Гёте советуется с врачом и получает заверение, что с медицинской стороны противопоказаний нет, напротив, брак будет только полезен. Посвящает в свой план великого герцога, старого друга. Карл – Август в восторге и отложил на два дня поездку на военные манёвры в Берлин. В мундире с лентой, при орденах, его светлость нанёс визит госпоже Левецов и вручил ей письмо Гёте. Тайный советник и министр просит руки дочери.
Со своей стороны монарх охотно поддерживает предложение. Будущей супруге Гёте обещана роль первой дамы веймарского двора и годовая пенсия, 10 тысяч талеров на случай вдовства. Мать с младшими дочерьми получит во владение дом в столице герцогства.
Ответ мамаши уклончив; на другой день будущая невеста не выходит из дому, не показывается на террасе пансиона. Внезапная новость: Амалия с барышнями уезжает. Записка от Ульрики: шашап хочет провести остаток сезона в соседнем Карлсбаде; о предложении его превосходительства ни слова. Гёте велит паковать вещи и отправляется следом за женщинами. В Карлсбаде… что в Карлсбаде?
«Отказ, что же ещё…»
Кто-то надоумил Ульрику написать на склоне лет свои воспоминания. Что могла помнить старая дама спустя три четверти века? Маменька ссылалась на то, что Ульрика слишком молода и пока ещё не выражает желания выйти замуж. Но желания не появилось никогда. Мучительно-сладостный труд зачатия остался ей неведом. Фрейлейн Теодора Ульрика Софи фон Левецов, наследница крупного состояния, умерла в приюте Святого Гроба для пожилых незамужних дворянок, близ Тёплица, поздней осенью 1899 г. В этом году был отпразднован 150-летний юбилей Гёте. Ульрике исполнилось 95 лет.
Она рассказывает о первой встрече в пансионе Брёзике, 1821 год.
«Бабушка позвала меня к себе, а служанка сказала, что там у неё сидит пожилой господин, хочет меня видеть. Мне идти не хотелось, я как раз занялась новым рукоделием. Когда я вошла к ним, в комнате находилась и моя мама, она сказала: это моя старшая дочь Ульрика. Гёте взял меня за руку, взглянул на меня дружелюбно и спросил, как мне нравится Мариенбад. Перед этим я провела год в пансионе, ничего не знала о Гёте, какой это знаменитый человек и великий поэт, но не чувствовала никакого замешательства перед таким любезным старым господином, никакой робости, как обычно со мной бывало при всяком новом знакомстве».
О брачном проекте:
«Великий герцог был очень милостив… Моя мать твёрдо решила, что не станет уговаривать нас выходить замуж. Всё же спросила, имею ли я такое желание, а я спросила, хочет ли этого она. Мама сказала, дитя моё, ты ещё слишком молода. (Между прочим, Ульрике уже двадцать.) Но предложение тайного советника – это большая честь, сказала она, я не могу дать ответ, не спросившись у тебя, ты сама должна поразмыслить. На что я ответила, мне размышлять не надо, я люблю Гёте как отца, я бы ещё согласилась, если бы он был одинок и нуждался в моей помощи, но у него есть родня, он живёт с сыном и невесткой…»
И в заключение – загадочная фраза: «Keine Liebschaft war es nicht». Вполне равнодушной я всё же не оставалась. Примерно так можно перевести, сказал я Тане.
Эта ночь. Или несколько ночей, тех, что слились для меня в одну. Просыпаясь, я спускаю ноги с постели, постепенно из мрака проступает переплёт окна. Идет дождь. Как всегда, всю жизнь, идёт дождь! Зажигаю лампу, ищу таблетки.
Я должен, – прежде чем поставить точку, – упомянуть о главном: о страхе. Именно страх, неподдельный, безотчётный, – что-то случится, кто-то войдёт, принесут весть о несчастье, – страх перед старостью, одиночеством, крахом – вот источник всех нелепостей моего поведения. Значит, не страсть, не вожделение, не любовь, как её обычно понимают? Да, потому что страх – синоним моей любви.
