Всё русскому мечу подвластно.

Ровесник цесаревича

Будущий полковник Григорий Пушкин и родился в семье полковника. Правда, спустя годы его отец, Александр Александрович Пушкин, дослужится до генерала от кавалерии, и подчинённые будут обращаться к нему не иначе как: «Ваше высокопревосходительство»!

Внук поэта огласил мир о своём рождении в белорусском Новогрудке, тогдашней Виленской губернии, в сентябре 1868‐го. Будто маменька, Софья Александровна, и впрямь исполнила сказочный пушкинский наказ:

Так уж совпало, что маленький Гриша стал ровесником цесаревича. Ведь августейший младенец, в грядущем – император Николай II, явился на свет в мае того же 1868 года. В Царском Селе, – поэтической прародине Александра Пушкина.

В детстве, вместе с братьями и сёстрами, мальчик жил в Вильне, куда по службе из Новогрудка был переведён отец. На фотографии, запечатлевшей старших детей Пушкиных, кудрявый Гриша, наряженный в русскую рубашечку, прилёг на колени к старшей Анне. На другом снимке – маленького Гришу нежно обнимает сестрёнка Ольга. По всей вероятности, виленский фотограф, сделал те фотографии детей весной 1875‐го, после кончины их доброй маменьки, – ведь шейки девочек: Наташи, Марии, Ольги и Анны обрамляют чёрные бархотки с медальонами.

Внуки поэта: Мария, Александр, Наталья (верхний ряд); Анна, Григорий, Ольга (нижний ряд). Вильна. Фотография. 1875 г.

Лицеист Григорий Пушкин. Фотография. 1889 г.

После смерти жены полковник-вдовец Александр Пушкин заказал для осиротевших своих детей серебряные медальоны с вензелем их несчастной матери и локоном её волос. Медальон, принадлежавший Вере Пушкиной и переданный её внуком Борисом в усадьбу в Лопасне, – ныне один из самых трогательных музейных раритетов.

…Из Вильны путь Гриши Пушкина лежал в подмосковную Лопасню, где он и провёл свои ранние годы под присмотром тётушки Анны Васильчиковой. Жил и в Москве вместе с отцом. А в отрочестве, став воспитанником Пажеского корпуса, а затем – Императорского Александровского лицея, некогда Царскосельского, впервые увидел величественный Санкт-Петербург.

Лицеисты в библиотечной зале. Архивная фотография. Конец XIX в.

И вот календарь, отсчитав годы, замер на отметке – 1889. Тот давно промелькнувший год был знаменателен для России, – ведь сравнялось девяносто лет со дня рождения Пушкина! Год памятный и для его внука – Григорий Пушкин покинул стены своей Alma mater, Императорского Александровского лицея.

Как возрадовался бы Александр Сергеевич: внук будто повторил его лицейскую юность! Догадка не из области фантастики – по земным меркам так могло случиться и наяву.

Но затем незримые пути деда и внука разошлись: Григорий Пушкин вступил на ратную стезю. После выпуска из лицея недолго числился вольноопределяющимся. Так в Русской Императорской армии, да и на флоте, именовался тот, кто добровольно решил связать судьбу с ратной службой. Добровольцы легко отличались по погонам, обшитым трёхцветным бело-жёлто-чёрным кантом. На форме дозволялось иметь университетский знак, – думается, что и на груди Григория Пушкина красовался тогда бронзовый знак выпускника Императорского Александровского лицея.

Ратная судьба

В августе 1891‐го, выдержав экзамен на офицерский чин при Павловском военном училище, Григорий Пушкин произведён в подпоручики и направлен в лейб-гвардии 2‐й стрелковый батальон.

Парад в Царском Селе. Архивная фотография. Конец XIX в.

При первой возможности бравый гвардеец не замедлил явиться к отцу, прибыв в его подмосковную усадьбу, о чём Вера Пушкина пишет сестре Анне: «Гриша провёл отпуск в Марыгино. Папа́ от него в восторге… Надя получила от него письмо в четыре страницы уже из Петербурга, по-видимому, он в отличном расположении духа. Мне ужасно жаль, что мы его не видели первый год офицером».

Немного об истории лейб-гвардии 2‐го стрелкового батальона. Был сформирован в первый год царствования Александра II; состоял в одной из боевых дивизий, имея все права и преимущества старой гвардии. Святой регалией почиталось Георгиевское знамя с золотым шитьём: «Въ воспоминаніе подвиговъ Россійской Гвардии».

В 1863‐м батальон задействован в подавлении Польского восстания, после чего оставался в Варшавском военном округе, и только через восемь лет переведён в Царское Село. С объявлением Русско-турецкой войны стрелковый батальон выступил в поход против турок. После одной из доблестных баталий лейб-гвардейцам пожалованы знаки отличия на головные уборы с надписью: «За Араб-Конак 21 Ноября 1877 года».

Вот в таком славном своей ратной историей батальоне и довелось служить внуку поэта. Следуя воинской иерархии, Григорий Пушкин именовался поручиком (август 1895‐го); штабс-капитаном (май 1900‐го); капитаном (август 1903‐го).

