То в вышнем суждено совете…
Воскресить жизнь Веры Пушкиной, не изобилующую какими-либо глобальными событиями, недолгую, но счастливую, всё же возможно. Во многом – благодаря воспоминаниям её дочери Натальи.
«В них обретает сердце пищу» – книга-исповедь Натальи Мезенцовой. Всего-то два месяца не дожила она до двухсотлетия своего великого прадеда, до желанного торжества. Но успела совершить главное – оставить мемуары, замечательную книгу воспоминаний, озаглавленную пушкинской строкой. Успела порадоваться, подержать в руках скромный томик в мягкой зелёной обложке, ещё пахнущий свежей типографской краской… Не каждому маститому писателю удастся столь правдиво и безыскусно воссоздать своё время, минувшую эпоху, столь искренне передать чувства, что владели некогда умом и сердцем. Не припомнились ли Наталье Сергеевне, когда она переносила на бумажные листы свои раздумья, строки прадеда: «Никого так не любишь, никого так не знаешь, как самого себя»? Нет, не только себя, но и близких, родных людей.
Чудесным образом на книжных страницах воскресли дни былой жизни, – золотого детства и полной тревог юности. В памяти Натальи Сергеевны, словно в семейном альбоме, хранились образы любимых людей: дедушки, старого генерала Александра Александровича Пушкина, её крёстного; матери Веры Александровны, так рано покинувшей мир; отца, адъютанта великого князя Михаила Николаевича, генерала Сергея Мезенцова, до конца дней сберегшего верность к боготворимой им супруге; преданной няни Настасьи Соколовой и младшего брата Александра.
Вера Пушкина, внучка поэта. Москва. Фотография. 1898 г.
Трагическая судьба брата Саши, его ранняя смерть тревожили, не давали покоя Наталье Сергеевне и в поздней старости. Хотя к тем, долгим её девяноста пяти, столько довелось испытать горьких потерь, что и не счесть…
И первая из них – смерть матери: «Мать моя, внучка нашего Александра Сергеевича Пушкина, была младшей дочерью его старшего сына Александра Александровича – дочерью от первого брака, с Софией Александровной (рождённой Ланской). Родилась моя мать (Вера) 19 декабря 1872 года в Вильне, где дедушка Александр Александрович тогда служил». Крестили новорожденную, как и её сестрёнку Надю, в полковой церкви Георгия Победоносца.
В Вильне же, ставшей родиной Верочки, в апреле 1875‐го умерла и мать огромного семейства Софья Пушкина. Безутешный вдовец заказал осиротевшим дочерям серебряные медальоны с прядью материнских волос и монограммой на французском – «SP». Памятный медальон на чёрной бархотке украсил шейку и трёхлетней Верочки… Если и помнила она мать, то весьма смутно.
А в раннем детстве за Верочкой приглядывала немка-бонна. К вопросам воспитания маленькой подопечной она подошла неординарно: чтобы ей не досаждала бойкая девочка, бонна привязывала воспитанницу к ножке стола. Когда сей домашний «секрет» раскрылся, немку тотчас уволили. Но комичный сей случай ещё долго помнился, давая братьям и сёстрам повод подтрунивать над уже повзрослевшей Верочкой.
В семье слыла она любимицей, и всё благодаря своему доброму и жизнерадостному нраву, готовностью помочь всем и каждому. К воспоминаниям её дочери обратимся ещё не раз: «Росла моя мама в большой дружбе со своей сестрой Надеждой и младшим братом Сергеем. Были они близки, во-первых, по возрасту и ещё, вероятно, по внутреннему своему содержанию».
Александр Александрович Пушкин, долгое время отказывавшийся от нового супружества, постарался дать всем своим осиротевшим девятерым (!) детям прекрасное воспитание. Вот как о том пишет его внучка-мемуаристка: «Сёстры жили в Петербурге у родных и учились в гимназии княгини Оболенской, занимаясь в одном и том же классе. Хорошо успевали. Одно время жил в Петербурге и дедушка».
А далее в жизни Нади и Веры, впрочем, как у всех братьев и сестёр Пушкиных, произошли ощутимые перемены. И отнюдь не в лучшую сторону.
«Когда девочки окончили учение и вернулись в отцовский лом, это было уже в Москве, где находилась семья их отца. Прежняя жизнь сильно изменилась, дедушка Александр Александрович вторично женился на Марии Александровне Павловой, дальней родственнице моей бабушки, первой его жены. Эта женщина была на двадцать лет моложе своего мужа, эгоистичная и недобрая, она внесла в семью чуждую обстановку и своему мужу никогда не была ни другом, ни помощницей. Любила она только своих – дочь и сына.
