоват и озабочен. Кивком головы он отпустил сопровождающих, те вышли, неслышно притворив за собой тяжёлые даже на вид дубовые наверно двери, а сам предложил мне сесть.

— Рассказывай, Сергей Владимирович, я очень внимательно тебя слушаю, — сказал Крючков, надевая старомодные роговые очки.

Любимый город может спать спокойно

Опускаю детали своего пребывания в столице, неинтересно это и неинформативно. И с Крючковым беседа не получилась, и дальнейшее потрошение меня в кровавых застенках СВР тяжело вспоминать, ну его. Короче говоря, судари вы мои и сударыни, проторчав битых две недели в Москве, улетел я оттуда сизым соколом в родной город Горький, где, как хорошо всем известно, ясные зорьки и девушки краше, чем где-либо ещё на всём белом свете.

Награды мне ни одной более не привесили, новым званием не обрадовали, а перевели меня в действующий резерв Вооружённых сил СССР и отправили становиться на воинский учёт в Автозаводский военкомат. Заодно и с семьёй соединишься, она у тебя там же обитает, что и до отъезда в Соединённые Штаты, на проспекте Кирова. А чем мне заниматься в этом действующем резерве, спросил я у компетентных товарищей. Отдыхай, товарищ подполковник, ответили компетентные товарищи, пока. Имеешь право, заслужил, а деньги тебе на сберкнижку перечислять будут. Спасибо за заботу, товарищи, ответил я им, но всё же хотелось бы иметь и какое-то постоянное занятие, голый отдых надоест очень скоро. На что товарищи поскребли в затылках и предложили мне самому порешать этот вопрос. Если будут затруднения, обращайся. Есть, ответил я и повернулся через левое плечо.

Родной до боли Московский железнодорожный вокзал, он же Москарик, узнаваемый трамвай двенадцатого маршрута, всё та же громыхающая, как связка консервных банок, колымага. И через час вот он — родимый восемнадцатый дом по проспекту Кирова о двух арках и одном кинотеатре. Первое, что я увидел во дворе, это был Вовчик Малов собственной персоной. Был он в новом джинсовом костюме, аккуратно подстрижен, имел модные каплевидные тёмные очки на носу и сидел на лавочке возле доминошного стола.

— Ба, — сказал он, увидев меня с чемоданом, — кто к нам приехал. Насовсем или так, погостить?

— Насовсем, дорогой, насовсем, — отвечал я, садясь рядом с ним на скамеечку. — Чо тут за дела, рассказывай.

— Сначала б ты чего рассказал, — перевёл стрелки Вовчик, — про тебя тут много чего наболтали в последнее время.

— А что болтали? — осторожно уточнил я.

— Да разное… что ты оказался ловко замаскированным американским шпионом в основном. А потом обрывки информации из Америки доходили, что ты там типа жируешь, живёшь рядом с голливудскими звёздами и ногой открываешь дверь в Белый Дом.

— Враньё всё это, — вздохнул я, — но подробно я тебе ничего не расскажу, потому что подписку дал. Знаешь, что такое подписка?

Вовчик знал.

— Ну тогда давай колись подробностями по нашему дому что ли…

И Вовчик начал колоться. Товарищество домовладельцев в прошлом году трансформировалось с Товарищество собственников жилья, прошла таки жилищная реформа и жилтоварищи в очередь побежали переоформлять свою недвижимость на себя и на родственников. Финансовые дела идут неплохо, видеоклуб и кооперативное кафе, которые я запустил, работают без перебоев. Новые фильмы, правда, стало труднее доставать, но с деньгами в руках это вопрос решаемый. Капиталку во всех подъездах вот в прошлом году сделали, электрику поменяли полностью на медь и пластиковые трубы на воду установили. Да, и вот только-только сделали разводку кабельного телевидения по квартирам — теперь у нас тут собственная телестудия есть, и главный там я, гордо закончил свою небольшую речь Вовчик.

— Так, а кто ж у вас тут теперь председателем служит?

— Собачки служат, — обиделся он, — а председатель работает. Я председатель, второй срок доматываю.

