Блаженны милостивые, ибо они помилованы будут.

На заре юных лет

Надежда, дочь Александра Александровича от брака с Софьей Ланской, – девятый ребёнок в семье Пушкиных. Родилась в ноябре 1871‐го в Вильне, куда отец переведён был со своим полком из Новогрудка. Ровно за год до того скончался маленький братец, и Наденьке, своим рождением, словно выпала участь утешить бедных родителей.

Горестное событие в семействе Пушкиных: потеря младенца Петра… Мальчик, – он стал третьим сыном Александра Александровича, – прожил совсем недолго: в декабре того же года на старом кладбище появилась могилка с выбитыми на камне-валуне скупой старой надписью: «Младенецъ Пётръ Пушкинъ родился 9 июня 1870 г. скончался 6 ноября 1870 г.»

Могилка внука поэта, коему столь ничтожно мало было отмерено земной жизни, уцелела вопреки двум мировым войнам, что в минувшем веке прокатились по Белоруссии грозными валами, сметая на своем пути крепости, города, замки… А вот уголок земли на православной части старого кладбища в Новогрудке, где оплакивали младенца-сына полковник Александр Пушкин и его супруга милая Сонечка, сохранился нетронутым. Наряду с памятниками почившим гусарским ротмистрам и поручикам, отставным советникам и коллежским секретарям…

Словно стремясь восполнить потерю, следом за Петром в семье Пушкиных явились на свет дочери Надежда, Вера и сын Сергей. Местом их рождения стала губернская Вильна, куда был переведён полк Александра Пушкина.

Всех их крестили, как следует из метрической записи, «в церкви Святого Великомученика и Победоносца Георгия, состоявшей при 13‐м Гусарском Нарвском Его Императорского Высочества Великого Князя Константина Николаевича полку».

Старинный костёл Святой Анны в Вильнюсе. Фотография автора. 2019 г. Публикуется впервые

Городские ворота с чудотворной Остробрамской иконой Божьей Матери, почитаемой православными и католиками. Вильнюс. Фотография автора. 2019 г. Публикуется впервые

Предметом гордости полка был и почётный Георгиевский штандарт. А день памяти святого покровителя Георгия Победоносца – 23 апреля (по старому стилю) – считался полковым праздником 13‐го Гусарского Нарвского.

В иконостасе виленского храма, среди чтимых икон с ликами Иисуса Христа и Богоматери, архангелов и святых угодников, в самом его сердце сиял образ Святого Георгия, – так называемая полковая икона.

Так что, почитаемому на Руси божественному всаднику суждено было стать небесным оберегом не только бравым гусарам, но и малым детям их любимого командира, полковника Пушкина.

Ну а сама Георгиевская церковь, возведённая в 1865‐м, находилась неподалёку от Вильны, в литовском селе Гейсишкес (Geisiškės), известном прежде как Юрьев. Верно, там и квартировали гусары славного полка. А семья командира, полковника Пушкина, по всей вероятности, обосновалась в самой Вильне.

По счастью, храм Георгия Победоносца не постигла печальная участь многих православных церквей – по сей день он, сотворённый из красного кирпича, высится средь литовских полей. Лишь крест на куполе слегка покосился… Осталось почти нетронутым и убранство старого храма.

В Вильне Пушкиным пришлось пережить горькую и безвозвратную потерю – скончалась мать большого семейства Софья Александровна.

А вскоре полыхнула война. Как только в апреле 1877‐го царским манифестом было объявлено о вступлении России в войну с Турцией, полк под началом Александра Пушкина выступил в поход. Самого же командира не могла не волновать судьба его детей, оставшихся без отцовского надзора. «Пятого мая наш полк выступает и идёт прямо за границу… – пишет Александр Пушкин брату Григорию. – Теперь любезный брат, уходя в поход, не мешает мне подумать и о будущем. Все мы под Богом ходим, и придётся ли вернуться – ещё неизвестно. Во всяком случае, тебе поручаю я детей своих и в случае чего прошу тебя быть их опекуном».

И сестру Марию просит Александр Александрович опекать племянников, ведь они или слишком юны, или слишком малы и беспомощны.

В самом начале Балканской кампании Гусарский Нарвский полк, а он входил в передовой Рущукский отряд, сдерживал наступление турецких войск. Нарвский полк участвовал в боях под Тырново, освобождал от турок небольшие села и городки: Турна-Дере, Ново-Село, Кесарево. Особо кровопролитные бои шли за старинный город Елена в окрестностях Габрово, превращённый турками в неприступную крепость. Но и крепость Елена, как Беброво и Сливно, пала под натиском пушкинских гусар.

В январе 1878‐го в Адрианополе с Турцией заключено перемирие, а в феврале подписан Сан-Стефанский мирный договор, даровавший Болгарии свободу от пятисотлетнего турецкого гнёта.

Высочайшим указом в декабре победоносного для России года Александр Пушкин пожалован золотой георгиевской саблей с надписью «За храбрость». Все гусары его полка получили почётное право носить на кокарде особый знак с начертанными на нём словами: «За отличие в турецкой войне 1877 и 1878 гг.».

Через два года после победного завершения войны Александр Александрович произведён в генерал-майоры Свиты Его Величества и назначен командиром первой бригады 13‐й кавалерийской дивизии.

А дети храбреца-генерала тем временем жили под опекой тётушек, в подмосковной усадьбе Лопасне. Старинная усадьба – настоящее «Пушкинское гнездо». Свидетелем жизни многих поколений суждено будет стать Анно-Зачатьевской церкви: в ней будут венчать, крестить, причащать детей, внуков и правнуков Александра Сергеевича.

Пушкин никогда не бывал в Лопасне-Зачатьевском, но именно эта старинная усадьба, а ни Михайловское или Тригорское, ни Берново либо Малинники, могла быть бы самой любимой поэтом. При одном, заведомо невыполнимом, условии: доведись Александру Сергеевичу знать, что подмосковная вотчина станет родовым гнездом для его внуков и правнуков.

Двойное название имения мистическим образом отразилось и в двойственной природе усадебного парка. Один – привычный, некогда регулярный, старый заросший парк, второй – невидимый глазу… Но вопреки своей метафизической сущности столь же реальный, и аллеи в нём именные, родословные: Васильчиковых, Ланских, Пушкиных, Гончаровых. Кроны фамильных древ сомкнулись, раскидистые ветви причудливо переплелись…

Там, в Лопасне-Зачатьевском, в окружении братьев и сестёр, прошло детство и Нади Пушкиной. Помнились радостные светлые дни, и один из них, январский, давно промелькнувший, – запечатлелся в памяти сестры Маши. Его легко возродить из письма юной внучки поэта кузине: «Как жалко, что тебя не было с нами эти дни, третьего дня мы костюмировались и очень удачно, Надя и Верочка очень остались довольны своими костюмами гречанки и испанки, Соня оделась ночью в чёрное платье с звёздами, я – персиянкой, Саша – туркой, но костюм его не был очень красив, но Колин шёл ему как нельзя лучше, он был одет черногорцем в чёрную курточку с галунами, белую юбку и феску, привезённую Всеволожским из Турции…»

Семилетняя Наденька в образе гречанки, а шестилетняя Верочка нарядилась испанкой. Как хороши и нарядны были сестрёнки!

Вспомним, что и сам Александр Сергеевич не раз принимал участие в весёлых маскарадах. Блистала на придворных костюмированных балах и Наталия Николаевна. Не только своей красотой, но и изысканно-оригинальными нарядами.

Сёстры Надя и Вера Пушкины. Санкт-Петербург. Фотография. Конец 1880‐х гг.

Гимназия княгини Оболенской

Девочки подрастали, и вскоре отцу, Александру Александровичу, предстояло задуматься о более глубоком, нежели изначально домашним их образовании: «Не знаю, писал ли вам Папа́, – спрашивает сестру Анну брат Григорий, – что он был в Смольном институте и устроил так, что Надя и Вера будут держать экзамены осенью…» Письмо брата датировано мартом 1883‐го, Наденьке Пушкиной – одиннадцать, Вере – десять.

Отцовским мечтаниям сбыться не довелось – дочери смолянками не стали. Но обе они, Надя и младшая Вера, получили достойное образование в Петербургской гимназии княгини Оболенской. В это время юная Надя увлеклась химией, и с немалым удовольствием смешивала в гимназической лаборатории, в ретортах и пробирках, растворы, наблюдая за их чудесными превращениями. Те опыты, как и полученные знания, весьма пригодились в её будущей профессии.

Несколько слов о самой гимназии и её «прародительнице» – княгине Оболенской. Александра Алексеевна Оболенская осталась в истории России страстной поборницей женского образования. К двадцатилетней Александре, носившей ещё девичью фамилию Дьякова, барышне образованной, миловидной и талантливой, сватался… Лев Толстой. Будущий великий писатель предложил Александре Дьяковой стать его женой, но получил отказ.

Любовь не сразу покинула сердце отвергнутого жениха… И лишь дневникам поверял Лев Николаевич горечь утраты милой невесты: «Да и теперь мне ужасно больно вспоминать о том счастье, которое могло быть моё и которое досталось отличному человеку Андрею Оболенскому. Сухотину рассказал своё чувство, он понял его, тем более что его, кажется, разделяет».