Дети Пушкины, уже взрослые, разъезжались: военные сыновья отсутствовали, дочери выходили замуж. Маме было одиннадцать лет, когда дедушка вторично женился, и она, вместе с сестрой Надей, переживала неприятности от поведения мачехи. Мария Александровна старалась настроить мужа против детей от первого брака, но это ей не удавалось, потому что он детей своих любил». Так полагала, и, думается, справедливо, Наталья Сергеевна.
Подобно утерянным фрагментам мозаичного полотна складывается стараниями дочери-мемуаристки жизнь её матери Веры Пушкиной. Будто воскресая из небытия.
«Время шло, и сёстры Вера и Надежда получили отличное образование с хорошим знанием иностранных языков. Надежда начала увлекаться химией, моя мать училась рисованию. У неё были способности к нему»;
Вера Мезенцова, молодая супруга. Фотография. Начало 1900‐х гг.
«В семье Пушкиных звучала и музыка. Моя мать и брат её Сергей иногда пели вдвоём»;
«В императорском дворце иногда давали приёмы, на которые дедушка Александр Александрович вывозил своих молоденьких дочерей – мою мать и её сестру Надежду. К этому дню шили специального фасона платья, имитировавшие старинную русскую одежду, что было очень символично и красиво. В таких костюмах сёстры и ездили с отцом на приём. Но выезды эти бывали нечастыми, и образ жизни семьи Пушкиных не отличался от многих других семей, молодёжь любила читать, прекрасно знала литературу разных эпох и народов. Искренняя любовь к родине, передающаяся от отца к детям, царила в семье».
Нужно отдать должное тётушкам и дядюшкам детей Пушкиных: Ланским, Гончаровым, Васильчиковым. Все они внесли свою лепту в воспитание внуков поэта, столь нуждавшихся в душевном тепле и заботе, в становлении их характеров. Не забывает о том благом участии и мемуаристка Наталья Мезенцова: «…Много помогала дедушке с самого начала его вдовства Анна Николаевна Васильчикова, родственница бабушки Софьи Александровны. Она очень любила всю семью Пушкиных, и дети часто и подолгу жили у неё в подмосковной Лопасне. И ещё было любимое место – это усадьба Ланских Арапово (в Тамбовской губернии), где жила семья их дяди, брата моей бабушки, Павла Александровича Ланского.
Дети в семье у Александра Александровича воспитывались все вместе, и старшие любили брата Николая, но дочь Елена оказалась среди родных чужой и неприятной, как и мачеха».
Верочка же более всех из братьев обожала милого Гришу, в чём и признавалась сестре Анне: «Счастливый человек, все его любят, а он и не старается об этом. Из всех братьев он, кажется, мой любимый».
…А тем временем Верочка Пушкина подросла, обратившись миловидной и умной девушкой. Вскоре повстречала и свою любовь – статного офицера Сергея Мезенцова, адъютанта великого князя Михаила Николаевича.
Генерал Сергей Мезенцов, избранник внучки поэта. Фотография. 1900‐е гг.
Я… знаешь, няня… влюблена.
Однако не нянюшке, подобно пушкинской Татьяне, признаётся в неведомом прежде чувстве Вера, но любимому дяде Григорию. Его она спешит оповестить о скорой перемене в своей девичьей судьбе.
В усадьбу Маркучай доставлена восторженная телеграмма: «Дорогой дядя вчера помолвлена Мезенцову!! = Вера Пушкина. 31.VII. 1901».
Другой!.. Нет, никому на свете
Не отдала бы сердца я!
И хотя Григорий Александрович давно уже обосновался в далёкой литовской усадьбе, покинув родное Михайловское, но тёплые связи меж семейством Пушкиных с годами не остыли. И вот тому яркое свидетельство – племянница Верочка приглашает дядюшку и его супругу Варвару Алексеевну в Москву, на свою свадьбу. В Маркучай летит её письмо, и каждая строчка в нём светится счастьем: «Милый Дядя Гриша! Я очень рада, что Ваша телеграмма была первым поздравлением, которое я получила по поводу моей помолвки.
Папа́ собирался писать Вам, чтобы звать Вас и Тётю на мою свадьбу в Москву; но мне хочется самой написать Вам несколько слов, чтобы сказать, какую радость Вы доставили бы нам всем Вашим приездом. Я не говорю уже о Папа́, который так хотел Вас видеть. Папа́ приезжал в Петербург, чтобы познакомиться с моим женихом, так как никогда ещё не видал его. Мы знакомы уже третий год, так как я гостила несколько раз летом у Анны в Петергофе, а Мезенцов был адъютантом у великого князя Михаила Николаевича, который очень сердечно и мило к нему относится. На днях он был отчислен от адъютанства и командует гвардейской конной батареей.
