«Илга! Илга!..»

Латышское имя коснулось слуха одним безоблачным утром в Майори, бывшем немецком Майоренгофе, летом очень далёкого года. Тётя Рива подрядилась ехать в качестве врача с пионерским лагерем на Рижском взморье. Домик с террасой, куда нас поместили, стоял над пляжем: шагнуть с крыльца, и уйдёшь по щиколотку в горячий песок. Зной струится с высот, как растопленное масло, в полусотне шагов море искрится и сверкает так, что больно смотреть. Поодаль, у выхода на улицу курортного городка, стоит другой дом, и девушка на крыльце, круглолицая, белорукая, голоногая, в коротком платье, зевает и щурится от яркого света. Мать окликнула её, так я узнал, что её зовут Илга. Мне было 16 лет. Она едва ли была старше. Я видел её лишь однажды. Меня она не заметила. Этого единственного раза оказалось достаточно, чтобы запомнить её навсегда.

Вы спросите, дорогая, зачем я о ней рассказываю. Не знаю; ни-зачем. Странное, пожалуй, даже целительное свойство памяти: можно без сожалений вычеркнуть события великой, как её называют, эпохи вместе с мрачными именами вершителей судеб, а мимолётная встреча впечатывается навсегда. Впрочем, я помню всё, в том числе и рассказы о том, чего не мог запомнить.

Я помню свою мать. Моя мама в юности была красавицей. То была библейская, левантийская красота, которая быстро вянет, чтобы перейти к дочерям и внучкам, красота, которая повторяется из века в век, из поколения в поколение вплоть до наших дней. Девушки сберегают то, что мужчины теряют в закоулках столетий. Такой была юная Суламифь, возлюбленная царя Соломона, и Рахиль, праматерь царей, и Ревекка с кувшином на плече, так выглядела, должно быть, и сама прародительница Ева. Мама была сиротой, и если верить никогда не опровергнутым слухам, пятнадцатилетней взята в замок польского графа, местного феодала, человека разгульного и в конце концов промотавшегося; мой отец будто бы выкупил её у графа, вся эта романтическая история погубила репутацию нашей семьи в местечке. Давно было дело, о таких временах говорят: давно и неправда.

Красная Армия освободила воеводство от немцев. Позади была катастрофа евреев, и решили, что ничего этого уже не повторится; те, кто выжил, начали понемногу возвращаться в насиженные места. Вы скажете, непостижимое легковерие. Но не бывает так, чтобы не повторилось, – века гонений должны были научить. И повторилось. Ожил звериный инстинкт. Древняя ярость, вошедшая в состав крови, вновь – не успела откатиться война, – вскипела и поднялась со дна народной души. Гитлер нас недорезал! Надо было завершить его дело. Самый кровопролитный погром произошёл в Кельцах, недалеко от местечка моих родителей.

Добрались и до нас. Изуродованные трупы отца, мамы, бабушки, трёх моих сестёр и старшего брата лежали перед домом. Меня спасла соседка; мне было два года.

Разумеется, ничего этого я не помню, и, однако, помню всё. Это следует тоже отнести к причудам памяти. Но чему тут дивиться? Ведь помним же мы и египетский плен, и шествие шестисот тысяч по пустыне, и разрушение храма, и вечно повторяющееся изгнание.

Вы усмехнётесь: что, собственно, мне известно? Всё – и ничего. О своих пращурах я ничего не знаю. Известно только одно, что они были земледельцы и пастухи, после многих скитаний, потеряв свою землю, стада и богатства, они рассеялись по египетскому, греческому и романскому Средиземноморью, пережили Персидское царство и Халифат, расселились в Священной Римской империи. Гонимые отовсюду, подались на славянский восток. В конце концов, после третьего дележа Польши, они стали добычей хищного двуглавого орла. Тысячелетия приучили их глядеться в мёртвые воды колодца, называемого историей, и видеть там своё отражение. Так они прибыли в в новый Ханаан – Россию. Ум, не изверившийся в историческом разуме, нашёл бы такой финал провиденциальным. И довольно об этом.