Запись сделана в мае 1856‐го, после встречи с Александрой Оболенской у неё дома, куда Лев Николаевич был приглашён на обед: «Звали к Дьяковым, и я был у них и три часа проговорил с А., то один на один, то с мужем. Я убеждён, что она знает моё чувство, и что оно ей приятно. Я был счастлив ужасно».

А в дневнике появилось новое признание: «Я не ожидал её видеть, поэтому чувство, которое она возбудила во мне, было ужасно сильно».

Верно, какие-то черты характера Александры, её увлечений, перешли «по наследству» к одной из самых знаменитых толстовских героинь. Быть может, и Анне Карениной, урождённой Облонской (Оболенской), Толстой вложил эту страсть к педагогике, – вспомнить хотя бы с каким рвением Анна обучала премудростям точных наук английскую девочку, взятую ей на попечение.

…Но Александра Дьякова пошла под венец с князем Оболенским, и заботливая судьба уготовила ей роль не только супруги и матери.

Переехав в 1868 году с мужем из Ковно (нынешнего Каунаса) в Петербург, Александра Алексеевна обрела в Северной столице подруг-единомышленниц. На встречах с подобными ей просвещёнными дамами – Анной Философовой, тётушкой Сергея Дягилева, знаменитого импресарио и поклонника Пушкина, и Марией Трубниковой, дочерью ссыльного декабриста Василия Ивашева и француженки Камиллы Ле-Дантю, – горячо дискутировался вопрос о Высших женских курсах в Петербурге. Но прежде, полагала Александра Алексеевна, следует дать достойное образование девочкам, а для сего – открыть гимназию, где бы воспитанниц готовили к университетскому курсу.

О, сколько ей пришлось выслушать упрёков и насмешек от сановных родственников и друзей! Ведь подобное занятие для княгини почиталось недостойным, более того – унизительным. Один из них, генерал Потапов и будущий шеф жандармов, не преминул саркастически вопросить: «Почему бы вам, Alexandrine, не открыть прачечного заведения?»

Однако Александра Оболенская, будто и не замечая тех колкостей, упорно шла к своей цели, – и в ноябре 1870‐го женская гимназия распахнула свои двери в доме на Малой Итальянской. Ровно за год до рождения будущей ученицы Наденьки Пушкиной!

В новое учебное заведение, именованное «Женской гимназией княгини Оболенской», пригласили опытных педагогов, коими и был составлен полный учебный курс. По своему объёму он был схож с программой мужских реальных училищ и делился на семь годичных классов.

Для того, чтобы благие мысли обрели реальность, княгиня Александра Оболенская, не раздумывая, пожертвовала на обустройство любимого детища значительные средства, причём безвозвратно.

На первый год бюджет гимназии составлял восемь тысяч рублей, из коих половина была дарована княгиней-основательницей, а остальная часть – жертвователями на столь неведанное прежде, но явно благородное дело.

Более того, изначально заведование гимназией взяла на себя Александра Алексеевна, для чего ей пришлось сдать экзамен на звание домашней учительницы.

Вот любопытный «школьный кодекс» и вместе с тем, говоря современным языком, «прайс-лист» учебного заведения: «Гимназия пользуется правами правительственных гимназий. Курс состоит из 7 общеобразовательных классов и VIII педагогического класса. В гимназию принимаются дети только приходящими ученицами. Плата за учение в 2‐х низших классах 150 руб., в 3-м и 4 – 180, в остальных – 200 руб. в год, кроме того, взимается особая плата за обучение танцам в размере 20 руб. в год. При гимназии пансион М.Г. Герстфельд. Плата за пансионерок, проводящих в пансионе только учебные дни – 450 руб., а для пансионерок, остающихся на воскресные и праздничные дни (кроме летних вакансий) 500 руб. в год».

Наденька и Верочка Пушкины не числились пансионерками, хотя и росли без матери, да и отец, обременённый вторым семейством, мог лишь исправно платить за обучение дочерей. На время учёбы девочек приютили у себя в Петербурге родственники, вероятнее всего, Араповы. Ведь они учились вместе, и даже в одном классе, со своей дальней кузиной, принадлежавшей к этой, не чуждой Пушкиным, фамилии.

Впервые в гимназии Оболенской ввели такое новшество, как допуск родителей учениц к педагогическим советам. Их мнения, наблюдения над детьми – всё принималось во внимание. И, думается, генерал Пушкин не пренебрегал сей возможностью, бывая в Петербурге.

Сама княгиня Оболенская, женщина глубоко верующая, считала весьма важным внушить девочкам-гимназисткам религиозно-нравственные правила. И как знать, не те ли духовные устои, впитанные с гимназической скамьи, воплотятся в будущем в служении Наденьки Пушкиной делам милосердия?!

И хотя эти пушкинские стихи, как известно, обращены к императрице Елизавете Алексеевне, но сколь они согласуются с обликом княгини Оболенской! Впрочем, как и другие строки поэта:

Гимназистки в танцзале. Архивная фотография

Не странно ли, что Надя и Верочка Пушкины встречались в гимназических залах с юной… Надеждой Крупской?! Будущая избранница вождя мирового пролетариата (она была на класс либо на два старше внучек поэта) прилежно постигала науки и по выпуску из гимназии Оболенской награждена золотой медалью. Хотя её одноклассница Ариадна Тыркова уверяла: «Училась Надя прилежно, честно, но не блестяще. У нас в классе подобрался состав довольно способных, быстрых учениц. Крупская никогда не была на первом плане, всегда оставалась в тени».

Могли сёстры Пушкины близко знать и мемуаристку, соученицу Ариадну Тыркову, много позже известную как писательница Тыркова-Вильямс. И – автора двухтомной биографии «Жизнь Пушкина», одной из самых полных ныне, написанию коей Ариадна Владимировна отдала ни много ни мало – тридцать лет жизни… Тот интерес к русскому гению не случаен, он – «по праву родства». Ведь Александр Тырков, давший ей фамилию, воспитанник Царскосельского лицея, приятель и однокашник Пушкина!

Воспитанницы женской гимназии. Архивная фотография

За необычный смугло-бурый цвет лица товарищи шутливо прозвали Тыркова: «Туркус брус кирпичной». Лицейские наставники особо не гордились учеником, отмечая, что Александр Тырков «не столько счастлив своими способностями, которые старается заменить прилежанием, однако успехи его посредственны».

В июне 1817 года вместе с Пушкиным выпущен из Лицея, но в отличие от поэта-однокашника избрал военную стезю, став прапорщиком Северского конно-егерского полка.

В петербургской квартире Александра Тыркова, что на Васильевском острове, не раз летели в потолок пробки от запотевших бутылок «Клико», звенели пенящиеся шампанским бокалы, слышались весёлые тосты и смех – друзья-однокашники в который раз праздновали лицейскую годовщину, заветный октябрьский день…

В стенах гимназии Оболенской постигали азы наук дочери известнейших в России отцов: профессора Императорской Медико-хирургической академии лейб-медика Сергея Петровича Боткина, обер-прокурора Святейшего Синода Николая Филипповича Деппе, председателя Совета министров и члена Государственного совета Петра Аркадьевича Столыпина. Писатели Александр Куприн и Михаил Салтыков-Щедрин ратовали, чтобы их любимицы – Сашенька и Лиза – учились под крылом умной и добродетельной княгини Александры Оболенской.

Чего стоит хотя бы письмо Михаила Евграфовича, в мае 1884‐го адресованное им в Петербург: «Считаю долгом уведомить гимназию княгини Оболенской, что я и в будущем году предполагаю оставить дочь свою, Елизавету, продолжать курс наук в той же гимназии»!

Лиза Салтыкова поступила в гимназию Оболенской в 1883 году и окончила полный её курс ровно через семь лет.

Как тут не вспомнить, что Наталия Николаевна, бабушка гимназисток Пушкиных, будучи генеральшей Ланской и находясь в Вятке, приложила немало усилий, чтобы вызволить молодого Салтыкова-Щедрина (и бывшего выпускника Царскосельского лицея!) из ссылки. Судьба, сделав внезапный поворот, свела дочь некогда опального писателя с внучками его благодетельницы!

Позднее, в гимназии Оболенской (в 1900‐м гимназия обрела собственное здание в Басковом переулке) обучались дочери-погодки Петра Столыпина, – Александра и Ольга. Числилась воспитанницей гимназии Анна Сафонова, известная по фамилии первого мужа как Тимирёва, невенчанная жена и спутница адмирала Колчака, сторицей претерпевшая за свою любовь. Но и тридцать семь лет (!) сталинских лагерей не смогли сломить ни души, ни воли этой замечательной женщины, обратившей горести в исповедальные поэтические строки.

Среди учителей гимназии (а в их числе – автор учебников по географии Пуликовский, одна из первых русских педиатров Шабанова, философ и минеролог Литвинова, математик Билибин) сияли столь яркие педагогические звёзды, как Александр Герд и Александр Страннолюбский.

Александр Герд слыл сторонником постижения естествознания как научной дисциплины и приверженцем наглядных лабораторных работ. Отнюдь не случайно выбор царской семьи пал на Александра Яковлевича как учителя великих князей и княжон. К слову, в декабре 1888‐го, за несколько дней до кончины, он ещё давал урок по биологии в Гатчине своим августейшим ученикам, детям Александра III.