Архив Министерства иностранных дел в палатах боярской усадьбы. Слева – церковь Святой Ирины, где венчалась Вера Пушкина. Старинная гравюра
Мы будем жить в Петербурге, и я очень рада, что по делам службы Папа́ принуждён бывать там зимой, так что я надеюсь довольно часто его видеть. Прошу Вас, милый Дядя, не откладывайте до другого раза Вашего намерения посетить Москву. Мы все будем счастливы видеть Вас и Тётю.
Анна присоединяется ко мне, чтобы сердечно обнять Вас обоих. Через 2 дня мы едем к Папа́ в Москву, где пятого сентября я надеюсь видеть Вас на моей свадьбе. Любящая Вас племянница Вера. 24 августа 1901 г. Знаменка».
Были ли Григорий Александрович и Варвара Алексеевна в Москве на свадьбе Верочки? Неизвестно. Но письмо племянницы-невесты, хранящееся ныне в Пушкинском Доме, говорит об искренне-доверительных связях между ней и любимым дядюшкой. Да и самой редкостной атмосфере любви и понимании, что царила в пушкинском семействе.
Писал накануне свадьбы дочери Григорию Пушкину и отец невесты, одобривший выбор своей Веры: «…Отзывы о нём (Сергее Мезенцове) самые лучшие, как о прекрасном во всех отношениях человеке».
Наталья Мезенцова, хранительница семейных историй, оставила немало редкостных свидетельств, в их числе и это: «Венчались мои родители 5 сентября 1901 года в Москве, в домовой церкви Государственного архива на Воздвиженке. Это было большое белое здание на углу Моховой, обнесённое белой каменной стеной, которое я хорошо сама помню».
Прервём на время мемуары Натальи Сергеевны, – ведь она более ничего не говорит о церкви, где венчались её родители. Но у московской церкви Ирины Великомученицы (а это о ней пойдёт речь), увы, ныне исчезнувшей, интереснейшая история. Считается, – церковь названа в честь рождения Ирины, дочери Михаила Фёдоровича и первой багрянородной царевны Дома Романовых. Старшей и любимой сестры царя Алексея Михайловича, а позже – восприемницы при крещении племянника Петруши, будущего Петра Великого.
Известна церковь с начала семнадцатого века как домовая – боярина Стрешнева. В грядущем восемнадцатом пришла в запустение, а в 1841‐м и вовсе разобрана. Но позже, в середине 1860‐х, когда старинная боярская усадьба, бывшая на углу Воздвиженки и Моховой, отошла в ведение главного архива Министерства иностранных дел (и свершилось то по Указу Александра II), церковь вновь восстала из небытия.
Бывший Румянцевский музей в доме Пашкова, где хранились рукописи поэта. Москва. Фотография автора. 2012 г.
Домовой храм удалось возвести по старому уцелевшему рисунку: Москва украсилась возрождённой древней святыней. Шатровую церковь на высоком подклете, с трехпролетной звонницей, освятили лишь в 1882‐м.
Давным-давно Василий Стрешнев, сын думного дьяка, пожалованный Алексеем Михайловичем в бояре, подписал вместе с предками Пушкина грамоту об избрании юного Михаила Романова на царство. После смерти именитого владельца боярские палаты перешли в царскую казну, а позднее Государь Алексей Михайлович даровал их Кириллу Нарышкину, своему тестю.
Усадьба Стрешневых – Нарышкиных поражала москвичей своей величавой древностью, потому-то старый путеводитель и советовал всем гостям взглянуть на сей исторический уголок: «Здание по внешности, башенками, своим обширным двором, своим превосходным входом – словом, всею своею отделкой бросается в глаза каждому, и не мудрено, что приезжий – российский ли, или иностранец, осматривающий достопримечательности Москвы – непременно посетит эти палаты».
Ну в тридцатых годах прошлого века москвичи не могли уж любоваться ни диковинными палатами, ни церковкой Ирины Великомученицы. На месте исчезнувшей с лика Москвы боярской усадьбы взросло гигантское здание библиотеки, в народе именованной Ленинкой. Фасад книжного хранилища украсился барельефами мыслителей и поэтов всех веков и народов. В числе первых великих – пушкинским. А чтобы отлить те бронзовые барельефы гениев, отправили на переплавку… колокола московских церквей!
