Я не помню три первых приснившихся ночью сна.

А четвертый сон не забыл и небось не забуду…

Эта мелкая желтая, не голубая, волна

делит город на питерский Пешт и тбилисскую Буду.

Будапешт, он мне снился и раньше, но только сейчас

я почувствовал смысл в роковых откровеньях Морфея…

Утром жизнь повлекла по житейским колдобинам нас.

Был дождливый рассвет. А закат возникал, розовея.

Но над желтым Дунаем Рыбацкий висел бастион –

глюк в моих перебежках по русской культурной столице,

словно вопль оскорбленных мадьяр, словно именно он

стал сигналом тому, что в те бы дни не могло не случиться.

Первый случай восстания. Первый имперский прокол.

Осознанье себя оккупантом. Чужое веселье

перед ужасом танков, в котором ты гол как сокол,

и потом возвращенье в родное сырое ущелье,

на промозглый Литейный, где с другом по младости лет

мы сцепились с веселой шпаной, по проспекту шагая…

Нет ни друга уже. Ни шпаны этой славной уж нет.

Есть мадьярские сны. Есть проспект. Есть шпана. Но – другая.

А в счастливом и тягостном, странном, неправильном сне,

где вдруг гнев «Марсельезы» возник из аккордов «Марицы»,

все, что после случится, уже ощущалось вполне,

и хотелось без просыпу спать, а проснувшись, молиться.

Умудренные опытом и в сновидениях своих

мы искали свой Пешт в ленинградском безмолвии улиц…

Но как весел Дунай голубой! Как он весел и тих!

И на острове Маргит безумцы целуют безумиц.