Александр Страннолюбский, человек незаурядный, пользовался любовью и своих коллег, и учениц. Преподавал математические науки в Морском училище. Затем учительствовал на Бестужевских курсах и немало преуспел в становлении женского образования в России. С пиететом отзывались об Александре Николаевиче современники: «Страннолюбский был одним из образованнейших и благороднейших представителей блестящей плеяды педагогов 60‐х годов… Это был человек честных, твёрдых и глубоких убеждений, не знавший, что значит идти на компромисс со своею совестью в каком бы то ни было деле. Его благородная осанка, сильный ум и широкое образование, редкая гуманность и изящество, которыми дышала вся его личность, завоевали ему искреннее горячее расположение и глубокое уважение всех тех, с кем сталкивала его жизнь».

Анна Николаевна Васильчикова с Сергеем, Верой и Надеждой Пушкиными. Лопасня. Фотография. Конец 1890‐х гг.

Надо отдать должное княгине Оболенской, – пригласив таких учителей в новую свою гимназию, она не ошиблась: её воспитанницы вместе со знаниями впитывали и высокие нравственные идеалы.

И как много дала та школа – гимназия княгини Оболенской – внучкам самого Пушкина в их будущей жизни, полной самоотвержения и любви!

Барышни Пушкины

В юности сёстры Пушкины любили гостить у тётушки Екатерины Ланской в её тамбовском имении Арапово.

Екатерина Устиновна, дочь кавалергарда Арапова, сочеталась некогда узами брака с Павлом Ланским. Супруг приходился племянником генералу Петру Петровичу Ланскому, за которого после семилетнего вдовства и вышла замуж Наталия Пушкина. В качестве приданого Екатерина Ланская и получила то отцовское имение. Гостил в Арапово и Александр Александрович, любили бывать в тех тамбовских краях и его дочери. Но чаще всех наведывались к хлебосольным Ланским, особенно на летних каникулах, гимназистки Надя и Верочка Пушкины.

Отголоски былых беззаботных дней, проведённых в милом Арапово: «Вчера мы сделали громадную прогулку, во время которой Надя с Машей около версты шли босиком по воде, по берегу реки. Местоположение приметно, от большого моста на Тамбов направо. Оттуда чудный вид на село. Прошли мы верно вёрст восемь…» Это пишет Вера.

Речка, по берегу которой девочки бродили босиком, называлась Большой Липовицей. Места здесь и впрямь чудесные, живописные, да и сама усадьба, – с господским домом в мавританском стиле, со множеством узорчатых флигелей, – утопавшая в яблоневых и вишнёвых садах, славилась в округе.

Вот и Александр Александрович, зная о привязанности к тамбовским тётушке и дядюшке взрослых уже дочерей, замечает: «…Надя и Вера всё ещё гостят у Ланских и собираются приехать в начале ноября».

Но как видно из писем, Надежда не любила праздно проводить время, всегда и во всём стараясь помочь близким: отцу, тётушкам Гончаровым из подмосковной Лопасни, тётушке Марии Гартунг. По сему поводу весьма иронично замечает младшая Вера: «Надя ушла исполнять тётины поручения к празднику (близилось Рождество. – Л.Ч.), а я по свойственной мне лени осталась дома».

Не оставались безучастными сёстры Пушкины и к невзгодам, что случались в отечестве. Однажды, в неурожайный для России год, взялись за непривычное для барышень дело – продавать на базаре, правда благотворительном, деревянные поделки, глиняные кувшины и кружевные платки, сработанные кустарями-крестьянами из пострадавших губерний, а вырученные средства – направлять голодающим. Вера восхищалась искусством деревенских мастериц: «Здесь есть великолепные кружева… Я таких не видела, с тем, что называется «русские кружева», общего имеет только материал, должно быть. Это тамбовские крестьяне делают… Продажа будет ещё всю следующую неделю. Продавать очень весело, в особенности, когда много покупателей».

Старый генерал не мог нарадоваться на младших дочерей: «Девочки мои Вера и Надя всё такие же славные, милые безупречные девушки. Дай Бог им всего лучшего». Слово им найдено точное – «безупречные»!

Ну а возраст барышень Пушкиных требовал не только похвал, но и особых отцовских забот. Однако генерал-отец несколько отстранился от них, начиная с лета 1883 года, когда он венчался с новой избранницей – Марией Павловой, дальней родственницей почившей жены. Увы, вторая женитьба, свершившаяся в зрелых летах, была скорее обдуманной, а потому и не очень счастливой.

Самое грустное в том союзе – супруга не приветствовала проявление отцовских чувств Александра Александровича к его детям. Более того, – своим падчерицам и пасынкам обратилась злой мачехой из русских сказок.

«Брак был неудачный, – свидетельствует мемуаристка Елизавета Бибикова, – она [Мария Александровна] родила ещё двух детей, сына Николая и дочь Елену, и часто жаловалась на старика мужа – разогнала его детей от первого брака и не принесла ему покоя на старости лет».

По сути, дети остались без должного отцовского надзора…

И Наденька, и Верочка скучали, как-никак обе они перешагнули заветную отметку, – обеим сёстрам было уж за двадцать, возраст по тем временам критический. И, верно, не единожды с чувством повторяли поэтические дедовские строки:

Да и Надя признавалась старшей Анне: «В этом году мне здесь лучше, чем в прошлом, и во всяком случае лучше, чем в Петербурге, видим мы тех же, что в прошлом году, но дома лучше себя как-то чувствуешь, не так всех чуждаешься. К нам приезжают иногда старички играть в карты… Мы с Верой обе на спицах вяжем, я перчатки, а Вера платок, ты, кажется, не любишь такие работы…»

И как тут не согласиться, право, вязать перчатки да играть в вист со стариками – не лучшее времяпрепровождение для молодых барышень.

Анне Пушкиной, коей адресовано признание младшей сестры, также не удалось свить семейного гнезда, но зато у неё была иная жизнь, полная интересных знакомств, светских раутов, поездок на европейские курорты. А для её младших сестёр, предоставленных самим себе, тянулись довольно безрадостные унылые дни…

Но, как знать, когда Наденька смотрелась в зеркало, не виделось ли ей в нём чудесное отражение… великого деда?!

Так говорили близкие, уверяя, – в её лице много схожести с Александром Сергеевичем, так полагал и знаменитый живописец Валентин Серов. К слову, он был знаком с Надеждой Пушкиной и мечтал написать её портрет. Не сбылось… Хотя, думается, нечто неуловимое из облика Надежды Пушкиной, её характерные чёрточки художник перенёс-таки в свои вдохновлённые поэтом картины и наброски. Есть даже сведения, что какие-то зарисовки внучки поэта он всё-таки успел сделать…

Как и когда случилось то знакомство? Неведомо. Можно лишь предположить, что представил славного живописца дочери Надежде отец Александр Александрович, знавший Валентина Серова.

Известен день, когда генерал Пушкин, вкупе с цветом тогдашней московской интеллигенции, решал судьбу памятника Гоголю. Среди именитых ценителей искусства, что собрались тогда в Трубниковском переулке, в саду дома художника Остроухова, был и Валентин Серов, с похвалой отозвавшийся о творении скульптора Николая Андреева.

Вот факт, ставший ныне историческим, благодаря письму Ильи Семёновича Остроухова – свояченице Боткиной: «Вчера Андреев и я немножко торжествовали… Третьего дня водрузили проект с пьедесталом на горке нашего сада, и вчера собралась у нас комиссия. Тут были и Серов… был Пушкин, сын Александра Сергеевича, Ленский (артист Малого театра. – Л.Ч.), Южин, архитекторы, профессора Университета…»

Но прежде будущий монумент должен был получить одобрение творческой аристократии столицы. Посему члены Комитета по созданию памятника Гоголю собрались апрельским днём 1906 года в саду при московском доме художника Остроухова, что и по сей день стоит в Трубниковском переулке. Условие жёсткое: если хотя бы один из членов комитета выскажется против представленной модели, то заказ ваятелю будет отозван. Волнений было немало, не без боязни ожидали все оценки Валентина Серова.

Празднование столетнего пушкинского юбилея в Москве. Фотография. 1899 г.

Но даже и прославленный живописец, «страшно не доверявший Андрееву», на вопрос Ильи Остроухова, тонкого пейзажиста, коллекционера живописи и древнерусских икон, понравился ли ему будущий памятник, ответил: «Очень, очень хорошо, не ожидал!»

Как значимо: генерал Александр Пушкин, любимец поэта, присутствовал при обсуждении памятника Гоголю, знакомцу и приятелю отца! И высказал своё одобрение.

А памятник Гоголю предстал пред москвичами в юбилейном для писателя 1909‐м, – его торжественно открыли в самом начале Пречистенского бульвара. После множества «скитаний» по Москве, бронзовый Гоголь обрёл наконец-таки своё подлинное место на Никитском, во дворике нечуждого ему дома, где печально, в великой задумчивости, взирает на беспокойный мир…

Да ведь и сам Николай Васильевич стал не чужим для Пушкиных. Не мог не утешаться Александр Александрович замужеству своей Маши, познавшей счастье с племянником Гоголя и обретшей большую дружную семью.