Великий князь Сергей Александрович, шеф царскосельского батальона. Фотография. 1892 г.

Но внук поэта Григорий – дослужился-таки до капитана! И будет служить далее.

Полковым праздником (а с мая 1910‐го батальон был развёрнут в лейб-гвардии 2‐й стрелковый Царскосельский полк) почитался апрельский день, – день памяти Зосимы и Савватия Соловецких. А полковым святилищем стала церковь Преподобного Сергия Радонежского в Царском Селе. Её весьма торжественно (в присутствии августейших особ: императора Николая II, великих князей Владимира и Сергея Александровичей, великой княгини Марии Павловны) освятили 19 ноября 1904 года.

Новый храм был освящён в честь чтимого «Всея России чудотворца», и вот почему. Шеф батальона, великий князь Сергей Александрович, явившийся на свет в Царском Селе, по обету царственных родителей – Александра II и Марии Александровны, – наречён именем святого угодника.

Ровно со дня своего рождения, – 29 апреля 1857‐го и по 4 февраля 1905‐го, – дня трагической кончины, Сергей Александрович являлся августейшим патроном лейб-гвардейцев. После его гибели шефство над батальоном, а затем – и полком, принял на себя, вплоть до марта рокового семнадцатого, великий князь Дмитрий Павлович, – воспитанник погибшего дядюшки, заменившего ему в детстве отца.

В храме Преподобного Сергия Радонежского в Царском Селе: Президент России Владимир Путин и Патриарх Кирилл

Ранее, в день освящения храма, Сергей Александрович преподнёс настоятелю напрестольный крест – искуснейшей работы, серебряный с позолотой. Бог оградил тогда дарителя от страшного знания: ми́нут два зимних месяца, и в Московском Кремле, на месте завершения его земного пути вдовой-княгиней воздвигнется иной крест…

Ну а в тот памятный ноябрьский день, вслед за шефом батальона царскосельских стрелков, великим князем Сергеем Александровичем, переступил порог полкового храма и капитан Григорий Пушкин.

Внутреннее его убранство не могло не вызвать умилительного восторга: с голубого потолка-полога золотом сияли звёзды, в алтаре божественно светился образ Святой Троицы. Стены, выдержанные в голубых тонах, украсились житийными фресками: «Благословение старцем отрока Варфоломея»; «Благословение Преподобным Сергием Радонежским благоверного князя Дмитрия Донского на Куликовскую битву». Живописные «Поклонение волхвов» и «Явление воскресшего Христа Марфе и Марии» обрамляли алтарную арку, а с резного дубового иконостаса взирали на прихожан лики святых…

Перед храмовой иконой – образом Сергия Радонежского – молились все царскосельские лейб-гвардейцы, в их числе и капитан Пушкин. И, конечно же, он помнил, к кому обращены поэтические строки его великого деда:

Почему же Александр Сергеевич вложил в уста Борису Годунову, герою «романтической трагедии», как сам поэт именовал своё любимое детище, сие монаршее указание? В беседе с Патриархом царь Борис поминает не меркнувшее в веках деяние Сергия Радонежского: святой старец благословил князя Дмитрия Донского на битву и дал ему в помощь двух монахов Троице-Сергиевой обители – Ослябю и Пересвета. Тогда, в сентябре 1380 года на Куликовом поле, «у Дона в битве славной», русские полки сокрушили орды Мамая, последнего золотоордынского хана. Залогом же той давней победы, как мыслится и по сей день, явилось благословение Преподобного Сергия, «Игумена земли Русской».

Думается, не случайно, – когда надобно было крестить новорождённую дочку Машу, выбор Пушкина пал на петербургский храм с именем Сергия: «Всей артиллерии собора во имя Преподобного Сергия Радонежского».

…А тем временем служба Григория Александровича в Царском Селе шла своим чередом. Но все насущные заботы капитана Пушкина потеснили разгоревшиеся в его душе любовные страсти, схожие разве что с ратными баталиями.

Любовь по имени Юлия

В пору своей юности Юлечка Бартенева считалась одной из самых завидных московских невест. Очаровательная барышня, дочь известного и весьма состоятельного юриста (отец Николай Арсеньевич Бартенев возглавлял московскую таможню), она получила в приданое десять тысяч золотыми. Отошла к Юле и та часть наследства, что прежде предназначалась её восемнадцатилетней сестре Соне, скончавшейся в столь юном возрасте.

Первый супруг Юлии Александр Катыбаев, служивший в том же лейб-гвардейском батальоне, что и его товарищ Григорий Пушкин, славился своими чудачествами. Бравировал своей внешней схожестью с Государем Николаем II, стараясь подражать тому во всём, – даже и усы и бородку отпустил «под императора». Любил погарцевать на боевом коне в парадном офицерском мундире по аллеям Царского Села, наводя священный трепет на обывателей. За что однажды и был посажен на гауптвахту.

Помимо этой причуды, скоро открылась и другая, не столь безобидная. Александр Фёдорович Катыбаев оказался весьма азартным игроком: за несколько лет в карты спустил все бартеневские капиталы.