В недавние 1990‐е мне довелось провести в знаменитой библиотеке, в её рукописном отделе, немало дней. Искала я тогда фамильный альбом Гончаровых, где из трудов писательницы Ободовской следовало, – на одной из его страниц девочка Натали начертала свои стихи. Сотрудница выложила передо мной груду толстенных описей и, посмеиваясь, заявила, – искать придётся не меньше полугода! С отвагой дилетанта я отвечала, что готова на сей подвиг. И вправду, мои поиски заняли не одну неделю. Всякий раз, перелистывая страницы описей-фолиантов, и вчитываясь в записи, где значилось то пушкинское письмо, то его рукопись, – сердце замирало от счастья и волнения! Однако на соседней странице шло суровое уточнение: таковая «единица хранения» передана в Ленинград в таком-то достопамятном году…
Именно в Ленинке до печального юбилея 1937 года, хранились многие письма и рукописи Пушкина! А прежде их передал в московский Румянцевский музей «на вечные времена» сын поэта Александр Александрович. Бесценный сей дар совпал по времени с торжествами по случаю открытия памятника поэту на Тверском бульваре.
Разместившийся в доме Пашкова Румянцевский музей был объединён с Московским публичным музеем, – таким образом, столица в памятном 1862‐м (в год Тысячелетия России!) обрела новый замечательный музеум. Ну а в 1913‐м, и тоже юбилейном для царской династии, он уже именовался Императорским Московским и Румянцевским.
Так вот, с течением лет старый музей, славный художественными коллекциями (в советское время они были переданы в иные галереи), а также редкостным богатейшим собранием книг, дал жизнь новой библиотеке, будто сам растворившись в ней.
Всё же, несмотря на верный замысел собрать всё наследие поэта, и рукописное, и эпистолярное, в одном месте, в Пушкинском Доме, нужно признать: духовное завещание дарителя – Александра Александровича – попрано! И «вечные времена» оказались совсем не вечными…
Но фамильный альбом Гончаровых, по счастью, не тронули, – мне довелось держать его в руках и прочесть вот это единственно обретённое стихотворение десятилетней Наташи. Написано оно по-французски и посвящено брату Ивану, а в переводе звучит так:
Пусть пройдёт без невзгод твой жизненный путь.
Светом дружбы украсятся дни.
О сердечности нашей, мой друг, не забудь,
Навсегда её сохрани.
На память от искренне тебе преданной сестры Натали Гончаровой. 23 февраля 1822 года».
Ныне альбом Гончаровых, сберегший на хрупких своих страницах робкий поэтический опыт избранницы Пушкина, стал достоянием Российской Государственной библиотеки. И если сопоставить исторические факты, то нельзя не подивиться странным потаённым знакам, – ведь уголок старой боярской Москвы, где некогда венчалась Вера Пушкина, освящён именами её великого деда и милой бабушки. Вот они, те невероятные «сближения», что любил подмечать сам Александр Сергеевич!
Но откроем вновь мемуары Натальи Мезенцовой: «После венчания молодые праздновали у дедушки Александра Александровича дома, где их поздравляли, и в тот же день уехали в Ершино. Там они прожили недолго и затем отправились за границу».
В жизни Веры Александровны было лишь одно заграничное путешествие, оно же и свадебное, – о нём упоминает её дочь. Вместе с мужем Вера Мезенцова побывала во Франции, смогла лицезреть блестящую её столицу, «кипящий Париж», знаменитые замки, музеи, сады и бульвары. Посетили молодые супруги и романтическую Швейцарию, вместе совершая восхождение к отрогам белоснежных Альп.
Верно, то были счастливейшие дни в жизни Веры Мезенцовой, полные неведомых прежде ярчайших впечатлений. И, быть может, созерцая божественные красоты, ей не раз думалось, и не без горечи, что её великому деду так и не довелось увидеть «чуждые края», о которых он столь страстно мечтал. Зато она, Вера, его внучка, словно исполнила заветные пушкинские грёзы.
Но вот чудесное путешествие Веры Александровны завершилось, – началась обычная жизнь молодой супруги и молодой матери, – ведь вскоре в семействе Мезенцовых родилась дочь Марина.
«Затем местом жительства моих родителей был Петербург (на Фурштатской улице, 27), в доме на третьем этаже; их квартира была очень уютной и удобной».
Наталья Сергеевна упоминает старую петербургскую улицу – Фурштатскую. Проложенная в восемнадцатом веке близ Литейного двора, прежде она имела другое название – 3‐я Артиллерийская улица. Поскольку же здесь находился фурштат (обоз) лейб-гвардейского Преображенского полка, улицу и нарекли Фурштатской.
