Детство, юность, и зрелость, и старость – вся жизнь продавца

проходила в имперской столице. Быть может, и это

помогло и продаже обсосанного леденца,

и, гораздо позднее, опальной тетрадки поэта.

Я баллад не хочу. Быт обычнейшего москвича

не содержит ни смут, ни тревог, ни малейших коллизий.

Вон он в сквере сидит там, где шастает голубь, бурча

что-то вздорной голубке, скользящей по мартовской слизи.

Ничего он не создал, с рожденья живя от продаж

то ремесленных навыков, то – так и совести тоже.

Средний житель российский и средний москвич, средний наш.

Чем привлек он вниманье? Вопрос Твой мне странен, о Боже.

Я привык, что Ты чуток ко всем, кроме вшей и мокриц.

Наше призрачное бытие, может, тем лишь и живо.

Разве Ты заслужил бы стигматов, молитв, плащаниц,

если б слово Твое избегало питомца наживы?

Почему я об этом товарище заговорил,

не приятеле даже, а лишь отдаленном знакомом.

Да над ним в этот час то ли лист, то ли ангел парил.

Разве стал бы он (в марте!) парить над простым насекомым?

Все «зачем?» и «когда?» – весь их ранний весенний прилет

предвещает неделю нелегких раздумий. Но это

ничего. Это март, легкий снег… Так и лето придет,

как ответ на вопросы, которым не надо ответа.