Как заметил некогда Александр Сергеевич, страсть к карточной игре – одна из самых сильных. «Игра несчастливая родит задор» – вывел поэт гениальную формулу картёжного азарта. И сам Пушкин, как известно, не избежал цепких объятий сей пагубной страсти.

А вот Александром Катыбаевым она завладела всецело – месяцами он мог пропадать где-то за карточным столом. И, возвращаясь домой после очередного проигрыша, слёзно умолял жену простить его в «самый последний» раз.

Юлия Николаевна гневалась, плакала и… скучала.

В одну из таких долгих отлучек мужа и стал навещать Юлечку, свою прежнюю любовь, друг семьи капитан лейб-гвардии стрелкового батальона Григорий Пушкин. Верно, в пору уже не юности, но зрелого тридцатилетия, гвардеец-холостяк мог бы повторить дедовские строки:

В небольшом Царскосельском гарнизоне, где бурный роман разыгрывался на глазах сослуживцев, отношения Юлии Катыбаевой и Григория Пушкина секретом не стали. Можно только представить, как злословили по этому поводу первые полковые дамы, как «перемывали косточки» влюблённой паре. Ведь в семье Катыбаевых уже подрастали двое сыновей: четырёхлетний Фёдор и двухлетний Николай.

В Царском Селе жила и родная сестра Григория Ольга, ведавшая в те годы Школой образцовых нянь. Имя её упоминается в переписке сестёр Пушкиных: в январе 1909‐го Вера спрашивает Анну: «Как Оля с Катыбаевой?» Что крылось в том вопросе – ссорилась ли Ольга Александровна с будущей невесткой, ладила ли с ней? Одно бесспорно – о «царскосельском романе» Гриши в семье знали.

Офицерская вечеринка в Царском Селе. Внизу – Юлия Бартенева; справа от неё – Григорий Пушкин; третий сверху – Александр Катыбаев. Фотография. 1900‐е гг. Из собрания автора

Полковник Григорий Александрович Пушкин. Нарва. Фотография. 1915 г.

Вскоре любовь принесла и свои заметные земные плоды – Юлия Николаевна оказалась в интересном положении. Ждали появления на свет младенца и два соперника, два гвардейца: Григорий Пушкин и Александр Катыбаев. Первый – с восторгом и нетерпением, второй – со страхом и отчаянием.

И вот в 1910‐м, в Царском Селе, незадолго до столетия пушкинского лицея, родился младенец, наречённый Александром. Знать бы Александру Сергеевичу, что его восторженные строки обретут новую реальность, став отечеством для неведомого им правнука и тёзки в самом прямом смысле!

Маленький Александр с ординарцем отца. Царское Село. Фотография. Начало 1910‐х гг. Из собрания автора. Публикуется впервые

Как ликовал бы Пушкин, – ведь его наследник родился в любимом им Царском Селе!

…Известно (со слов невестки Юлии), что, взглянув на новорожденного, Александр Катыбаев лишь сказал: «Это не мой сын». Впрочем, он мог произнести те слова и не взглянув на ребёнка, – ведь прошло больше года, как супруги разъехались.

В церковных метриках против имени и фамилии отца младенца Александра поставлен был… прочерк. И лишь спустя месяцы удалось уговорить мнимого отца, уж неизвестно какими способами, восполнить досадный пробел.

К чести обманутого мужа стоит упомянуть, что он не стал устраивать бурных семейственных сцен, а подал в отставку и уехал в Рязань. Но прежде на высочайшее имя супруги Катыбаевы подали прошение о разводе.

Наконец, в декабре того же 1910 года на офицерском кителе Григория Пушкина золотом просияли заветные полковничьи погоны. Низшие чины обращались к полковнику Пушкину по уставу: «Ваше высокоблагородие»! Но не дано было им знать, насколько точно соответствовало то истине – род Григория Александровича, бравший истоки в глубинах Древней Руси, был и высоким, и благородным!

…Милостивейшее монаршее соизволение в деле о разводе пришло лишь через полтора года. И тотчас, в августе 1911‐го, пред алтарём царскосельской церкви предстали Григорий Пушкин и его избранница. Со свадьбой следовало поспешить, так как Юлия Николаевна вновь находилась в счастливом ожидании, и Григорию Александровичу вовсе не хотелось, чтобы и второй его сын носил чужую фамилию.

Супруги Григорий и Юлия Пушкины. Фотография. Середина 1910‐х гг. Из собрания автора. Публикуется впервые

И, конечно же, братья и сёстры Пушкины от души поздравили Гришу со счастливым событием. Вот ответное его письмо сестре: «Дорогая Анна, давно хотел написать и поблагодарить за подарок… очень мне пригодился, но со свадьбой, переводом и переездом не было времени, да и голова шла кругом. Пишу из Нарвы, около башни стоит батальон, который я принимаю».