— Как же это ты сподобился? — иронически прищурился я.

— Очень просто, будто ты не знаешь, как здесь председателей выбирают — больше никто не захотел, а я подумал-подумал, да и согласился.

— Ясно, — ответил я, — с Алёной-то не разбежался ещё?

— Даже и не думал, девчонка огонь, с ней нескучно — живём душа в душу.

— А другие наши пацаны как?

— Андрей отслужил в спортроте, получил мастера спорта по метанию дисков, жил в Москве какое-то время, сейчас вернулся — в своей старой квартире обитает. Валерыч машинистом на ГЖД работает, заходит иногда, важным таким стал, не подходи.

— А Пенькович живой?

— Да что ему сделается, старому пню, выползает погулять раз в неделю.

— А с клубом чего? А с бомбарями?

— Клуб на месте, можно в бильярд сыграть хоть прямо сейчас, мы новое оборудование недавно купили. А бомбари закрыли на реконструкцию.

— Ну ладно, в бильярд попозже может быть, а сейчас пойду воссоединяться с семьёй, — вздохнул я, — Инна-то с Аллой, надеюсь, на месте?

— Да, с месяц уже как заехали в вашу квартиру. Со мной почти не общается, только дочку в садик выводит, да в магазин иногда.

— Лады, увидимся ещё, — протянул я ладонь Вовчику, а потом поплёлся к своему шестому подъезду, но далеко не ушёл — на двери красовался домофон, пришлось возвращаться.

— А это ещё чо за хрень? — спросил я у Вовчика, показывая на дверь.

— Это домофоны, — гордо ответил тот, — зимой поставили. Набираешь номер квартиры, потом жмёшь кнопочку В, говоришь в микрофон, кто ты и чего надо, и тебе из квартиры открывают дверь. Ну или посылают, тут уж как повезёт.

Я хмыкнул, вернулся к подъезду и набрал 94-й номер. Ответили мне очень быстро:

— Кто там?

— Это Сергуня такой, впустишь?

Домофон пропиликал и лязгнул замком, путь открыт. Залез на свой четвёртый этаж, по дороге успел отметить, что почтовые ящики тоже обновились, стали железными и ярко-покрашенными. Дверь в квартиру была приоткрыта — зашёл, чо…

— Я тебя ждала, — сказала Инна, выйдя из кухни с полотенцем в руках, а Аллочка добавила, выкатившись из детской комнаты на трёхколёсном велосипеде, — папа пришёл.

Я поставил чемодан на пол, достал из него большого плюшевого зайца и протянул дочке:

— На вот тебе, а то старый-то наверно испортился.

Алла молча взяла игрушку и так же молча укатила назад в свою комнату, а Инна чмокнула меня в щёку и потащила на кухню.

— Есть хочешь? — спросила она, убирая что-то там в кухонный стол.

— А ты как думаешь? — ответил я ей вопросом на вопрос.

— Я думаю, что хочешь, — решительно сказала она т начала расставлять тарелки по столу. — Расскажешь, как ты там выкрутился-то?

— Извини, но нет, в трёх местах расписался о неразглашении, — отвечал я, — ты лучше вот что… ты лучше расскажи, что это за спектакль был, когда ты ко мне последний раз в Сан-Квентин приходила?

— А то ты сам не знаешь — товарищи из посольства попросили сыграть. Вроде убедительно получилось.

— Даже слишком, — сказал я, глядя в окно на жёлтый двухэтажный барак, — настолько убедительно, что я во всё это поверил, прикинь. И сейчас мы с тобой в разводе фактически находимся, я правильно понимаю политику партии?

— Слушай, брось ты эти подколки — тебя надо было выдёргивать из тюряги, я разыграла сценку в твоих, кстати, интересах, чтобы свалить из Америки вовремя и встретить тебя здесь с тарелкой борща. Так-то меня оттуда вряд ли выпустили бы. Всё закончилось удачно. Чего ещё тебе надо?