Ну а в жизни младших сестёр Марии случались подчас особо памятные дни – генерал Пушкин вывозил своих дочерей-барышень на дворцовые балы и приёмы, ведь он, их милый Папа́, числился в «Свите Его Величества». По сему поводу для Нади и Веры заказывались портнихам роскошные бальные платья. Существовал особый семейный ритуал – барышни Пушкины в придворных нарядах с длинными шлейфами, в тонких бальных перчатках, с убранными по моде головками, посещали фотоателье, делая прекрасные фотографии на память. На одной из них Надежда Пушкина – в царственно-красивом платье, струящимся к полу водопадом оборок, увенчана дорогим кокошником, схожим с древнерусским убором. Старые снимки так и остались лишь воплощением девичьих грёз в пухлых бархатных альбомах…

Но подобные выезды случались нечасто, и большую часть времени сёстры коротали за чтением либо вязанием… Поневоле молоденькие барышни слыли отшельницами, чему свидетельством строки из письма Надежды, где она, рассказывая Анне о приглашении на вечер, уверяет, что там, у мадемуазель Энгельгард, «скука будет смертельная», но они с сестрой готовы всё стоически перенести, «только чтобы разубедить всех, что мы дикарки».

Получилось ли сёстрам Пушкиным тогда «разубедить» общество? Но вскоре и сама надобность в том поневоле пропала.

«Сотый май»

Вопрос не праздный – как чтили внуки поэта память славного деда? Ведь все они выросли с его именем на устах. Да, знали, любили, боготворили…

Но, пожалуй, из всех детей старого генерала, стремившихся постичь пушкинский гений, можно выделить его дочерей: Анну и Надю. Именно они пользовались особым доверием отца в том, что касалось рукописного наследия Александра Сергеевича. В черновых дедовских рукописях Надежда разбиралась без труда, словно по-родственному, да и неровный, отрывистый подчас пушкинский почерк был ей лёгок и понятен.

«Отношение к Пушкину у Надежды Александровны, как и у прочих внуков поэта, было особенное, – вспоминала Наталья Мезенцова, правнучка поэта. – Об Александре Сергеевиче они всегда говорили с какой-то восторженностью, его творения знали почти наизусть, и я часто замечала слёзы в глазах Надежды Александровны и других внуков Пушкина, читавших его стихи. В этом была какая-то преданная нежная любовь. Вероятно, это были остатки чувствований прошедшего девятнадцатого века».

Надежде Пушкиной довелось участвовать во всенародном торжестве – Россия праздновала столетие со дня рождения своего любимца – Александра Пушкина. Бронзовый Александр Сергеевич словно собрал в свой юбилей, провидчески окрестив его «сотым маем», – детей, внуков и правнуков.

Не все потомки Пушкина смогли тогда приехать в Москву. А вот имена тех, кто почтил память великого отца и деда, известны. Сын поэта Александр Александрович в письме к князю Владимиру Голицыну, тогдашнему московскому голове, назвал поименно всех участников будущего празднества. Вот оно, то, ныне историческое, послание 1899 года:

Великая княгиня Елизавета Фёдоровна. Фотография. 1880‐е гг.

«Милостивый Государь, Князь Владимир Михайлович.

Прилагаю при сем список находящихся в Москве членов семьи моей и прошу Вас извинить меня, что до сих пор я этого не исполнил, но я хотел сам доставить его Вам, но положительно не имел времени.

Искренне преданный Вам, Александр Пушкин.

Список членов семьи А.А. Пушкина, находящихся в Москве:

сестра Марья Александровна Гартунг

Б. Кисловка, дом Графа Игнатьева

жена Марья Александровна Пушкина

дочери: Надежда, Вера и Елена Пушкины

Ольга Александровна Павлова и сын её Александр Николаевич

Савеловский пер., дом Троицкой больницы

и сыновья: Александр Александрович Пушкин и жена его Ольга Николаевна

г. Бронницы

Николай Александрович Пушкин.

Приедет к 26 Маю дочь Наталья Александровна Воронцова-Вельяминова с дочерями Марией и Софией Павловнами Воронцовыми-Вельяминовыми».

Сбережённое в московском архиве письмо Александра Александровича ценно и тем, что позволяет установить домашние адреса его сестры, детей и внуков.

К Пушкинскому юбилею готовились загодя, с государственным размахом. Так, по Указу Николая II, при Императорской Академии наук образована Комиссия «по устройству чествования» поэта. По сему поводу предлагалось: «Испросить Высочайше Государя Императора разрешение на выбитие медали в память празднования столетней годовщины со дня рождения А.С. Пушкина, причём медали эти, серебряные и бронзовые, выдать всем выпускным воспитанникам учебных заведений, которые будут удостоены награждения в 1899 году, сверх получаемых ими наград». Прошение получило августейшее одобрение: юбилейные медали, – с пушкинским профилем на лицевой стороне и поэтическими строками: «О нет, недаром жизнь и лира мне были вверены судьбой», – подарили лучшим выпускникам. Помимо медалей, юным счастливцам-гимназистам вручили поэтические томики, – в дорогих кожаных переплётах, с золотым обрезом, – настоящие шедевры книжного искусства.

Юбилейные медали, вылитые из чистого золота, предназначались самому Николаю II, супруге-императрице Александре Фёдоровне, вдовствующей императрице Марии Фёдоровне и Императорскому Александровскому лицею.

В памятный майский день Государь отправил восторженное приветствие в адрес Императорской Академии наук: «Не имея возможности присутствовать в торжественном собрании Академии наук, посвящённом чествованию столетия со дня рождения великого Пушкина, Я сердцем и умом участвую в празднестве, в котором в этот знаменательный день сливается вся Россия! Николай». А в дневнике Николая II появилась запись: «Сегодня столетие со дня рождения Пушкина, и поэтому повсюду устроены торжества в его честь».

Великая княгиня Елизавета Фёдоровна (в центре, в монашеском одеянии) с сёстрами Иверской общины и Надеждой Пушкиной (слева от великой княгини). Ильинское. Фотография. 1911 г.

Пушкинский праздник в Москве стал апофеозом всех торжеств, что прошли в самых отдалённых губерниях, захватив умы и сердца многих россиян. Но, пожалуй, лучше очевидца никто не может рассказать о давнем праздничном дне – 26 мая 1899 года. Вот красочные впечатления журналиста из популярного в то время «Живописного обозрения»: «Около памятника великого поэта собралась густая толпа народа, венки, зелень окружили памятник, тысячи детских голосов подхватили хвалебный гимн Пушкину и наэлектризовали толпу. Москва дала нечто действительно праздничное, хоть один момент подъёма общих чувств, но всё же это был праздник интеллигенции, а не народа».

Правда, далее автор статьи позволил себе и укоризну: «И до сих пор народ мало знает Пушкина, и до сих пор можно повторить с полным правом его слова, что

День, когда «мужик не Блюхера и не Милорда глупого» с базара понесёт, когда светлые творения поэта, пробуждавшего своей лирою чувства добрые, станут достоянием как барских хором, так и убогих деревень, когда Пушкин явится весь во всеоружии перед нашим тёмным до сих пор народом – вот когда наступит этот желанный праздник, этот действительно всероссийский праздник.

Великий народ должен знать и ценить выразителей своих чувств и мощи, должен знать не понаслышке только имя своих славных сынов, одним из которых является Александр Сергеевич Пушкин, этот вдохновенный поэт своего народа, своей родины, действительная гордость России».

Такие вот чувства переполняли тогда просвещённые русские умы. И столь высоко торжественным запомнился Надежде Пушкиной тот знаменательный майский день. Он стал для неё поистине знаковым, – ведь в павильоне, возведённом близ памятника её великому деду, восседали «Их Императорские Высочества Великий Князь Сергей Александрович и Великая княгиня Елизавета Фёдоровна». И вне сомнений, августейшей чете были представлены самые именитые гости юбилея – всё семейство поэта, в их числе – и родная внучка Надежда Пушкина!

А на страницах журнала «Нива» читатели могли созерцать фотографии московского праздника: восторженные толпы людей, заполонивших Страстную площадь, Тверской бульвар и Тверскую, стайки нарядных гимназисток, военные духовые оркестры… На одном из снимков безымянный фотограф запечатлел мгновение, когда внуки Пушкина возлагают к подножию его памятника живые цветы.

О, как бы торжествовал Александр Сергеевич при виде сего зрелища! Будто грёзы о будущих внуках, хранящих память о нём и «уваженных за имя», воистину воплотились наяву.

Сестра милосердия

Недолгая мирная передышка для России: вновь разразилась война. На сей раз с Японией. Тогда-то, в годы Русско-японской войны, Надежда Пушкина, окончив фельдшерские курсы, приступила к работе в одной из московских клиник. Позже совмещала обязанности фельдшерицы с заботами настоятельницы Иверской общины сестёр милосердия. Вплоть до начала 1909‐го, – тот год был омрачён внезапной смертью сестры Веры. После её кончины Надежда Александровна, взяв под своё попечительство осиротевших крох, испросила для себя длительный отпуск.

Её племянница, Наталья Мезенцова, уже на склоне жизни с чувством признательности вспоминала тётушку Надежду: «Это была любимая сестра моей матери, они учились в одном классе в Петербурге в женской гимназии княгини Оболенской. Надежда Александровна каждое лето после смерти матери в свой отпуск всегда приезжала к нам. Когда мы жили за границей в Швейцарии, во Франции – она там жила. А летом, когда мы жили в Ершине (рязанское имение Мезенцовых. – Л.Ч.), она с нами была. Мы были очень тесно связаны.