Дом под номером двадцать семь числился доходным и принадлежал Александру Григорьевичу Елисееву. Видимо, внук патриарха купеческой династии не поскупился и возвёл петербургский дом на славу. Особо выделялась в его убранстве пышная парадная лестница, словно сиявшая отраженным светом, лившимся из окон.
А ведь на этой же улице, где жила внучка поэта, и где появились на свет её дочери, ранее обосновалась молодая чета Пушкиных.
Итак, в начале мая 1832‐го Пушкины перебираются на Фурштатскую: слуги перетаскивают в экипаж вещи, Александр Сергеевич бережно усаживает в карету отяжелевшую супругу. Наталия Николаевна на сносях…
Просторная квартира, снятая на втором этаже дома Алымова, состояла из четырнадцати комнат с паркетными полами, кухней, людской и прачечной.
Вскоре в семействе поэта случилось радостное прибавление: родилась дочь Маша. Здесь, в доме на Фурштатской, Пушкин пережил все волнения, свойственные молодому отцу, и, как признавался друзьям, плакал при первых родах, и говорил, что обязательно убежит от вторых. Почти как герой «Арапа Петра Великого», африканец Ибрагим, отчаявшийся при виде мук французской графини-любовницы: «Не смея дышать, он слышал её глухие стенанья, шёпот служанки и приказанья доктора. Она мучилась долго. Каждый стон её раздирал его душу; каждый промежуток молчания обливал его ужасом… вдруг он услышал слабый крик ребёнка и, не имея силы удержать своего восторга, бросился в комнату графини».
Похожие чувства ужаса и восторга в тот майский день владели и Пушкиным. С оттенком иронии и явного самодовольства сообщает он о счастливом событии княгине Вере Вяземской: «…Представьте себе, что жена моя имела неловкость разрешиться маленькой литографией с моей особы. Я в отчаянии, несмотря на всё своё самомнение».
Сергей Львович, не раз бывавший в гостях у сына и невестки, – иного мнения. Отец поэта в умилении от маленькой Маши и своими восторгами спешит поделиться с дочерью: «Она хороша как ангелок. Хотел бы я, дорогая Оленька, чтоб ты её увидела, ты почувствуешь соблазн нарисовать её портрет, ибо ничто, как она не напоминает ангелов, писанных Рафаэлем».
Вера Александровна Мезенцова. Фотография. 1900‐е гг.
Появление на свет «ангелочка» Маши Пушкиной дало повод и для… злословия. «Пушкин нажил себе дочь, – замечает Энгельгардт, – но стихотворство его что-то идёт на попятную».
В доме на Фурштатской бывал и патриарх гончаровского рода дедушка Афанасий Николаевич. Будучи по делам в Петербурге, он ходатайствовал о получении субсидий для имения либо же о разрешении на продажу майоратных владений. И, конечно же, не преминул навестить свою любимицу Ташу. Поздравил внучку с новорождённой, положил той «на зубок» пятьсот рублей, и крестил правнучку Машу.
Вслед за дедушкой ещё одна «гостья» из Полотняного Завода «пожаловала» на Фурштатскую – «Медная бабушка». Бронзовая статуя Екатерины Великой, назначенная Наташе в качестве приданого и потребовавшая в дальнейшем многих хлопот и Пушкина, и Наталии Николаевны, царственно «возлежала» во дворе дома Алымова (дом именовался по имени владелицы).
«Я хотел бы получить за неё 25 000 р., что составляет четвёртую часть того, что она стоила… – обращается Пушкин к Бенкендорфу. – В настоящее время статуя находится у меня (Фурштатская улица, дом Алымова)».
Особняк на Фурштатской на месте дома, где жили Пушкины. Петербург. Фотография автора. 2009 г.
Видимо, этот петербургский адрес помнился Натали необычным подарком – поэтическим подношением от графа Дмитрия Ивановича Хвостова, стихотворные опусы коего не раз вызывали усмешку ее мужа. Стихотворение «Соловей в Таврическом саду» сопровождалось любезным посланием графа:
«Свидетельствуя почтение приятелю-современнику, знаменитому поэту Александру Сергеевичу Пушкину, посылаю ему песенку моего сочинения на музыку положенную, и прошу в знак дружбы ко мне доставить оную вашей Наталье Николаевне».
…Любитель муз, с зарею майской,
Спеши к источникам ключей,
Ступай послушать на Фурштатской,
Поёт где Пушкин-соловей.
«Жена моя искренно благодарит Вас за прелестный и неожиданный подарок», – спешит с ответом Пушкин и обещает на днях «явиться с женою на поклонение к нашему славному и любезному патриарху».