— Ты могла хоть взглядом, хоть звуком каким намекнуть, что это игра, вот чего мне надо было, но так я и не дождался ничего…

— И дальше что — заканчивай мысль-то, — помогла мне Инна.

— Дальше, дорогая, то, что мне надо побыть одному и как-то осмыслить текущую обстановку, больше ничего…

— То есть ты меня бросаешь…

— Не надо передёргивать — ты меня уже бросила месяц назад, а я только констатировал этот факт.

— Если ты думаешь, что я тебя уговаривать начну, то зря, — поглядела она на меня бешеным взглядом (ей-богу, когда Инна злится, она вдвое красивее становится), — решил, так вали отсюда. Проживу без тебя как-нибудь.

— Окей, — покладисто согласился с ней я, — мой номер телефона у тебя есть, он тот же остался, звони, если какие-то затруднения появятся, помогу. А я пошёл.

— И с Аллой не попрощаешься?

— Почему нет, попрощаюсь, конечно.

А дочка стояла уже в коридоре, положив палец в рот.

— Уже уходишь? — спросила она меня.

— Да, родная — извини, у меня срочные дела, некоторое время меня тут не будет.

— Спасибо за зайчика, — ответила она, обняла меня и убежала к себе.

А я открыл чемодан, переложил необходимые вещи в красивую сумку с эмблемой Олимпиады-80 и вышел на лестничную клетку. Инна меня провожать не стала. Вовчик по-прежнему сидел на лавочке, читая свежую газету.

— Чо пишут? — спросил я, плюхаясь рядом.

— Разное, — неопределённо отвечал он, — а ты, я смотрю, недолго в своей семье-то задержался. Проблемы?

— Да, есть немного, — честно сознался я, — слушай, в твоём подшефном ТСЖ случайно нет ли свободной жилплощади? Я заплачу, даже долларами могу — денег у меня много.

— Вот так даже, — с ухмылкой отвечал он, — есть у нас жилплощадь, как не быть. Давай тогда вот как сделаем, пошли ко мне домой что ли, посидим-поговорим за бутылочкой портвейна, а потом с площадью вопросы порешаем. Алёна будет рада.

— Договорились, — обрадованно ответил я, — или, как говорят наши американские партнёры, nuf said.

И мы переместились в вовчиков восьмой подъезд на второй этаж, в квартиру 122. Алёна и точно, очень обрадовалась, увидев меня.

— А я уж думала, ты никогда сюда не вернёшься, — сказала она, ловко сервируя обеденный стол в большой комнате.

— В Америке есть такой писатель Стивен Кинг, так у него есть замечательный роман «Иногда они возвращаются», это как про меня сказано.

— Не слышала, — ответила Алёна, продолжая накладывать еду и расставлять тарелки, — и про что этот роман?

— Ужастик, про упырей и зомби, — ответил я, — как и всё остальное у Кинга.

— Выходит, что ты тоже упырь, как у Кинга этого, и иногда возвращаешься? Ну и сравнения у тебя, Серёжа.

— До упыря пока не дорос, а сравнения какие уж есть, других пока не завезли, — скромно ответил я, садясь за стол, — ты бы лучше про себя рассказала, как жизнь, как здоровье, как там Тамбов?

— Тамбов на месте стоит, что ему сделается, — ответила Алёна, разливая по тарелкам борщ (ну надо ж, мысленно удивился я, в каком почёте здесь украинская кухня), — на здоровье тоже не жалуюсь, работаю в городской администрации в департаменте культуры, нравится.

— Класс, — восхитился я, — а кто там сейчас мэром-то служит, в этой администрации?

— Ты наверно удивишься, но твой дружок Павлик из НПО «Политех».

— Молодец, чо — на повышение, выходит, пошёл. Надо будет заскочить к старому дружку, перетрём пару тем. И в Политех тоже неплохо бы… давай завтра вместе съездим? — предложил я Алёне.

— Давай, — обрадовалась она. — Как там твоя копейка-то, на ходу?

— А хрен её знает, — задумался я, — вот сегодня вечером и выясню. Да, а я ж у тебя, Вова, не спросил, как ты живёшь-то? Поди в режиссёры выбился?