Вместе со своим разросшимся семейством полковник Григорий Пушкин отбыл на новое место службы – в Нарвский гарнизон тогдашней Петербургской губернии. В феврале 1912‐го у Юлии Николаевны родился четвёртый сын – Сергей Пушкин. А в следующем, последнем мирном году, на свет появился ещё один младенец – пятый по счёту. И когда счастливый отец зашёл в больницу навестить роженицу, та горестно ахнула: «Гриша, опять мальчик!» Врач, принимавший роды, рассмеялся: «Что ж, быть ему посему Григорием». И хотя рождение правнука поэта пришлось на день зимнего Николы Угодника, назвать младенца в честь его небесного покровителя не решились – в семействе подрастал маленький брат Коля. Николай Катыбаев.

Итак, в те безоблачные для Григория Александровича годы, он – глава большой семьи из семи человек (настоящая «семь я») и служит в Печорском 92‐м пехотном полку.

Полк имел свою давнюю боевую историю: её истоки кроются в апреле 1803‐го – тогда в Кронштадте из батальонов Балтийской гребной флотилии и был создан 1‐й морской полк. Так поначалу он именовался. Принимал участие в славных морских баталиях под предводительством адмирала Сенявина. В марте же 1813‐го повелено было изъять полк из морского ведомства и причислить к сухопутным войскам. Затем был сформирован как Калужский резервный пехотный, позже именованный Печорским пехотным. В 1903‐м полк отметил свой столетний юбилей, а полковым праздником почитался пехотинцами день девятого мая.

«Лично храбр и мужественен»

Семейная идиллия Пушкиных была нарушена ходом самой истории – грянувшей Первой мировой. Или – Великой войной, так тогда в России именовали ту войну.

В самом её начале Григорий Пушкин – в рядах Печорского 92‐го пехотного полка. Его командир – генерал-майор Дмитрий Николаевич Пфейфер – 26 августа 1914‐го сражён наповал осколком вражеского снаряда.

Награждён посмертно как герой Первой мировой орденом Святого Георгия 4‐й степени. Под сильнейшим неприятельским огнём, генерал, являя пример самообладания и бесстрашия, двинул пехотинцев в атаку на укреплённые позиции австрийцев. Верно, в том жестоком бою, что разгорелся под деревней Войцехов Люблинской губернии, бился и Григорий Пушкин, став свидетелем гибели боевого товарища и командира…

Командиры 91‐го пехотного Двинского полка, предшественники Григория Пушкина

Но вскоре (день тот известен – 30 сентября 1914 года) полковник Пушкин принял командование 91‐м пехотным Двинским полком. И во главе его выступил на запад – на боевые позиции русско-германского фронта. К началу Первой мировой в состав пехотного полка входили, как правило, три-четыре батальона, в каждом – по четыре роты, полковая артиллерия и прочие подразделения. Общая численность колебалась от полутора до двух с половиной тысяч пехотинцев.

Вверенный Григорию Пушкину полк имел славную боевую историю. Сформирован был в августе 1805‐го как 21‐й гренадерский полк. В Отечественную войну 1812 года участвовал в арьергардных боях под Вильной, бил французов под Смоленском и селом Бородино. В Заграничной кампании 1813‐го сражался под Дрезденом, достойно проявил себя и в чудовищной Битве народов под Лейпцигом. А в марте вместе с частями русской армии победоносно вошёл в Париж.

Участвовал и в подавлении Польского восстания, уже как 3‐й егерский полк, – кивера храбрецов украсились тогда высочайше пожалованными знаками: «За Варшаву 25 и 26 августа 1831 года», заменёнными вскоре на нагрудные.

Позднее, по упразднении егерских формирований, 3‐й егерский вошёл в состав Ревельского пехотного полка. По прошествии лет полк стал именоваться Двинским пехотным.

На смотрах и парадах в руках знаменосцев реяло полковое Георгиевское знамя, где золотом отливавшие годы: «1805–1905» знаменовали столетний боевой путь пехотинцев. В памятный день рождения полка – 29 августа – Двинскому полку жалована была Александровская юбилейная лента, – ведь небесным патроном «двинцев» почитался благоверный князь Александр Невский.

Нельзя не подивиться одному необычному совпадению. Ведь прославленный князь-ратник приходился (в далёком колене родства) одним из предков Александру Пушкину, а следовательно, – и его сыну-полковнику!

«Святым Невским» именовал великого князя его не менее великий тёзка-поэт. Как гордился бы и ликовал Пушкин, узнав о таком родстве!

Более того, Александр Невский – святой покровитель поэта. В тот летний день памяти князя, – по старому стилю 30 августа, – и в день своих именин Александр Сергеевич получал приветствия от близких и друзей. Вот Пётр Плетнёв пишет поэту из Петербурга: «Не именинник ли ты завтра? Поздравляю тебя и целую». А вот милый Кюхля, Вильгельм Кюхельбекер, вспоминая в сибирской ссылке о друзьях, вопрошает: «Что делают мои именинники: Одоевский, Бестужев, Плещеев и Пушкин? Дай Боже им – если не счастья (оно на земле не бывает), по крайней мере – спокойствия сердечного…»

Да ведь и сам Пушкин чтил имя Александра Невского, своего небесного заступника, чему свидетельством его же раздумья: «…Есть люди, не имеющие никакого понятия о житии того Святого угодника, чьё имя носят от купели до могилы и чью память празднуют ежегодно. Не дозволяя себе никакой укоризны, не можем, по крайней мере, не дивиться крайнему их нелюбопытству».