Что ещё написать, что добавить? Что комическая на вид, а на самом деле драматическая история последнего увлечения Гёте повлияла на мою собственную судьбу, мои россказни не прошли безнаказанно? Всё обернулось ничем… Я решил, что уеду завтра же, не прощаясь. Сон покинул меня окончательно, я сижу вполоборота к столу, не могу читать, не в силах работать, на часах половина третьего, и кто-то стоит за дверью. Кто-то медлит с гибельной вестью. Стучат. Я не откликаюсь. Стучат! Поднимаюсь: к моему изумлению – Таня. Точно такая, как я воображал: в рубашке, в поспешно накинутом халате, в тапочках на босу ногу. Я не знаю, что ей сказать, я совершенно не готов к этому визиту.
Но лучше всё по порядку… После того, как я их увидел в столовой, после прогулки вчетвером мы не виделись целых два дня. Думаю, что профессор и Таня сознательно избегали меня. Я тоже старался не попадаться им на глаза. На третий день случайно встретились. Кто-то вышел на крыльцо следом за ней, к счастью, это был не отец. Я боялся взглянуть, понимал, что она потеряла ко мне всякий интерес. Но она медлила, щурилась, что-то разглядывала вдали; несколько минут прошло, она пробормотала: «Папа снова нездоров…» И мы сошли с крыльца.
Как ни странно, её молчание меня ободрило. Я заговорил – как бывает, когда бредут всё равно куда, лишь бы не стоять на месте, разговаривают о чём угодно, лишь бы не молчать, – заговорил каким-то докторальным тоном, словно отвечая на её безмолвный вопрос.
«Видишь ли, Таня», – и запнулся.
«Видишь ли… Иногда хочется сломать клетку, которая называется действительностью. Природа придумала для этого сон. А человек изобрёл искусство. Пусть я не художник. Но когда я тебе рассказывал… разве это не было желанием преодолеть, разрушить постылую действительность?»
«Почему же постылую?» – возразила она.
Я понимал, что ухожу в сторону. Моя ахинея её не интересовала.
«А где же…» – начал я…
«Мой так называемый жених?»
Оказалось, что студент Международного института уехал. Утром, до завтрака.
«Вы поссорились?»
Она пожала плечами, задумчиво покачала головой: откуда я взял?
«Ты говоришь – даже не завтракал».
Молчание.
«Извини, Таня, что я надоедаю тебе вопросами… Почему так называемый?»
Снова пауза.
«Папа хочет, чтобы я вышла за него замуж. Не сейчас, конечно… рано ещё об этом говорить… То есть я хочу сказать, Володя для меня слишком молод. Да и я… Сейчас так рано не женятся».
Она ждёт ответной реплики. Я жду продолжения.
«Мне бы, конечно, лучше выйти за взрослого, опытного мужчину… Я думаю, я была бы хорошей женой… Я бы принадлежала ему, а он принадлежал бы мне… А иногда я думаю, что вообще не выйду замуж, останусь старой девой вроде вашей Ульрики… Может, мне всё-таки согласиться?»
«Из сострадания?»
«Володя меня любит. Вы, наверное, решили, что он из богатой семьи».
Гм, как это она догадалась?
«Он сирота. Отец не вернулся с войны. Мать умерла от голода в Ленинграде. Он вообще не москвич».
Помолчав, она добавила:
«Вы на папу не обижайтесь».
За что?
«Все эти его рассуждения. Не обращайте внимания. Он добрый, он и вас очень уважает… Я вам еще хотела сказать… Я ведь давно догадалась».
Догадалась, о чём?
«Я поняла… когда вы стали рассказывать о Гёте».
«Понять нетрудно», – сказал я печально.
Ещё несколько шагов прошли, не смея взглянуть друг на друга.
«Но ты же понимаешь, что я вовсе не собирался сравнивать себя с…»
«Разве? – Мне послышалась в её вопросе лукавая нотка. – А мне показалось…»
«Эта история кончилась ничем. Если не считать…»
«Если не считать чего?»
«Мариенбадской элегии. Там имя возлюбленной не упоминается, но это о ней».
«Вы описали её словно какую-то дурочку».
«Гёте думал о ней иначе».
«Я тоже… Вы говорили, там в конце есть загадочная фраза».
«В мемуарах Ульрики? Я перевёл её очень вольно».
«А буквально?»