Напевала ли Наталия Николаевна подаренную ей «песенку»? Впрочем, почему бы и нет? Ведь однажды Пушкин в разговоре со старой уральской казачкой обмолвился: красавица жена будет петь её старинную песню.
После рождения первенца Натали ещё более похорошела, и князь Вяземский спешит сообщить о том супруге: «Наша поэтша Пушкина в большой славе и очень хороша».
О своём первом посещении дома Пушкиных (вероятно, на Фурштатской) оставил восторженный отзыв молодой граф Владимир Соллогуб: «Самого хозяина не было дома, нас приняла его красавица жена. Много видел я на своем веку красивых женщин, много встречал женщин ещё обаятельнее Пушкиной, но никогда не видывал женщины, которая соединила бы в себе такую законченность классически правильных черт и стана. Ростом высокая, с баснословно тонкой тальей, при роскошно развитых плечах и груди, её маленькая головка, как лилия на стебле, колыхалась и грациозно поворачивалась на тонкой шее; такого красивого и правильного профиля я не видел никогда более… Да, это была настоящая красавица, и не даром все остальные даже из самых прелестных женщин меркли как-то при её появлении. На вид она была сдержанна до холодности и мало вообще говорила».
В записках графа есть и весьма тонкие наблюдения, объясняющие многое в грядущих событиях: «В Петербурге, где она блистала, во-первых, своей красотой и в особенности тем видным положением, которое занимал ее муж, – она бывала постоянно ив большом свете, и при Дворе, но её женщины находили несколько странной. Я с первого же раза без памяти в неё влюбился; надо сказать, что тогда не было почти ни одного юноши в Петербурге, который бы тайно не вздыхал по Пушкиной; её лучезарная красота рядом с этим магическим именем всем кружила головы; я знал очень молодых людей, которые серьезно были уверены, что влюблены в Пушкину, не только вовсе с нею не знакомых, но чуть ли никогда собственно её даже и не видевших».
В сентябре Пушкин выехал в Москву «поспешным дилижансом». Дом на Фурштатской опустел: Наталии Николаевне вновь предстояла разлука с мужем… А ему – новые тревоги: «Не можешь вообразить, какая тоска без тебя. Я же всё беспокоюсь, на кого покинул я тебя! на Петра, сонного пьяницу, который спит, не проспится…; на Ирину Кузьминичну, которая с тобою воюет; на Ненилу Ануфриевну (прислуга Пушкиных – Л.Ч.), которая тебя грабит. А Маша-то? что её золотуха…? Ах, женка душа! что с тобою будет?»
Но «женка душа» вполне освоилась с ролью не только супруги, матери, но и хозяйки. «Ты, мне кажешься, воюешь без меня дома, сменяешь людей, ломаешь кареты, сверяешь счеты, доишь кормилицу. Ай да хват-баба! что хорошо, то хорошо».
В этих стенах Натали довелось испытать и чувство, прежде ей почти неведомое. Верно, ревнивые строки молодой жены доставляли поэту особое, ни с чем не сравнимое удовольствие. Как радостно отшучивался Пушкин: «Грех тебе меня подозревать в неверности к тебе и в разборчивости к женам друзей моих. Я только завидую тем из них, у коих супруги не красавицы, не ангелы прелести, не мадонны etc. etc.»
Дом Алымова, единственный из всех петербургских адресов женатого Пушкина (за исключением снимаемых на лето дач), не сохранился: на его месте в 1876 году воздвигнут великолепный каменный особняк.
А вот ангелочки, с коими Сергей Львович сравнивал некогда маленькую внучку Машу, и по сей день взирают на прохожих с фасада нарядной, в стиле барокко, лютеранской церкви-ротонды Святой Анны, или Анненкирхе, что на другой стороне улицы. Как и в те достопамятные времена, когда по Фурштатской прогуливались супруги Пушкины.
Спустя семьдесят лет, в самом начале двадцатого века, по Фурштатской прохаживалась уже другая молодая пара: Вера и Сергей Мезенцовы.
«В то время отец был адъютантом у великого князя Михаила Николаевича, сына императора Николая I, старейшего, всеми уважаемого двоюродного дедушки Государя Николая Александровича и последнего генерал-фельдцейхмейстера, – поясняет Наталья Мезенцова. – Это был высокий старик необыкновенно царственной осанки, с окладистой седой бородой. До конца своих дней он придерживался старинных правил. При его Дворе была строгая дисциплина…Великий князь был человеком прямым и правдивым и того же требовал от окружающих».