Лазарет памяти великого князя Сергея Александровича для раненых солдат в Ильинском. Архивная фотография

Потом, кроме нас, у неё была своя жизнь… Это была детская больница Красного Креста… Тётя Надя работала сестрой милосердия. Работала там… и потом была её начальницей. Эта община, я недавно летом была в ней, находится на Полянке. Там, конечно, всё переменено. Церковь (во имя Иверской иконы Божьей Матери. – Л.Ч.) была наполовину разрушена, а сейчас привели в порядок. Она стала действующей, но нуждается в ремонте. Тётя Надя там (в общине) работала, у неё была квартирка из двух комнат, и мы у неё гостили».

Рассказы правнучки поэта, хранившей в памяти дорогой для неё образ, по счастью, сбереглись благодаря писателю Владимиру Полушину, бывшему в гостях у Натальи Сергеевны в феврале 1998‐го, за год до её кончины.

Но и сама она успела оставить мемуары о своей семье, ранних годах: «Ученье у нас с самого детства считалось всегда в первую очередь. Кроме болезни или особых обстоятельств оно не прерывалось. Мы учились экстернами и сдавали экзамены по программе весной, в гимназии княгини Оболенской. Там, кстати, училась и наша мать со своей сестрой Надеждой. Инспектриса Елизавета Николаевна Гермсфельд помнила ещё мою мать и всегда ласково нас встречала. Учились мы с сестрой на хорошие отметки. Экзамены были всегда после Пасхи…»

Не поразительно ли – перешагнув девяностолетний порог, столь точно назвать фамилию, и весьма непростую, стародавней знакомой?! Ошибки нет, в одном из найденных за 1894 год документов именно так значатся имя, отчество и фамилия приветливой инспектрисы.

Ну а самой гимназии княгини Оболенской суждено было стать школой и для внучек Пушкина, и для его правнучек. Школой жизни в самом прекрасном её начале.

Под покровом Иверской

Наталья Мезенцова обладала на редкость точной и цепкой памятью, – ведь в последний раз она виделась с любимой тётей Надей… шестилетней девочкой. Всё же сумела вполне верно описать её характер, судьбу, да и исторические факты не противоречат тем детским воспоминаниям.

Итак, Надежда Пушкина вступает на трудную стезю: она – настоятельница Иверской общины сестёр милосердия, взятой под опеку великой княгиней Елизаветой Фёдоровной.

Община сестёр милосердия, что разместилась в двух московских усадьбах между Большой Полянкой и Малой Якиманкой, ставила целью подготовку «опытного женского персонала для ухода за больными и ранеными, как в военное, так и в мирное время». Лечили здесь и маленьких москвичей.

Сёстрами могли стать барышни и дамы, достигшие двадцати лет, но не старше сорока, должны быть грамотными и исповедовать православную веру. Особо ценились такие качества претенденток, как сострадательность, честность и кротость. Также все они должны были пройти подготовку по уходу за больными под наблюдением опытных докторов, а затем сдать экзамен строгой комиссии: членам попечительского совета во главе с великой княгиней Елизаветой Фёдоровной.

Облачённые в строгие тёмные платья с белыми передниками и в белых косынках на головах, сёстры милосердия обеспечивались общиной всем – кровом, одеждой, едой. Многие молодые девушки, трудясь здесь, делали тот выбор сознательно, желая обрести истинный смысл жизни либо свершить свой «подвиг самопожертвования». И сёстрам Иверской общины доводилось свершать тот подвиг не раз: и во время Русско-японской войны, и в двух Балканских, и в годы Первой мировой. Так в 1904‐м, с началом войны с Японией, в неведомый китайский Харбин отправились шестнадцать сестёр, а следом по проложенному пути двинулись ещё сто подвижниц милосердия. Все они трудились там, не покладая рук и забывая о сне, в военном госпитале для раненых русских солдат и офицеров.

Московская церковь во имя Иверской иконы Божьей Матери, относящаяся ранее к Иверской общине

Да и в мирное время сёстры не только ассистировали врачам, – а в приёмных покоях всегда толпились больные москвичи, бедняки и обездоленные, жаждущие помощи, – но брали под крыло Иверской общины несчастных сирот. И самым большим праздником для опекаемых деток становилась новогодняя рождественская ёлка. Им дарили тёплые вещи, обувь (мальчикам – сапоги, девочкам – полуботинки) и, конечно же, игрушки, лакомства, книжки. Великая княгиня Елизавета Фёдоровна собственноручно раздавала сиротам рождественские подарки, радуясь их детскому счастью.

Ну а Иверская община разрасталась, полнилась новыми клиниками, – хирургическими и терапевтическими, – оснащёнными новейшим по тем временам оборудованием.

Иногда сёстры гостили у своей августейшей попечительницы в её усадьбе в Ильинском. Старинная красивая усадьба высилась на высоком левом берегу Москвы-реки, в окружении вековых лип и дубов. На протяжении столетий Ильинское меняло именитых владельцев, пока не перешло по наследству от почившей матери-императрицы Марии Александровны к сыну – великому князю Сергею Александровичу, став его любимой летней резиденцией.

Полюбила Ильинское и великая княгиня Елизавета Фёдоровна, – настолько, что, став супругой Сергея Александровича, предпочла провести с мужем медовый месяц не на известных европейских курортах, а в тихом русском Ильинском. И дорого оно было ей памятью о счастливых и недолгих днях супружества. Всё здесь напоминало о них, даже шутливо-назидательные названия флигелей и парковых беседок: «Приют для приятелей», «Пойми меня», «Березовый домик», «Не чуй горе»…

Однажды, случилось то летом 1896‐го, в Ильинском гостил молодой император Николай II с супругой и маленькой дочкой. И те недели, проведённые в благодатном Ильинском, оставили у августейшего семейства самые тёплые, радужные воспоминания.

Вскоре, после трагической смерти обожаемого супруга (великий князь Сергей Александрович, генерал-губернатор Москвы, командующий московским военным округом погиб в Кремле от взрыва бомбы, брошенной в его карету террористом), великая княгиня в память о муже основала в Ильинском лазарет для раненых воинов. Длилась кровопролитная Русско-японская война и поток раненых и увечных не иссякал.

Безусловно, сёстры Иверской общины, навещая августейшую попечительницу, бывали в том лазарете, носящем имя великого князя Сергея Александровича. И не только на правах гостей и сторонних наблюдательниц, но и помощниц, применяя сестринские навыки в привычном им деле. На одной из редких фотографий – великая княгиня, в монашеском облачении, запечатлена в окружении подопечных сестёр. А по правую руку от Елизаветы Фёдоровны – её сподвижница Надежда Пушкина с ярко-красным большим крестом на белом переднике. Глядя на ту фотографию, снятую в начале 1910‐х в Ильинском, сознаёшь, что внучку Пушкина с великой княгиней связывали не только дела милосердия, но и сердечная привязанность.

Ещё одна незримая нить протянулась меж ними. Дело в том, что и усадебный дом в Ильинском, и церковь во имя Иверской иконы Божией Матери на Полянке возводил один и тот же зодчий, Сергей Родионов. Безусловно, он, уже знаменитый архитектор, прославивший своё имя спасением древних московских святынь, был хорошо знаком и Елизавете Фёдоровне, и Надежде Пушкиной.

Мне же посчастливилось близко знать сына архитектора Константина Родионова, бывать у него в гостях, в скромной московской квартирке, близ тех самых мест, где на Измайловском острове возрождал старую вотчину бояр Романовых и богадельню для увечных воинов сражений 1812 года его именитый отец. Константин Сергеевич, несмотря на свой почтенный, почти столетний возраст (!), слыл прекрасным рассказчиком и успел оставить об отце, матушке, княгине Шаховской, и кузене архиепископе Иоанне Шаховском, подвижнике православия, интереснейшие воспоминания.

Сама Иверская церковь, – а Сергей Родионов при её строительстве вдохновлялся образцами древнерусского зодчества, красотой и гармонией храмов в Суздале и Владимире, – освящена в апреле 1901‐го, незадолго до того, как внучка поэта вступила на свой жертвенный путь. Была ли Надежда Пушкина на том торжестве? Сведений нет. Но зато доподлинно известно, что великая княгиня Елизавета Фёдоровна почтила своим присутствием сей торжественный обряд, была и на первой литургии в новом московском храме.

Однако ранее, прежде чем освятили Иверскую церковь, её посетили августейшие сёстры – императрица Александра Фёдоровна и великая княгиня Елизавета Фёдоровна. А памятная доска в честь того знаменательного события, и давным-давно утерянная, словно явлена была реставраторам уже в наши дни.

Новый храм славился дивным убранством: Иверский образ Божией Матери, его святыня, украшал искуснейшей работы мраморный иконостас; церковные своды покрывали фрески кисти талантливых живописцев; здесь же, в храме, хранился и стяг Иверской общины Красного Креста.

Иверская икона Божией Матери прославилась многими чудесами. Саму её именовали Вратарницей или Привратницей, так как явилась она над монастырскими вратами обители на Афоне.