Мы остановились. Я озирался. Серое небо. Я люблю эти места, люблю Подмосковье, единственный родной уголок посреди огромной бесприютной страны… И вот мы стоим одни на усыпанной иглами лесной тропе, и я гляжу на неё, как потерянный, и знаю, что от этого разговора, от этого стояния друг перед другом зависит вся моя жизнь.
«Этой ночью, – проговорил я, – мне приснилось, что ты пришла ко мне. А может, не приснилось? Скажи мне, Таня, что это не был сон».
Она смотрит вдаль. Влага блестит на её волосах. Я пробормотал:
«Так, значит, ты колеблешься. А папа настаивает».
Она возразила:
«Он нас не торопит. Я же говорю, мы слишком молоды. Володя студент, а я ещё даже никуда не поступила. Папа говорит: он честный, он хорошо учится, из него выйдет толк, я ему помогу. Папа хочет, чтобы я вышла за русского. А то кругом одни евреи…»
«Одни евреи, – сказал я. – Какой ужас».
Она пропустила мою реплику мимо ушей.
Я сказал:
«Современная молодёжь предпочитает не ждать, а? Что ты скажешь?»
«Откуда вы знете?» – она испуганно взглянула на меня. Мы брели дальше.
«Ты промокнешь, – сказал я, – нам надо вернуться».
Она посмотрела на небо. «Ничего вы не знаете. Так вот, я вам скажу… – и умолкла. – Только не презирайте меня. Мы тоже однажды попробовали».
Она добавила:
«С Володей».
Вот как, пробормотал я.
«Да».
Я спросил: «И что же?»
«Ничего».
«Как это, ничего?»
«Так… Не получилось. Он ничего не умеет, а я тем более… – она продолжала: – Это я виновата».
Я не понял.
«Да, сама. Я его спровоцировала. Как ваша Ульрика».
«Но это легенда, Таня. Никакого поцелуя не было. Ничего не было».
«И у нас не было», – печально сказала она.
«Таня, – сказал я и словно прыгнул с вышки в воду. – Выходи замуж за меня».
Видит Бог, мне совсем не хочется досказывать. Но придётся. Решил ли что-нибудь этот разговор? Или хотя бы прояснил? Пожалуй, только одно: вот девочка не успела выбраться из детских пелёнок, как очутилась среди трёх мужчин. И оказалось, что только это и важно: она одна, летучий огонь, – и трое мужчин. А кто они такие: желторотый студент, почтенный академик и, наконец, потёртый жизнью, с разрушенной психикой, человек сомнительной профессии, – какая разница?..
«Вольдемар Иосифович», – она назвала меня по имени и отчеству. До сих пор я звался просто Владимиром.
«Раз уж мы решили договорить всё до конца…» – сказала Таня.
«Да, – отвечал я. – Насколько это возможно».
«Вы, как это называется, сделали мне предложение. Папа хочет, чтобы я согласилась выйти за Володю. Это называется помолвка. Папа хочет, чтобы всё было как в доброе старое время. А если я вам скажу, что наоборот? Что он как раз этого и не хочет!»
«То есть как?»
«Я вам не рассказывала про маму. Моя мама умерла. От рака, два года назад… Она была его студенткой, родила меня, когда ей было столько же, сколько мне сейчас. Раньше её портрет стоял у папы на столе. И он всегда говорил, что моя мама похожа на меня. Не я на неё похожа, а она на меня… Потом как-то раз вечером мы сидели, было уже поздно, он стал рассказывать, как они познакомились… Какое это было счастливое время. И как он всё потерял, когда её не стало. Всё, всё потерял – он даже пристукнул кулаком. Конечно, известный учёный и всё такое, за него любая бы вышла замуж, но он больше не женился. И не женится. Он тогда вечером говорил, наверное, целый час… Я на следующий день не пошла в школу, он уехал в академию, я встала, вижу, кабинет открыт, и портрета на столе больше нет».
«Вечером он приезжает, какой-то суетливый, растерянный, Дуся (это наша домработница) подаёт ужин, он говорит, что не голоден, жалуется, что ему надоели все эти совещания, он хочет заниматься своей работой, а не сидеть в президиумах… Я у него спросила, куда девался мамин портрет».
«Вот такие дела, – сказала она, – Вольдемар Иосифович».
