Отвлекусь ненадолго, ещё одна встреча… Но прежде – глоток коньяка. Проезд стоил 15 копеек, в то время в метро существовали билетные кассы. Контроль перед эскалатором. Но можно было сэкономить три пятака, я владел этим искусством в совершенстве. Протиснуться в толпе мимо одной контролёрши, а билетик протягивать к другой, и, конечно, не дотянуться, шагнуть на ступеньку, и ты уже поехал вниз. Но главное – представьте себе, я помню её, словно видел вчера! – она стояла перед эскалатором. Я искал черноглазую девушку с должностной повязкой на рукаве, когда шёл к эскалатору из подземного коридора, где ещё сохранилась стальная рама герметических дверей: с начала войны наша станция Красные Ворота служила бомбоубежищем; я искал контролёршу и провожал глазами, уезжая в подземелье, и вижу её, хотя фантазия, может быть, дорисовывает её облик. Тонкая шея, вострый взгляд; и опять же старше меня и, пожалуй, выше ростом. Я встречал её несколько раз. Потом она исчезла.

Я часто вспоминаю мою мать. Опять-таки вы найдёте это неправдоподобным, ведь когда её не стало, мне, как уже сказано, едва исполнилось два года. Я ничего не знаю о женщине, спрятавшей меня от польских солдат и орущего сброда, который присоединился к ним. Я не помню отца, брата, сестёр, не знаю, как выглядел наш дом – вероятно, большой и благоустроенный, – мой папа был довольно состоятельным предпринимателем. Но мама – невероятно: мне кажется, я вижу её совсем юной, какой она уже не была в пору моего появления на свет. Прямой пробор, толстый скрученный на затылке узел, она вынимает шпильки, встряхивает головой, и густые чёрные волосы обнимают её плечи. Свет из окна окружает её, как нимб. Чёрные глаза склоняются надо мной, я пялюсь на неё из моей колыбели, потом начинаю плакать, она берёт меня на руки, ходит по комнате и поёт мне на языке, который я забыл.

Мне пошёл восьмой год, я был единственным, кто остался в живых; штетль, как назывались еврейские местечки, больше не существовал. Меня разыскала в детдоме и привезла в Москву тётя Рива, в царское время окончившая медицинский факультет в Варшаве. Теперь у неё был свой зубоврачебный кабинет. Тёте Риве было семьдесят. Я окончил школу, собирался поступить в университет. Будущее стояло на пороге, как посыльный с букетом роз. Разумеется, оно обмануло. Тётя умерла. Оборудование кабинета было вывезено, вывеска рядом с подъездом нашего дома на тогдашней Метростроевской исчезла, квартиру заняли чужие люди. Никуда я не поступил, на приёмных экзаменах меня завалили, как можно было догадываться, из-за моих анкетных данных. Постоянной прописки у меня не было, жить было негде. Сколько-то времени я ещё проболтался в Москве, пока не пришлось отчалить.

Век революций, войн, погромов, концлагерей, таким он останется в истории, если история не прекратится; но для меня, – вы сочтёте меня сентиментальным идиотом, – для меня это был век девушек. Если кто-нибудь или что-нибудь могло заглушить рёв и песни каннибалов, заслонить руины и трупы, то это были они: нежные, смеющиеся, замечтавшиеся, погрустневшие, загадочные, – ведь поведение девушки – всегда загадка. Да, это было явление девушек, их было не так много, их невозможно забыть.

Так вот, две или три недели после смерти тёти Ривы я прожил в старой квартире вместе с новыми поселенцами; потом где-то ютился; пока, наконец, милиция не выставила меня из столицы. Надо было работать, занимался чем попало. Между прочим, успел побывать в должности подсобного рабочего на Центральном почтамте. Импозантное здание на углу Чистых прудов и улицы Кирова, говорят, красуется до сих пор. Там теперь что-то торговое; в моё время в просторном зале со стеклянной крышей находился почтамт, а вокруг на этажах экспедиции другого почтамта, газетно-журнального: продукция доставлялась из типографий, сортировалась и рассылалась по всей стране.

Появилась барышня, все другие – там работали одни женщины – казались мне старухами. Она стояла за пультом и регистрировала джутовые и бумажные мешки с почтой в особой ведомости. Вероятно, ей было не больше двадцати. Лоб и нос у неё были напудрены, брови подбриты и подрисованы, на губах алая помада. Усердно писала, склонив голову в беретике, из-под которого спускались подвитые снизу локоны. Через всё помещение от упаковочной экспедиции до люка, ведущего вниз, на платформу, где стояли грузовики. Шелестела лента транспортёра, я подтаскивал мешки, выкликал номера и бросал мешки на транспортёр. Я едва отваживался взглянуть на эту царевну. Как её звали, так и не узнал. Вскоре она исчезла; за ней и я.

Завершу здесь летопись ранних лет, – раз уж начал, – несколькими пояснительными фразами. Попытки зацепиться в Москве, как уже сказано, не удались. Слоняясь по коридорам недоступного для меня университета, я познакомился с ещё одним неудачником, юношей по имени Марк Леви; он тоже не прошёл конкурс. На мою беду мы сблизились. Он приехал из Жмеринки, захолустного городка где-то на Украине; во время войны его родители погибли в гетто. У этого Леви была навязчивая идея, – думаю, не только у него: он считал, что всё повторится. Что повторится? Всё! И поэтому у евреев всегда должен оставаться запасный выход, мало ли что произойдёт. Выход называется Эрец Исраэль. Своё государство, понимаешь? Признаться, я в то время о его существовании даже не подозревал. Бросить всё, двинуться туда? А если ты живёшь в стране, откуда уехать так же невозможно, как забросить камень так высоко, чтобы он не упал обратно? Но оказывается, находятся люди, которые все-таки уезжают. Ты здесь один, говорил Марк Леви, у тебя никого нет. А в Израиле тебя встретят как брата. Мы расстались, некоторое время я получал от него письма. Признаться, его идея меня не вдохновляла. Потом он куда-то пропал. Так или иначе, но кратковременная дружба оказалась роковой.