Великий князь Михаил Николаевич стал крёстным отцом правнучки Пушкина. Именно он в один из июльских дней 1902‐го переступил порог дома на Фурштатской, где был встречен родителями новорожденной, и, сопровождаемый ими, поднялся по парадной лестнице на третий этаж. Там, в просторной и уютной квартире Мезенцовых, всё было уж готово для семейного торжества.
«В 1902 году, в июле, родилась моя сестра Марина, – продолжает мемуаристка, – и великий князь Михаил Николаевич выразил желание быть её крестным отцом. Конечно, родители согласились, но мать моя была огорчена: ей хотелось, чтобы Марину крестил дедушка Александр Александрович… Крестины состоялись, как у многих в то время, на дому, в очень ограниченном кругу близких… Михаил Николаевич пробыл недолго: выпил чашку чаю и уехал раньше других. Моей матери он подарил брошку – овальный аквамарин голубого цвета в бриллиантовой оправе.
Ещё когда мой отец был женихом, великий князь пожелал познакомиться с его невестой и с первой же встречи отнесся к его выбору очень одобрительно. Впоследствии, когда Михаил Николаевич хорошо узнал мою мать, он говорил отцу: “Люблю жену твою за её правдивые глаза!”»
Церковь Святой Анны в начале Фурштатской, свидетельница жизни поэта и его внучки Веры. Петербург
А крестной матерью Марины стала Надежда Александровна, «наша любимая тётя Надя», прибывшая из Москвы в Петербург по сему знаменательному случаю.
На Фурштатской бывал и генерал Александр Пушкин. Известен день, когда однажды он гостил у любимой Верочки. И приехал старый генерал в дом зятя и дочери по весьма торжественному поводу.
«В ноябре 1904 года появилась на свет и я, – повествует далее Наталья Сергеевна. – Моим крёстным отцом был дедушка Александр Александрович, а крёстной матерью – Екатерина Иустиновна Ланская, которую звали бабушкой».
Не столь давно Пушкинский Дом пополнился редкостным документом – метрической книгой Крестовоздвиженской церкви, бывшей при 3‐й Санкт-Петербургской гимназии. В церковной книге осталась запись о крещении маленькой Наташи. В графе о родителях значились: «адъютант Великого Князя Михаила Николаевича полковник Сергей Петрович Мезенцов и законная жена его Вера Александровна, урождённая Пушкина». Восприемниками указаны: «генерал-лейтенант Александр Александрович Пушкин и вдова дворянина Екатерина Иустиновна Ланская». Обозначен и тот знаменательный день: 3 декабря 1904 года.
Всё же история любит оставлять тайные зарубки! Как тут не вспомнить одного письма, где Александр Сергеевич делится с тригорской соседкой важной семейной новостью: «Кстати о крестинах: они будут скоро у меня на Фурштатской в доме Алымова. Не забудьте этого адреса, если захотите написать мне письмецо».
На старой Фурштатской на свет явилась дочь-первенец поэта. А уже в ином новом веке у внучки Пушкина (и тоже на Фурштатской!) родилась дочь, и также первенец. По этим двум незабытым ныне адресам, как и просил поэт, праздновались крестины новорожденных девочек: дочери Маши и двух его правнучек!
Наталья Сергеевна Мезенцова (Шепелева), правнучка поэта, автор мемуаров об истории своей семьи. Фотография. 1990‐е гг.
Итак, семейство Мезенцовых разрасталось, но жизнь супругов и детей не омрачалась бытовыми ссорами и размолвками. Во многом, благодаря доброте и заботам Веры Александровны, явившей собой пушкинский идеал: «верной супруги и добродетельной матери».
И вновь слово Наталье Сергеевне: «Мы росли с сестрой очень дружно, с самых первых лет и до конца её недолгой жизни. Когда в 1908 году явился на свет наш брат Саша, он так же естественно вошёл в нашу дружную троицу. Так мы жили втроём своей детской счастливой жизнью, окружённые заботой и любовью ближних».