«Ты меня звала иначе», – заметил я.
Она рассеянно кивнула.
«Мы с твоим женихом тёзки».
«Женихом? Какой он жених… Я поняла, что отец нарочно оставил дверь открытой… Чтобы я видела… Он ничего не ответил, пошёл в кабинет, я за ним, он выдвинул средний ящик и достал мамину фотографию в рамке. Мама была красавицей, глаз не оторвать. Зачем же было её прятать? Затем, говорит, что теперь ты у меня. То есть он хотел сказать, что я на неё похожа, он и прежде так говорил, когда мама была ещё жива. Но я почувствовала, что он имеет в виду что-то другое. Повернулась и ушла».
«Как-то раз он меня спрашивает – когда уже появился этот Володя: он тебе нравится? Я говорю, красивый мальчик. – Значит, он тебе нравится. – Не знаю, говорю я. – И ты бы вышла за него замуж? – Я говорю: я об этом никогда не думала. Глупый разговор. Мой папаня говорит: значит, так – ты выскочишь за него замуж, а отца бросишь на произвол судьбы. Хорошо зная, что у отца никого, кроме тебя, нет. Что он будет по вечерам ходить взад-вперёд по комнатам и думать о тебе, а ты в это время… Что ж, говорит, я не против, мне твоё счастье дороже…»
«Я было возмутилась, но вдруг почувствовала, как в воздухе пронеслось: он ко мне близко не подходил, но я учуяла. Он был пьян! По крайней мере, заметно выпил. Этого с ним никогда не бывало. Я сказала: тебе вредно! Ты сам говорил, что не терпишь пьяных. Он ответил – очень холодно: ошибаешься, моя милая. Я не пьян. Я просто хотел у тебя спросить, только не отвечай сразу. Я хочу, чтобы ты… ну да. Чтобы ты стала как мама. Моей женой, разве это так странно?.
Эта ночь…
Измученный, я ложусь и тотчас засыпаю. Открываю глаза, смотрю на часы: оказывается, я проспал не больше часа. Пью воду, ищу таблетки. Кто-то скребётся в дверь.
Я не двигаюсь с места. Сон как ветром сдуло, но я всё ещё не могу сбросить оцепенение и уверен, что сплю. И когда ручка двери зашевелилась, я почему-то подумал, что пришла уборщица. Какая уборщица в это время? И когда вместо неё в мою келью робко вступила Татьяна, – мне тогда всё ещё казалось, я сплю. Есть такая запись у Новалиса: если спящему снится, что он видит сон, о значит, он близок к пробуждению.
Она стоит, прикрыв за собой дверь, в длинном шёлковом одеянии, которое в прошлом веке называлось пеньюаром, но это не пеньюар, на ней белое платье семнадцатилетней Ульрики, с оборками и высокой талией под грудью. Её губы шевелятся.
«Таня! Ты?..»
Она пролепетала:
«Я на одну минутку… Папа спит. Я хочу вам сказать».
«Что, что ты хочешь сказать?»
«Не знаю».
«Таня, это такое счастье, что ты пришла», – бормочу я. Она переводит взгляд с настольной лампы на меня, качает головой, в полутьме блестят её глаза. Она худенькая, поясок перетягивает её стан, она волнуется ничуть не меньше, чем я.
«Что же мы стоим, садись». Но она не садится.
«Я всё думаю… – Она, наконец, овладела собой, чего нельзя сказать обо мне. – Я всё думаю о том, что вы мне вчера сказали…»
«Таня… – Мы стоим и смотрим друг на друга. – Таня, я не могу без тебя… Моя жизнь зашла в тупик. Я не знаю, что со мной будет, если ты не будешь со мной… Я умру от одиночества… Таня, будь моей женой. Не оставляй меня».
Молча, дыша ртом, не сводя с меня расширенных зрачков, она берёт меня за руку и кладёт себе на грудь. Это всё-таки пеньюар, и под ним ничего нет. Я чувствую под моей ладонью маленький плоский сосок и толчки сердца. Но на самом деле мы всё ещё стоим на лесной тропе, под моросящим дождём, она хочет раскрыть зонтик, не получается, она вертит его в руках.
«Я к тебе приду… – шепчет она. – Ночью, во сне».