Еще июнь. Еще свежо и рано.

Нева, ревущая из кухонного крана,

не помнит, может быть, ни шведов, ни Петра,

но не забыла наших шалостей – ура!

В высоких комнатах Литейного, в которых

полы забыли о коврах и полотерах,

сейчас отвязные летают сквозняки,

и шторы хлопают на окнах взапуски.

Вот свойство памяти: ей дневников не надо.

Она из рухляди, из потайного склада,

достанет факт, который был, бог весть когда:

какая прелесть, а казалось – ерунда!

Избушка ль зимняя в карельских Калевалах,

танцорка ль дерзкая в небесных шароварах

на сцене модного театра той поры –

игра бессмертья и бессмертие игры.

И город, данный мне не от людей – от Бога,

зовет, зовет. Еще ступень. Еще немного.

И – свет полдневный, не считающий часов,

с безмолвным сфинксом во главе бродячих псов.