Молва о многих чудесах, явленных Иверской иконой, дошла и до Москвы: по слову будущего патриарха Никона афонским иноком исполнен был список с чудотворной. В октябре 1648 года Иверскую икону Божией Матери торжественно встречали царь Алексей Михайлович с патриархом Иосифом, тысячи москвичей.

Икону водрузили на Воскресенских воротах Китай-города под деревянным навесом. Затем над образом возвели Иверскую часовню. У «Иверской заступницы», особо почитаемой среди москвичей, просили помощи во всех делах, но особо в жизненно важных. Потому-то и Пушкин в преддверии свадьбы ездил с невестой Натали Гончаровой к часовне у Воскресенских ворот, где, стоя пред чудотворным образом, просил даровать счастливое супружество.

Уже в ином столетии пред святым ликом «Иверской заступницы» будет горячо молиться его внучка Надежда Пушкина.

По счастью, полуразрушенная и осквернённая Иверская церковь возродилась из небытия и разрухи, явив собой дивное творение московского зодчего Сергея Родионова и став запечатлённой памятью служительницы милосердия, сестры-настоятельницы Надежды Пушкиной.

Не иначе как чудом сохранился её послужной список, датированный сентябрём 1912‐го:

«Какого происхождения и общественное положение:

Дочь генерала от кавалерии, почётного опекуна.

Какого вероисповедания:

Православного.

Число, месяц и год рождения:

1871 г. 10 ноября.

Где получила общее образование и какие имеет свидетельства по образованию:

В гимназии княгини Оболенской в С.-Петербурге.

<…>

Прохождение службы (год, месяц, число):

По выдержании установленного испытания удостоена звания сестры милосердия Российского Общества Красного Креста и зачислена в штат сестёр Иверской общины – 19 мая 1907 г.

Командирована в госпитальную клинику Императорского Московского университета – 8 ноября 1907 г. <…>

Избрана попечительным советом на должность сестры-настоятельницы и утверждена Августейшей председательницей комитета Иверской общины (великой княгиней Елизаветой Фёдоровной. – Л.Ч.) – 1 октября 1910 г.

<…>

Какие имеет и вновь получает знаки отличия и другие награды, и за что награды пожалованы:

Удостоена знака отличия сестёр милосердия за безупречную и усердную службу…»

Однако не всё так гладко было в служении Надежды Пушкиной, – находились люди высокомерные, завистливые, пытавшиеся мешать не только ей, но и всей общине. Одно время, до того, как стать настоятельницей Иверской, Надежде Александровне приходили мысли покинуть сей приют милосердия. О тех её планах известно из письма Веры, сочувствующей любимой сестре, старшей «милой Анночке»: «Мы её поддерживаем в этом намерении. Всё же, если ей придётся в будущем заниматься чем-нибудь подобным, она уже будет подготовлена. Ей жаль выйти из сестёр милосердия. Я понимаю её, это всё равно, что военному потерять право мундира, но, кажется, она не должна…»

Письмо датировано январём 1909‐го, а уже через несколько недель Веры не стало. Горькая потеря для всей пушкинской семьи, но, быть может, самая щемящая для Надежды Александровны… Никому не дано было знать, что в начале того столь печального года две сестры, Надя и Вера, глубоко привязанные друг к другу, встретятся в последний раз.

«Меня тянет домой»

И ещё одно доброе деяние Надежды Пушкиной стоит вспомнить. После внезапной смерти младшей Веры она приняла на себя заботу об осиротевших племянниках: Марине, Наташе, Сергее Мезенцовых.

На семейном совете было решено: отправить крох на Лазурный Берег, где новые яркие красоты сгладили бы их тяжкие и, отнюдь, не детские впечатления.

Настоятельница Надежда Пушкина (в центре, справа от священника) среди сестёр милосердия Иверской общины. Фотография. 1905 г.

…Добравшись до юга Франции, Надежда спешит сообщить о том Анне: «Вот уже десять дней, что мы в Канне. Доехали, слава Богу, благополучно: по дороге останавливались только для ночёвки в Базеле, Лозанне и Марселе. Дети ехали очень сложно. Саша терпел, как мог; бегает, играет и кое-что начинает стараться объяснять по-своему, но уже можно понять. <…> Палец перестал сосать после того, как ему раза три перцем натёрли. <…> И он засыпает, держа в каждой руке кончик уха. Пресмешной…»

Сколько материнской любви в наблюдениях за малышами! Анна также не забывает осиротевших племянников. Надежда с благодарностью сообщает ей о радости малышей, получивших дорогие игрушки: «Дети, все трое, в восторге от твоих подарков. Саша… очень зримо занимается. Наташа не расстаётся с ключами от коробки, раз десять на дню теряет и готова плакать. А Марина особенно довольна…»

В памяти маленькой Наташи осталась даже вилла в Каннах, «наш небольшой заграничный уголок», где жила она тогда с любимой тётей Надей: «Вилла, где мы жили, была красивой, белой двухэтажной, с зелёным густым садиком, огороженная белой кирпичной стеной. На верхнем этаже – были спальни, внизу – гостиная, столовая… Небольшая каменная двусторонняя лесенка приводила к входной двери. На окнах – зелёные жалюзи, кругом – дорожки, посыпанные гравием, клумбы цветов. <…> Каждый день ходили мы гулять на песчаный пляж к морю».

Помнились девочке и весёлый праздник «Битва цветов» в Ницце, и французский карнавал с гигантскими куклами-манекенами. И всегда, на всех этих ярких зрелищах, вместе с племянниками была их тётя Надя.

Ну а в жизни самой Надежды, несмотря на всю роскошь Средиземноморья, на радости и беззаботность окружавшей её курортной жизни, нет желаемых перемен. «Что ещё тебе написать, – вопрошает она Анну. – Так тихо живу – никого не вижу…» И в другом письме слышится затаённая грусть уже почти сорокалетней Надежды Александровны: «Про нас, что мне особенно писать, вчера как завтра, завтра, как вчера; да это самое лучшее, какие могут быть перемены, кроме как к худшему».

Единственная отрада – это служба в Иверской. И понимание, что она нужна там и что то – её призвание и смысл жизни. Ей тягостно без любимого дела, и в том она признаётся Анне, отныне единственной сестре, близкой ей: «Если бы ты знала, как временами меня тянет домой, и мысль, что придётся, может быть, здесь неопределённое время остаться, меня пугает».

Вот ведь и бабушка Надежды, носившая прежде лучезарную фамилию, будучи в том же благодатном земном уголке, кручинилась: «Ничто не может меня развлечь – ни путешествие, ни новые места. Я ношу в себе постоянное беспокойство, и это заставляет меня желать постоянной перемены мест. Я снова стану здоровой и весёлой, только когда придёт день моего отъезда в Россию».

Всем сердцем Наталия Николаевна рвалась домой, в Петербург, и, несмотря на запреты врачей, приняла для себя роковое решение – вернуться из южной благодатной Франции в северную суровую Россию: «День ото дня всё тоскливее. Встану – считаю дни, благодарю Бога, что одним меньше…» И другое признание: «В глубине души такая печаль, что я не могу её приписать ничему другому, как настоящей тоске по родине…»

Сколь удивительна перекличка бабушки и её внучки сквозь толщу лет! И как близки их душевные порывы, – обе они не мыслят жизни вне России.

…В Каннах начала двадцатого столетия, «под небом полуденной Франции», пересеклись судьбы сразу трёх поколений Пушкина – здесь жили его дочь, внуки и правнуки. Сюда, осенью 1909‐го, вместе с отцом, генералом Сергеем Петровичем Мезенцовым, приехали и осиротевшие дети: семилетняя Марина, пятилетняя Наташа и полуторагодовалый Саша, полный тёзка великого прадеда – Александр Сергеевич.

Из мемуаров Натальи Мезенцовой: «Мои воспоминания детства начинаются со смерти моей матери, когда мы жили за границей, уже без неё, во Франции, в Каннах. Мой отец был в свите великого князя Михаила Николаевича – уже старый и больной, он нуждался в лечении в условиях тёплого морского климата. <…> Блеск голубого моря, песка и ярких солнечных лучей навсегда остался в памяти, как и солёный запах моря».

Когда стряслось несчастье, Надежда Александровна постаралась заменить мать осиротевшим племянникам. В Каннах глубоко верующая Надежда Пушкина посещала все службы в русском православном храме. По праздникам брала с собой и старших девочек – Марину и Наташу.

Среди памятных мест на Лазурном Берегу, сопряжённых с историей любви великого князя Михаила Михайловича и графини Софи де Торби, – и этот русский храм, возведённый в конце позапрошлого века. Примечательно, что старостой его долгие годы был Михаил Михайлович. Великий князь принимал деятельное участие в строительстве храма, освящённого в честь своего небесного покровителя Архистратига Михаила.

…Вполне вероятно, что в храме, на церковных службах Надежда Пушкина могла встречаться и с великим князем, и со своей кузиной графиней Софи, и, как знать, – с родной тётушкой Наталией Александровной. Да и дети могли подружиться с троюродными сёстрами и братом: Зией, Надой и Михаилом.