— А вот выпьем по первой, всё и расскажу, — ответил он, разливая импортный венгерский портвейн по бокалам. — Ну, чтоб не последняя.

— И не предпоследняя, — добавил я и вылил содержимое бокала в рот.

А совсем неплохой ведь напиток-то…

— Я режиссёр, это ты верно догадался, — сказал Вовчик, — но не киношный, а театральный. У нас тут объединились почти все вузовские театры, только консерва не вошла, получился межвузовский театр эстрадных миниатюр. Так я там главный.

— И где же вы базируетесь?

— В ДК ГАЗа, там самые лучшие условия предложили.

— Здорово, — ответил я, — и что вы поставили за последнее время?

— Много чего, — ответил Вовчик, — самое последнее это «12 стульев». Алёна там Эллочку Людоедку сыграла. У меня есть предложение…

— Выкладывай, — ответил я, наворачивая тем временем наваристый борщ.

— Давай накатим по второй, и ты расскажешь про себя хоть что-нибудь. А то мы-то всё рассказали, а ты молчишь, как пень.

— Принимается, — сказал я, подвигая к нему свой бокал. — Чтоб наш город стоял и не падал.

— А теперь про себя давай — как там в Америке-то?

— Жить можно, — скромно отвечал я, зажевав портвешок ломтиком сыра. — Жарковато только по сравнению с нашими условиями, да трясёт иногда, подземные толчки в среднем пару раз в год бывают.

— А ты где там жил-то, напомни?

— В Лос-Анджелесе, штат Калифорния, — сказал я. — А если совсем уж точно, то в местечке под названием Беверли-Хиллз.

По физиономиям Вовы и Алёны было понятно, что они никогда не слышали про такое.

— Ну это респектабельный такой райончик, где местные звёзды живут. Недалеко от Голливуда.

— И что там за звёзды живут? — спросила Алёна.

— В соседях у меня, например, были Деми Мур, Брюс Уиллис и Сильвестр Сталлоне.

— Я из этих людей знаю только Сильвестра, — признался Вовчик, — Рокки и Рембо видел. А Траволты там случайно рядом не было.

— Увы, но нет — ни разу не встречал его даже на Уорнер Бразерз. Слухи только доходили, что он того… нетрадиционной ориентации…

— Иди ты, — восхитился Вовчик, — не может этого быть!

— Может, Вова, и ещё как может, в Голливуде таких ребят каждый четвёртый, как утверждают знающие люди… да, так что там насчёт свободной жилплощади-то?

— Зачем тебе жилплощадь? — удивилась Алёна, — при наличии трёхкомнатной квартиры-то?

— Видишь ли, Аля, — назвал я её так, как привык в Тамбове, — у нас с Инной вышла такая ситуация, что мы решили некоторое время пожить отдельно.

— Вот никогда она мне не нравилась! — воскликнула Алёна, — и всегда я знала, что у вас именно этим всё и закончится.

— Давай не будем, — поморщился я, — у меня на сегодня лимит разборок исчерпан.

— Вот тебе ключи, — протянул мне связку Вовчик, — девятый подъезд, да, который над клубом, второй этаж, однушка. Там даже мебель есть. Стольник в месяц — устраивает?

— Вполне, — отвечал я, — теперь я твой должник.

— Сочтёмся как-нибудь…

— А что за квартира-то, почему пустая? — решил уточнить я.

— Хозяева недавно эмигрировали в Израиль, продать не успели, так что отошла она в наш маневренный фонд.

— Кучеряво живёте…

— Пойдём я тебя провожу до этой хаты, а потом можем и в бильярд сыграть.

— Можно и в бильярд, но сначала я со своей копейкой разберусь, а потом уж…

Квартира оказалась очень даже в пристойном состоянии и даже с новой сантехникой. Окна у неё выходили на тихую и сонную Школьную улицу. А копейка моя наотрез отказалась заводиться, ну ещё бы — три года без движения в гараже простояла. Пришлось звать на помощь гаражного мастера на все руки Палыча.