Но обратимся вновь к истории полка и биографии его командира. Вплоть до начала Первой мировой Двинский полк в боевых кампаниях не был задействован. Григорию Александровичу довелось возглавлять полк в неспокойное для России время: с сентября 1914‐го по январь 1916‐го. В его командирской аттестации значилось: «Полковник Пушкин лично храбр и мужественен. В бою спокоен, хладнокровен и распорядителен. Военное дело знает и умеет применять свои познания на деле. Заботлив о подчинённых и требователен, но подчас недостаточно твёрд и строг, что является следствием любви своих подчинённых. Физически бодр и здоров. Штаб-офицер отличный и полезный командир в бою».

На походном полковничьем мундире, где уже сияли ордена Святого Станислава и Святой Анны, засверкали новые награды – ордена Святого Владимира 4‐й степени с мечами и бантом и 3‐й степени с мечами.

В боевой биографии полковника Пушкина есть почти неизвестная страница – участие в Галицийской битве, крупнейшем сражении Первой мировой, что разгорелась в самом её начале. Уже в августе – сентябре 1914‐го русские войска заняли почти всю восточную Галицию (Галиция же в истории Руси – Галицкое, затем Галицко-Волынское княжество, но ко времени войны – часть Австро-Венгрии), Буковину и осадили Перемышль. Против австро-венгерских и германских войск яростно бились русские армии Юго-Западного фронта.

Офицеры 91‐го пехотного Двинского полка. Во втором ряду слева от полкового батюшки – командир полка Григорий Пушкин. Атрибуция автора книги. Архивная фотография. 1914 г.

Поначалу удача сопутствовала русским. Весьма значимой в истории той войны стала и жесточайшая Карпатская битва 1915 года. Затем последовала Луцкая оборонительно-наступательная операция (4 августа – 15 сентября). В ходе боёв противник был остановлен, а 8‐я армия генерала Брусилова перешла в контратаку, временно захватив Луцк. Не прекращались упорные сражения в Полесье, в Галиции и на Волыни.

Боевые операции русских армий осенью 1915‐го, полагают военные историки, имели стратегическую значимость для всего Восточного фронта, сумев его стабилизировать.

Да, историки досконально знают о кровопролитных боях, что в октябре того года велись в Галиции. Точно названа ими численность взятых в плен врагов, – офицеров и нижних чинов, – указано количество захваченных трофеев, – орудий и пулемётов. Есть данные о немалых потерях русских. Известно почти всё, – не упоминается лишь о ранении… полковника Пушкина.

Но когда и где австрийская пуля сразила командира Двинского пехотного полка? День тот – 22 октября 1915‐го, точка на карте боевых действий – Галиция.

В бою за одно из галицийских сёл полковник Пушкин был ранен в голову и тяжело контужен. С поля битвы эвакуирован, и почти тотчас попал на больничную койку Петроградского лазарета. Уже позже признавался, что чудом воротился с того света…

Юбилейный знак 91‐го пехотного Двинского полка

Уехал долечиваться в Нарву, к семье. Там Григория Александровича и застала весть: приказом Николая II от 20 ноября 1915‐го – «за отличия в делах» – ему жаловано «Высочайшее благоволение», – особая монаршая награда Российской империи. Хочется думать, что, ставя августейшую подпись под наградным листом, Николай II был осведомлён, – полковник-храбрец Пушкин не однофамилец великого поэта, коего почитал Государь, но его родной внук!

Помимо «Высочайшего благоволения», в приказах русских самодержцев встречались схожие поощрения: «Высочайшая благодарность», «Высочайшая признательность» и даже «Высочайшее удовольствие». Вскоре все эти проявления монаршей милости перейдут в разряд анахронизмов, – близился роковой семнадцатый!

…На одной из фотографий, запечатлевшей Григория Пушкина, на его руке, чуть выше обшлага полковничьего кителя, ясно различимы крупные офицерские часы-компас. Мне довелось их видеть, и даже держать в руках, – странно было думать, что старые часы, свидетели былых боёв, по-прежнему идут, отсчитывая часы и секунды уже нового века. Хранительница реликвии москвичка Вера Катыбаева, невестка одного из приёмных сыновей полковника Пушкина, обладала и богатым семейным архивом. Несколько редчайших фотографий мне удалось у неё тогда приобрести. Но отчего-то (корю себя и по сей день!) не осмелилась спросить у неё, – готова ли она расстаться и с пушкинскими часами? А ведь Вера Владимировна, будучи уже в преклонных годах, и обременённая житейскими невзгодами, думается, не отклонила бы моей просьбы. Где теперь те часы-компас, что служили верой и правдой полковнику Пушкину? Бог весть…