Свидетельств тому нет, кроме, пожалуй, одного. Маленькая Наташа Мезенцова помнила, как однажды к ним на виллу в Каннах пожаловала величественно-элегантная дама и, поцеловав девочку, вручила ей подарок. Красавица-незнакомка оказалась великой княгиней Анастасией Михайловной, в замужестве герцогиней Мекленбург-Шверинской. И коль родная сестра великого князя Михаила Михайловича побывала в гостях у Пушкиных – Мезенцовых, легко предположить, что и внучка поэта нанесла ответный визит близким родственникам, жившим тогда в Каннах.

Но время возвращаться, и Надежда Александровна со своими маленькими подопечными трогается в обратный путь, в Россию. Вначале отвозит детей отцу, генералу Сергею Мезенцову, в Петербург, затем спешит в Москву, в Иверскую общину. И хоть грустно расставаться с племянниками, успев к ним привязаться всей душой, но у неё есть своё особое служение, и она не в силах покинуть вверенный ей пост.

Последние годы

Дальние странствия наконец-то закончились, и Надежда Пушкина вновь в Москве, на Большой Полянке. Такой запомнилась она современнице: «Всегда подтянутая, одетая в тёмно-коричневое платье, отутюженный и накрахмаленный длинный белый передник с нашитым на груди большим красным крестом, в белоснежном платочке, подвязанном под подбородком (так носили только Иверские сёстры), – она была примером для всех. Её отличала высокая профессиональность, доброта и сердечность».

В 1913‐м, знаменательном для России году трёхсотлетия Дома Романовых, настоятельнице Надежде Александровне вручена была «серебряная шейная медаль на Владимирской ленте». Совсем немного оставалось до Первой мировой, – великие испытания ещё только предстояли.

На фронт двинулись первые санитарные поезда, и один из них, оснащённый подобно госпиталю, увозил сестёр и докторов с Большой Полянки. Поезд милосердия Иверской общины провожала сама императорская чета, благословляла своих подопечных и великая княгиня Елизавета Фёдоровна. Сотни сестёр милосердия отправились к театру военных действий, – трудиться в прифронтовых госпиталях, подчас принимая на себя гибельную мощь вражеского огня.

И вот дан последний гудок, застучали по рельсам железные колёса, отбивая такт: «На запад, на запад…», – поезд-госпиталь медленно тронулся от московского перрона. В глазах у настоятельницы Иверской, провожавшей сестёр-подвижниц, стояли слёзы… Верно, в тот день Надежда Пушкина была представлена императорской семье, – надо полагать, что и Государь Николай II, и Александра Фёдоровна, младшая сестра великой княгини, ласково и с должным уважением отнеслись к Надежде Пушкиной, к её патриотическому настрою.

Духовник Надежды Пушкиной о. Митрофан Сребрянский (архимандрит Сергий). Архивная фотография

Но и настоятельнице, а также тем сёстрам, кто остался в военные годы в Москве, довелось испытать немало жизненных тягот. С началом Первой мировой Надежда Александровна открывает при Иверской общине лазарет для раненых воинов. В нём, как сестра милосердия, работает самозабвенно, не дозволяя себе ни малейшей передышки. Нагрузки слишком тяжелы для её слабого здоровья, и прямо из больничной палаты, где она ухаживает за тяжелоранеными, сама попадает… на операционный стол.

Немного окрепнув, Надежда Александровна решается на время покинуть Москву и просит на то благословения отца Митрофана Сребрянского, духовника Марфо-Мариинской обители.

Несколько слов об этом удивительном подвижнике православия. Именно он исповедовал внучку Пушкина перед её последним, как оказалось, земным путём и дал своё пастырское благословение. Ранее отец Митрофан как полковой священник вместе со своим полком побывал на фронтах Русско-японской войны. Находясь в действующей армии, вёл подробный дневник всем событиям, коим суждено ему было стать очевидцем. Дневник Митрофана Сребрянского печатался в журнале «Вестник военного духовенства», а позднее – издан отдельной книгой.

Полковой батюшка лично приглашён был великой княгиней Елизаветой Фёдоровной духовно окормлять сестёр Марфо-Мариинской обители. И заслужил из уст праведницы самые лестные слова: «Это широкий человек, в котором нет ничего от ограниченного фанатика, целиком основывающийся на безграничной любви о Господе и всепрощении, – истинно православный священник, строго придерживающийся нашей Церкви, для нашего дела – благословение Божие, так как он заложил основание, какое и должно быть. Скольких он вернул к вере, наставил на путь истинный, сколько людей благодарят меня за великое благо иметь возможность посещать его».

После ареста и гибели великой княгини отец Митрофан продолжил служение в обители, когда же то стало невозможным – принял монашеский сан с именем Сергий, а жена его Ольга – с именем Елизавета. Вне сомнений, в память августейших супругов-мучеников.

Архимандриту Сергию предстояло испить свою горчайшую чашу терзаний: томиться на тюремных нарах, познать неправедные аресты и ужасы ссыльной жизни на Севере, пройти через голод, болезни. И непосильные труды на лесоповалах. Но всякий раз, возвращаясь в тверское село Владычня, тайно, не убоявшись новых репрессий, исполнял в храме Покрова Пресвятой Богородицы божественные службы.

После кончины Сергия, именуемого в народе «святым батюшкой», его почитание не убавилось, напротив, – стало всё боле и боле возрастать. И так уж случилось, что в 1999‐м – в год пушкинского юбилея, – архимандрит Сергий канонизирован как местночтимый святой Тверской епархии. В году грядущем – уже Русским православным собором прославлен в лике святых новомучеников и исповедников Российских. А в тверской Владычне, что близ Лихославля, звонят ныне колокола храма во имя молитвенника Сергия.

Нет, вовсе не случайна та духовная нить, что протянулась от святого старца, наречённого «Божьим Слугой», к Надежде Пушкиной! Слово пастыря было услышано внучкой поэта, – доброе его напутствие, верно, помнилось ею, даря утешение и помогая превозмогать страдания…

Итак, Надежда Александровна едет в Тамбовскую губернию, в знакомое Арапово, – туда, где нередко гостила в юности с младшей Верой. Там, под надзором добрейшей тётушки Екатерины Устиновны, мыслилось ей, она восстановит силы, победит изнурительную болезнь и вернётся в Москву, в родную общину.

…Но желаемого улучшения не наступало, – напротив, становилось всё хуже и хуже. В один из июньских дней военного 1915 года, после сердечного приступа, Надежда Пушкина тихо скончалась. Так же тихо, как и жила…

Не столь давно нашлась запись в метрической книге сельской Владимирской церкви о кончине дочери «Генерала от Кавалерии Александра Александровича Пушкина». Там же упомянуто, что отпевание свершали: «Его Высокопреосвященство Архиепископ Тамбовский и Шацкий Кирилл, притч села Арапова, священники г. Москвы церкви Иверской общины». И далее шла запись, что почившая захоронена «временно в семейном склепе господ Араповых и Ланских при Воскресенской церкви с. Арапова». Само слово «временно» обронено в церковной книге не случайно, – братья и сёстры Пушкины мыслили перенести прах любимой Нади в Москву. Но стремительная лава будущих грозных событий не позволила исполнить того благого замысла…

Неким, воистину мистическим, образом сложилось так, что Надежда Александровна умерла близ тех самых мест, где появилась на свет маленькая Таша, в будущем её бабушка Наталия Пушкина. От тамбовской усадьбы Знаменка, где в августе 1812‐го (и тоже военного года!) родилась Наташа Гончарова, до имения Ланских Арапово, где истекли последние земные дни её внучки Надежды, – всего лишь двадцать вёрст. А те знаковые события – радостное и скорбное – разделяют чуть более столетия.

Смерть настигла Надежду Пушкину в расцвете лет, – ей не сравнялось и сорока пяти.

…Всё-таки жаль, что эти строки, словно сопряжённые с её жизнью, остались лишь в черновой дедовской рукописи:

Знать бы поэту, сколь часто в биографии его внучки звучало слово «милосердие»! Прежде всего в названии общины, ставшей частью судьбы Надежды Александровны. И её великого служения, или «Святого жребия», по Пушкину.

Газета «Новое время» поместила на своих страницах некролог под заглавием «Кончина внучки Пушкина»: «В Москве получено известие о кончине настоятельницы московской Иверской общины сестёр милосердия Красного Креста Н.А. Пушкиной… Во время Русско-японской войны Н.А. Пушкина прошла курс и получила звание сестры милосердия. С этого времени она всецело отдалась делу помощи больным. В 1909 г. Н.А. была назначена настоятельницей Иверской общины. Заняв эту должность, она вся ушла в это дело. Больные, лечившиеся в Иверской общине, всегда слышали её ласковые слова и чувствовали её заботу и внимание к ним. Она старалась внушить такое же отношение к больным и своим подчинённым. Она хотела, чтобы сёстры милосердия были на высоте своего призвания, и по её инициативе были открыты курсы по целому ряду новых предметов. Покойная, отзывчивый и сердечный человек, пользовалась общей любовью в Иверской общине».

Ей самой не довелось стать ни женой, ни матерью. Но всю свою нерастраченную любовь Надежда Пушкина отдала тем, кто более всего в ней нуждался: больным, раненым, сиротам.

Царственные сближения

В дневнике, что вёл наследник престола великий князь Николай Александрович, будущий Государь Николай II, есть одна необычная запись: тётя Элла (великая княгиня Елизавета Фёдоровна) устраивает спектакль «Евгений Онегин», где одна из ролей предназначена ему!