Образ матери теплился в памяти, – её не стало, когда Наташе Мезенцовой не сравнялось и пяти лет. Младшая дочь берегла всё, что было связано с жизнью обожаемой ею матушки, увы, такой недолгой…
Но это материнское письмо, найденное в архиве не столь давно, Наталье Сергеевне не суждено было прочесть. Буквально за считаные недели до смерти Вера Александровна пишет сестре Анне Пушкиной в Петербург (23 декабря 1908 года): «Милая Анночка, поздравляю с Рождеством! Дай Бог тебе всего хорошего, дорогая, здоровья и всякого благополучия. А теперь вот что: у моих всех коклюш, и у Саши. Это меня страшно волнует и беспокоит. <…> А теперь вот уже третья неделя, как кашляет Саша. Иные припадки у него очень сильные, левое плечо мое неоднократно бывает всё мокрое от его слюны и мокроты. Выписывали доктора из Москвы, тот сказал, что лучшее средство – это размер комнат, а затем прописал бром и венокол и велел терпеливо ждать. Конечно, самый страх за Сашу. Но что делать, всё во власти Божьей. Но всё же, будь добра, побывай в Лавре, поставь свечку Святому Александру Невскому. Дай бы Бог, чтобы всё было хорошо…»
Будто привиделась матери ужасная судьба сына Саши, словно открылось ей что-то страшное и пугающее перед кончиной! Или зная будущность Александра Мезенцова, хочется так думать.
Материнский страх за сына был тогда напрасен. Саша выздоровел, а вот сама она сгорела от скарлатины буквально в считаные дни, в феврале 1909 года, в подмосковной Лопасне.
Вновь слово дочери Наталье: «В 1909 году, зимой, мы находились всей семьёй в гостях у Гончаровых, в их усадьбе Лопасне, недалеко от Москвы по Курской дороге. Эту прекрасную усадьбу я уже описывала. Хозяйки Гончаровы, родственницы Пушкиных, это Наталия Ивановна – тётя Тата и Надежда Ивановна – тётя Надя, которых мы звали так, хотя они нам и не являлись тётками. Мы их любили и были к ним привязаны всё детство и много позже…
Однако в тот раз наше пребывание у них оказалось неудачным. Вскоре мы, все трое, переболели коклюшем. Приехала из Москвы любимая сестра нашей матери, тётя Надя, в помощь для ухода за больными. Наконец, мы благополучно поправились, и тут вскоре случилось самое непоправимое».
Ничто не предвещало беды в тот день, когда Вера Александровна отправилась на железнодорожную станцию в Лопасню проводить мужа в Москву. Уже позже стало известно, что носильщик, подносивший вещи к поезду, и с которым Вера Александровна, видимо, общалась, послужил переносчиком скарлатины, страшной по тем временам болезни.
«На второй день к вечеру она почувствовала себя плохо – заболело горло. Ей стало настолько плохо, что отца вызвали телеграммой. Он сейчас же приехал, сильно обеспокоенный, и после разговора с местным доктором, тут же уехал в Москву за врачом. Когда он с ним вернулся на следующий день, моя мать только что скончалась. Проболела она всего три дня. Это оказалась токсическая тяжелая форма скарлатины». И вот последнее воспоминание, когда маленькая Наташа видела свою мать: «Мимо нас (детей) должны были перевести нашу мать в назначенную ей комнату, а нам следовало сидеть смирно и молчать – это было условие. Маму провели мимо нас под руки две наши тёти Нади – мамина сестра и Гончарова. До сих пор помню совершенно ясно: мама была в светло-голубом длинном халате. Лихорадочный яркий румянец алел на её щеках. Она улыбнулась нам, кивнула головой, проходя мимо, и больше мы её не видели…»
Трогательная до слёз сцена прощания будто оживает под пером Натальи Мезенцовой. Сестра Надежда, не убоявшись грозной болезни, до последнего часа пыталась спасти любимую Веру.
«Моя мать скончалась в объятьях своей самой близкой сестры Надежды, не отходившей от неё. Горе и отчаяние отца трудно описать. Случилось это 8 февраля. Приехал из Москвы дедушка Александр Александрович, приехали мамины сёстры Анна и Ольга и многие родные. Её отпевали в лопасненской церкви».
Так внезапно и трагично завершилась прекрасная жизнь прекрасной внучки поэта…
Вера Александровна обладала немалыми талантами: в совершенстве владела английским, немецким и французским, в гимназии Оболенской изучила ещё и церковнославянский язык; знала отечественную и мировую литературу, но, по замечанию дочери, «превыше всего ставила произведения деда»; любила историю; пела; рисовала; числилась великолепной наездницей и даже «стреляла в цель из револьвера». Те знания и навыки она стремилась передать детям, будучи их первой учительницей. Увы, судьба отпустила ей совсем немного времени для исполнения тех материнских чаяний… Некогда Вера Пушкина, будучи в гостях у брата Александра, не поленилась составить каталог огромной дедовской библиотеки, ставший ныне ценным артефактом Пушкинского Дома. И сослужив тем верную службу не одному поколению пушкинистов.
Сергей Пушкин, внук поэта. Фотография. Начало 1880‐х гг.