Другой, вовсе не праздный вопрос. Довелось ли Григорию Пушкину видеть живописную картину-плакат, созданную неизвестным художником, вероятно, в 1915‐м? На картине, а написана она на холсте маслом (но всё же являет собой плакат военного времени!), изображён Александр Сергеевич, таким, как его запечатлел гениальной своей кистью Кипренский, – в овале, увитом лавровыми ветвями; вверху – виньетка с надписью: «Въ памятъ 2‐й Отечественной войны 1914 года» (так ту войну называли в России, ведя отсчёт от негласной первой – Отечественной 1812 года); внизу, под портретом, – другая, с пушкинскими строками:

Им задавались в тревожные и смятённые те времена многие русские умы. И за ответом мысленно вновь и вновь обращались к Александру Пушкину, – он, подобно вселенскому учителю, ободрял, наставлял, утешал, давал силы, внушая веру в победу. Воистину, пушкинская «боевая лира» схожа с грозным оружием: «что слог, то и солдат»!

…Ещё не стихли баталии Первой мировой, однако фронтовая жизнь для Григория Пушкина завершилась. Правда, лишь на время. Свой Двинский полк из-за серьёзного ранения возглавлять более он не мог. Был отстранён от должности в январе 1916‐го и зачислен в резерв чинов при штабе Петроградского военного округа.

Верно, самой большой наградой в той чудовищной войне была сама жизнь! Да и рана со временем затянулась, здоровье пошло на поправку, и осенью того года Григорий Александрович командирован в Москву: он – помощник начальника 11‐й пехотной запасной бригады. Затем, вплоть до июня семнадцатого, – командующий той же бригадой.

Святыни и их хранители

Вместе с Григорием Александровичем перебралось в древнюю столицу и всё его большое семейство. Поначалу Пушкиных приютила Людмила Анатольевна Бартенева, мачеха Юлии, в доме на Малой Молчановке. Затем пришлось перебраться на Спиридоновку, – там одно время Пушкины снимали квартиру. Жили и на Поварской, – известен даже их старый адрес: дом под номером 20, квартира 3; да и время – ноябрь 1916‐го.

Именно в это время московским судом слушалось дело о наследовании Григорием Александровичем имущества «умершей дочери Генерала от Кавалерии Надежды Александровны Пушкиной». Вкупе с банковскими билетами сестры перешли брату и части её земельных наделов: «при селе Кистенёве Сергачского уезда», «при деревне Львовка…» Родовые пушкинские земли в окрестностях Болдина, поэтической усадьбы России!

Но и земельные наделы, и казначейские билеты практически обесценились и ничего тогда не значили. Видимо, бедственное положение семьи и побудило Григория Александровича принять непростое решение: расстаться с самой дорогой семейной реликвией – портретом деда кисти Кипренского. Именно тогда, в шестнадцатом, внук поэта продал живописное полотно Третьяковской галерее, выручив за него десять тысяч рублей.

Знаменитый пушкинский портрет. Самое первое о нём свидетельство – письмо современника: «С Пушкина списал Кипренский портрет, необычайно похожий». Портрет, обретший славу тотчас же, как только вышел из мастерской живописца. Его появление на выставке в Императорской Академии художеств в сентябре 1827 года сразу же стало событием. О пушкинском портрете говорили в светских салонах и на петербургских улицах, – обсуждали достоинства живописи, поражались живому взгляду поэта, верно схваченному выражению, восторгались. Да и сам Александр Сергеевич был доволен сим творением славного Кипренского:

«Вот поэт Пушкин, – свидетельствовал профессор Петербургского университета цензор Никитенко. – Не смотрите на подпись: видев его хоть раз живого, вы тотчас признаете его проницательные глаза и рот, которому недостает только беспрестанного вздрагивания: этот портрет писан Кипренским».

Бесспорно, самое авторитетное мнение принадлежит Сергею Львовичу, отцу поэта: «Лучший портрет сына моего, суть тот, который написан Кипренским…»

Портрет висел в петербургской квартире Пушкиных, в доме на набережной Мойки. И стал безмолвным свидетелем последних горьких дней жизни поэта. Как странно, – Александр Сергеевич с портрета, безучастный к страданиям своего живого двойника, скрестив на груди руки, в поэтической отрешенности созерцал что-то, ведомое лишь ему одному. С надеждой и тоской, невольно обращала к нему свои взоры и несчастная Натали, проводившая страшные дни и ночи в гостиной, у дверей в кабинет, где умирал её муж…

Портрет-плакат Александра Пушкина. Неизвестный художник с оригинала О. Кипренского. 1914–1915 гг.

После смерти Пушкина портретом владела Наталия Николаевна, вдова поэта, сберегавшая тот живописный лик долгие годы, вплоть до своей кончины. И сколько было пролито перед ним её слёз, сколько слов любви и раскаяния произнесено, знает, верно, лишь один Господь…

В ноябре 1863‐го не стало и Наталии Николаевны, и портрет поэта перешёл по наследству к его старшему сыну. Боевой генерал Александр Александрович Пушкин, с честью оправдавший фамилию в боевых походах, стал хранителем всех семейных бумаг, рукописей и дневников отца.

