От тюрьмы, да от сумы не зарекайся, гласит национальная мудрость. Народ, присягнувший на верность тюремно-лагерному режиму, не мог найти лучшего поучения. Для нашего времени смысл этого завета был прост и понятен. Всякий, кого угораздило родиться и жить в нашей стране, обязан считаться с вероятностью рано или поздно угодить в застенок. Азбучная истина, – да только не для такого простофили, как я. Да, меня ожидало ещё и это… Не стану распространяться, почему и отчего: причина и повод нашлись без труда. Меня остановили на улице, позже я узнал, что это довольно обычный способ. Вежливый голос окликает тебя, цепкие руки втаскивают в машину. Я был доставлен в сверхсекретную Внутреннюю тюрьму в недрах знаменитого здания на Лубянке, тогдашней площади Дзержинского, позже переведён в Бутырки – назовите мне кого-нибудь, кто о них не слыхал. Осень сорок девятого, чрезвычайно урожайного для госбезопасности года я провёл в утлой, до отказа набитой камере следственного спецкорпуса, воздвигнутого ещё при наркоме Ежове. (О том, что мне предстояло, – о лагерной одиссее в заболоченной тайге на дальнем Северо-Западе – вы уж извинните, говорить сейчас не хочу и не буду.)

В тюрьме всё было подчинено десятки лет назад заведённому ритуалу. В полдень недреманное око восходило в дверном глазке, откидывалась кормушка. Надзиратель утробным голосом называл инициалы, нужно было откликнуться. Ключ скрежетал в замочной скважине. Мы выбирались. Марш по коридору мимо ограды и сетки над провалом нижних этажей, железная коробка лифта, гром засовов. Выходная площадка и близкое дыхание воли. Далее мы шествуем гуськом вслед за конвоиром в туго подпоясанной шинели с сержантскими лычками на погонах, с кобурой на бедре, перед нами гремят шаги, покачивается узел ореховых волос под фуражкой с синим околышем. Завитки вокруг нежного затылка… Верите ли, дорогая, это была девушка! Подковки её сапог цокали по асфальту. Не помню, чтобы она хоть раз взглянула из-под своего картуза на нас. Всем своим видом, независимостью, походкой девственной Дианы она демонстрировала холодное презрение к врагам народа. И она пропала, втолкнув нас, одного за другим, в прогулочный дворик, каменный мешок над небом Москвы, защищённый стенами и вышками, – исчезла, чтобы навсегда остаться в моей осиротевшей памяти. Как она оказалась в этом царстве лжи и насилия? Что с ней стало, сменила ли она свои лычки на звёздочки, вышла замуж, родила детей?