Вот эти строки: «13‐го февраля. Вторник. Начал разучивать свою маленькую роль из «Евгения Онегина», для крошечного спектакля т. Эллы».

В другой, мартовской записи, наследник упоминает о поездке к известному петербургскому фотографу Бергамаско, где «снялся в обоих костюмах с Татьяной». Уж не Онегина ли играл на дворцовых подмостках будущий император? И где те неизвестные ныне бесценные фотографии?

И всё-таки один старинный снимок мне удалось найти. Правда, запечатлена на нём сцена из спектакля, разыгранного на подмостках Царскосельского театра: цесаревич Николай Александрович предстаёт в образе Евгения Онегина, а великая княгиня Елизавета Фёдоровна играет Татьяну Ларину.

Тот же домашний спектакль, задуманный Елизаветой Фёдоровной, прошёл в её петербургском дворце на Невском проспекте в 1889‐м. Пушкину в том году сравнялось бы девяносто, и год был пушкинским, юбилейным…

Трепетно относилась к славному творению великого деда и его внучка Надя. Будучи с осиротевшими малышами в Каннах и успев за месяцы соскучиться по России, Надежда вдруг получает от сестры Анны в подарок новое издание «Евгения Онегина». По семейным воспоминаниям, Надежда Александровна, как взяла заветную книгу, так и не выпустила её из рук, пока на едином дыхании не перечла затверженные наизусть строфы.

…Великая княгиня Елизавета Фёдоровна любила Иверскую общину сестёр милосердия, называла своей, трепетно относясь ко всем её нуждам и запросам. К слову, августейшим попечителем Иверской был и её супруг великий князь Сергей Александрович.

Он стал первым из царственных Романовых, убитых в минувшем веке: 4 февраля 1905‐го, при подъезде к кремлёвской Никольской башне. Бомба, что метнул в экипаж Сергея Александровича эсер-фанатик Иван Каляев, буквально разорвала на куски несчастного князя!

Великая княгиня Елизавета Фёдоровна остановила часы на скорбной отметке: 14 часов 45 минут. По роковому стечению обстоятельств, в то же самое время, но в ином столетии, замерли стрелки часов в кабинете усопшего поэта, в доме на набережной Мойки… На третий день после трагедии княгиня-вдова нашла в себе силы войти в тюремную камеру убийцы мужа, увещевая того раскаяться и просить у Господа прощения.

…После трагедии Елизавета Фёдоровна распродала все свои драгоценности, употребив вырученные средства на благотворительность. И основала Марфо-Мариинскую обитель. Историки церкви говорят, что Елизавету Фёдоровну подвигло к сему решению дела милосердия Иверской общины. Одно благое дело послужило предтечей другому!

Так уж совпало по времени, что новая обитель распахнула свои врата на Большой Ордынке 10 февраля 1909 года, а двумя днями ранее в подмосковной Лопасне не стало любимицы и самого преданного друга Надежды Пушкиной – сестры Веры.

Мнится, что в названии самой обители, наречённой в честь евангельских сестёр – праведных Марфы и Марии, – заключено некое небесное знамение. Ведь и царственные сёстры – Елизавета и Александра – войдут праведницами в сонм русских святых.

В тот февральский день великая княгиня, сняв траурный наряд, навсегда облачилась в монашеское одеяние: «Я оставлю блестящий мир, где я занимала блестящее положение, но вместе со всеми вами я восхожу в более великий мир – в мир бедных и страдающих».

…Елизавета Фёдоровна не уехала из Москвы после октября 1917‐го: отказалась принять помощь немецкого императора Вильгельма II и покинуть революционную Россию, полагаясь во всём, как истинно верующая, на Господнюю волю. Посланнику кайзера она ответила, что «не может оставить свою Обитель и вверенных ей Богом сестёр и больных».

Великая княгиня осталась на своём посту милосердия. «Я испытываю такую глубокую жалость к России и к её детям, которые в настоящее время не знают, что творят, – в одном из писем признавалась великая княгиня. – …Великой России, увы, больше нет. Но Бог в Библии показывает, как Он прощал свой раскаявшийся народ и снова даровал ему благословенную силу».

И последние раздумья Елизаветы Фёдоровны – откровения праведницы: «Я просто уверена, что Бог, который карает, есть в то же время Бог, который любит. И если мы верим в жертву Отца, отправившего Сына на смерть ради нас и воскресение, наши бедные человеческие сердца и суетный разум переживут моменты, которые кажутся ужасными».

В 1918‐м, на Святой Пасхальной неделе Елизавету Фёдоровну арестовали, отправили в Пермь, затем в Екатеринбург и в Алапаевск. Вместе с ней в заточении находились и другие Романовы: великий князь Сергей Михайлович, князья-братья Иоанн, Константин и Игорь Константиновичи, сын великого князя Павла Александровича князь Владимир Палей.

Дом культуры в селе Красносвободное, бывшее Арапово, на месте захоронения Надежды Пушкиной

В ночь с 17‐го на 18‐е июля чекисты привезли узников к заброшенному железному руднику близ Алапаевска, силой столкнули несчастных в шахту и забросали гранатами. Единственный, кто оказал сопротивление, – великий князь Сергей Михайлович, который был застрелен. Из глубины шахты, обратившейся могилой для царственных мучеников, ещё несколько дней доносились стоны, молитвы и тихое пение псалмов…

Когда белогвардейцы заняли Алапаевск, открылись страшные подробности свершившегося злодеяния. Оказалось: великая княгиня и князь Иоанн упали не на самое дно шахты, а на её выступ, и какое-то время были живы, – Елизавета Фёдоровна сумела даже перевязать голову раненого князя. Гранаты, брошенные им вослед, остались лежать не разорвавшимися на том же уступе…

После всех испытаний, выпавших великой княгине в земной жизни, её сокровенное желание сбылось – мощи праведницы Елизаветы, причисленной Русской православной церковью к лику святых, покоятся ныне в храме Святой Марии Магдалины на Елеонской горе. В самом сердце Иерусалима. Близ его Золотых ворот.

Некогда Елизавете Фёдоровне предстояло сыграть на сцене роль любимой пушкинской героини. Но и в жизни ей была отведена особая роль – участие в судьбе родной внучки поэта Надежды Пушкиной. Так уж сложилось, что год восемнадцатый стал последним и в жизни Иверской общины – решением большевистских властей её закрыли.

Жизненные пути великой княгини Елизаветы Фёдоровны и Надежды Александровны, несмотря на множество различий, прежде всего – сословных, удивительным образом схожи. Обе они, и великая княгиня, и внучка поэта – подвижницы, в высшей степени наделённые христианскими чувствами любви, милосердия и сострадания. И обе свершили избранный ими желанный «подвиг самопожертвования».

…Надежду Александровну отпевали с необычайной торжественностью во Владимирской церкви села Арапова, известном ещё, как и Богородицкое. Церковь, вместившая в тот день множество окрестных прихожан и прибывших из Москвы священников, имела три престола: во имя Владимирской иконы Божией Матери, зачатия Иоана Предтечи и Николая Чудотворца. Похоронили же внучку Пушкина в семейном склепе Араповых – Ланских при Воскресенской церкви.

В советские времена оба сельских храма – и старинный Владимирский Богородицкий, построенный былым владельцем усадьбы Иваном Андреевичем Араповым, и Воскресенскую церковь-усыпальницу, не пощадили. Взорвали… Позднее, на руинах фамильного некрополя возвели безликий Дом культуры с гигантским профилем Ленина на фасаде. И ныне видится он неким зловещим символом на святом месте! Вспомним, что Владимир Ильич, «вознёсшийся» чуть ли не над могилой Надежды Пушкиной, был… мужем её соученицы, гимназистки Нади Крупской.

Наверняка, на праздниках, на сцене сельского очага культуры дети не без энтузиазма декламировали стихи великого поэта, а взрослые распевали пушкинские романсы… Правда, в недавние времена беспамятство всё же отступило: имя внучки русского гения Надежды Пушкиной, обретшей здесь последний «милый предел», увы, столь безжалостно порушенный, сельчане вспоминают с особым чувством. И возлагают цветы близ незримой церкви-усыпальницы, полагая, что тем, хоть отчасти, искупают вину неразумных своих предков, уверовавших в безбожную власть.

Те же деды и прадеды сельчан переименовали старинное Арапово в нелепое… Красносвободное. В революционном восемнадцатом, – в честь первой годовщины Октября! А тётушка Екатерина Устиновна с двумя дочерями, после погрома усадьбы бежала в близлежащий Тамбов, где и жила, благодаря частным урокам, что давала детям. Оставленную же усадьбу Ланских приспособили под детский дом. И то хорошо. Хоть одно благое дело, что могла бы оценить кристальной души человек – Надежда Пушкина!

Нет, пожалуй, не одно: ныне на месте Иверской общины – корпуса НИИ неотложной детской хирургии и травматологии, что возглавляет славный профессор Рошаль. А над аркой, ведущей в институт, – белый голубь с оливковой веткой в клюве парит на фоне Красного Креста. Эмблема как зримая память об Иверской общине, её сёстрах и настоятельнице Надежде Пушкиной, спасших немало детских жизней.