В достопамятном 1880‐м, когда в Москве, на Тверском бульваре встал памятник поэту, Александр Александрович передал пушкинский архив Румянцевскому музею. А вот с любимым портретом отца расстаться при жизни так и не смог. Минет два года после смерти генерала Пушкина, и его сын-полковник решится на отчаянный шаг – продаст портрет деда кисти Кипренского Третьяковской галерее.

…Не столь давно, уже в наше время, Григорий Григорьевич Пушкин, удивительно похожий на великого прадеда, посмеиваясь, говорил мне, что, мол, поторопился отец расстаться с фамильной реликвией. Что ж тут лукавить, несладко жилось правнуку поэта, фронтовику, в лихие девяностые…

Хоть и сетовал Григорий Григорьевич, что принял отец поспешное решение, но понимал, что оно было единственно верным – ведь шла Первая мировая. А впереди Россию ждали новые войны, революции и потрясения. И вряд ли бы драгоценный холст, сберегший живой образ поэта, его прадеда, уцелел в кровавом водовороте тех дней.

И как легко ныне прийти на свидание с Пушкиным – стоит лишь побывать в Третьяковке! Живой Пушкин, со светло-задумчивым взглядом, устремлённым в вечность, и с небрежно перекинутым через плечо клетчатым шотландским пледом…

Григорий Григорьевич дорожил немногими, но очень милыми его сердцу реликвиями: изящной бронзовой чернильницей, – прежней её владелицей была дочь поэта Мария, и каминными часами, – подарком однокашников-лицеистов отцу к столетию Пушкина.

К слову, о самом лицеисте Грише Пушкине оставил воспоминания один из тех, чья подпись красуется на каминных часах – Дмитрий Ознобишин, в будущем генерал-майор. Долгие годы он провёл в эмиграции во Франции, возглавляя Объединение бывших воспитанников Императорского Александровского лицея.

И вот что на склоне лет писал генерал-мемуарист: «Мы с ним (Григорием Пушкиным) были в том же курсе в течение пяти лет… Ростом он был небольшого, но коренастый и обладал значительной физической силой. Лицом очень походил на деда, но никаких поэтических дарований от него не унаследовал. Чертой, унаследованной им от деда, была его удивительная любовь к ходьбе пешком. <…> Маленького, курчавого, коренастого Григория Пушкина за его замечательную силу прозвали в Лицее «пудо-футом» (старое название единицы измерения механической работы. – Л.Ч.). Все любили его весёлую шутливость, добрый нрав и прекрасную душу».

Таким замечательным товарищем остался в памяти друзей юности Григорий Пушкин! Имена же однокашников-лицеистов, выгравированных на мраморном основании подаренных ими часов, он помнил всегда…

Массивные, бронзовые с золочением, каминные часы под стеклянным куполом высились в «красном углу» гостиной на расписанной под малахит тумбе. А венчала всю ту необычную композицию чёрная статуэтка сидящего на скамье Пушкина-лицеиста.

Для Григория Александровича статуэтка была памятна особо, – ведь она являла собой одну из моделей памятника Пушкину в Царском Селе. И поднесена была внуку поэта самим ваятелем, творцом романтического памятника – Робертом Бахом. Подарена в день открытия монумента, где Григорий Пушкин вместе с отцом был в числе самых почётных гостей.

Памятник юному Пушкину в Царском Селе, творение скульптора Баха

История такова. Близилась важная дата – столетие со дня рождения поэта. Давняя мечта почитателей Пушкина – воздвигнуть поэту достойный памятник в Царском Селе – близилась к осуществлению.

«Его Императорскому Величеству Государю Императору благоугодно было из представленных эскизов памятника А.С. Пушкину, предложенных к постановке в Царском Селе, утвердить исполненный скульптором Р.Р. Бахом, – докладывал генерал-майор Ионов, – с тем, чтобы пьедестал у памятника был упрощён. Памятник Его Императорское Величество повелел поставить в Лицейском Садике, со стороны Дворцовой улицы».

Итак, решено было увековечить память Пушкина в Царском Селе. Изо всех конкурсных проектов взор императора Николая II остановился на модели Роберта Баха, – академика, преподавателя школы Императорского общества поощрения художеств.

И вскоре в Лицейском садике, на круглой площадке, к коей лучами сходились дорожки, был заложен будущий монумент, точнее, медная плита с надписью: «В лето 1899 мая 26‐го дня, в благополучное царствование Государя Императора Николая II», и отслужен молебен в Екатерининском соборе Царского Села.

Великий князь Павел Александрович, участник той церемонии, положил под памятную плиту золотую монетку, – на счастье! А Иннокентий Анненский произнёс свои незабываемые слова: «Под резцом художника образ поэта уже воплотился, и скоро, молодой и задумчивый от наплыва ещё неясных мыслей, Пушкин снова будет глядеть на свои любимые сады, а мы, любуясь им, с нежной гордостью повторять: Он между нами жил».

Только после высочайшего одобрения проекта приступили к отливке фигуры поэта. И вскоре «Бронзовый мечтатель», так окрестили памятник юному Пушкину, судьбу коего решил сам Государь, «явился» в Царском Селе.

Вот как живописал о том событии «Исторический вестник»: «Вокруг постамента разбит был газон из живых цветов. К памятнику устроен крытый вход, украшенный флагами и щитами, от входа по обе стороны из тяжёлой материи и бархата сделаны шесть лож… За памятником находился хор из гимназистов и воспитанников городских училищ, а дальше расположился оркестр. К двум часам – времени, назначенному для молебствия и освящения памятника, прибыли и разместились в ложе Великая княгиня Елисавета Маврикиевна с августейшими детьми князьями Иоанном и Гавриилом Константиновичами и Её Высочеством княжной Татьяной Константиновной, сын покойного поэта генерал Александр Александрович Пушкин…»

Тот день – 15 октября 1900 года – долго ещё помнился внуку поэта, свидетелю поистине незабываемого торжества.

Но вернёмся в год 1916‐й. Вряд ли обесцененные войной деньги, вырученные Григорием Пушкиным за славный дедовский портрет, обратились надёжным капиталом для семьи, – жить в Москве с пятерыми ребятишками становилось всё тяжелей. И сердобольные тётушки Гончаровы, племянницы красавицы Натали, пригласили всё семейство Пушкиных – Катыбаевых на жительство в родовую усадьбу, – в село Лопасню Московской губернии Серпуховского уезда.

«Рукописи не горят»

Вот здесь-то, летом семнадцатого, приключилась одна история, которой суждено было войти первой строкой в летопись пушкинистики XX столетия! Как ни парадоксально, но свою лепту в открытие века внесли обыкновенные… канарейки. Тётушки Гончаровы, хозяйки усадьбы, слыли большими любительницами канареечного пения, в гостиной, недалеко от камина висела большая клетка с голосистыми птахами. Как-то тётушки давали урок французского старшим мальчикам-братьям Катыбаевым. Десятилетний Николай, первым, приметил листы плотной голубоватой бумаги, проложенные между прутьями клетки и обоями так, чтобы птицы их не щипали. Странные листы были сплошь исписаны какими-то коричневыми чернилами. После занятий Николай попросил у горничной точно такой же бумажный лист, нужный ему якобы для воздушного змея. Горничная отвела мальчика в подвал, в кладовую, где из деревянного, окованного железом сундука и вытащила заветный листок.

Едва дождавшись субботы, когда из Москвы со службы приехал отчим Григорий Александрович, Николай взахлёб рассказал ему всё – и о канарейках, и о старой бумаге, и о потайном сундуке. Тот, только взглянув на исписанный лист, воскликнул:

– Дети! Да ведь это рукопись моего деда и по всему, вероятно, «История Петра»!

Так были спасены от бесславной кончины исторические заметки поэта о Петре I, – позже составившие целый том в собрании сочинений Пушкина.

Воистину, рукописи не горят, – утверждал провидец Михаил Булгаков. И как здесь не вспомнить мистическую сцену из «Мастера и Маргариты», столь схожую с настоящей:

«– Дайте-ка посмотреть, – Воланд протянул руку ладонью кверху.

– Я, к сожалению, не могу этого сделать, – ответил мастер, – потому что я сжёг его в печке.

– Простите, не поверю, – ответил Воланд, – этого быть не может. Рукописи не горят. – Он повернулся к Бегемоту и сказал: – Ну-ка, Бегемот, дай сюда роман.

Кот моментально вскочил со стула, и все увидели, что он сидел на толстой пачке рукописей. Верхний экземпляр кот с поклоном подал Воланду.

Маргарита задрожала и закричала, волнуясь вновь до слёз:

– Вот она, рукопись! Вот она! – Она кинулась к Воланду и восхищённо добавила: – Всесилен! Всесилен!»

Будто и впрямь есть у гениальных рукописей незримый оберег, избавляющий их не только от сожжения, но и других напастей, порою самым невероятнейшим образом.

Но сколько ещё вскрывается явленных в жизни и романе фантастических или, по Пушкину, «странных сближений»! К слову, и само имя поэта упомянуто в «Мастере и Маргарите» не единожды, то в возвышенном ключе, а то – в ироническом!

Вспомнить хотя бы сцену в «театре», где «зрителей» силою искусства понуждают быстрее расстаться с валютой: «Итак, кто сдаёт? Нет желающих? В таком случае следующим номером нашей программы – известный драматический талант, артист Куролесов Савва Потапович, специально приглашённый, исполнит отрывок из «Скупого рыцаря» поэта Пушкина.

Обещанный Куролесов не замедлил появиться на сцене и оказался рослым и мясистым бритым мужчиной во фраке и белом галстухе.

Без всяких предисловий он скроил мрачное лицо, сдвинул брови и заговорил ненатуральным голосом, косясь на золотой колокольчик:

– Как молодой повеса ждёт свиданья с какой-нибудь развратницей лукавой…

И Куролесов рассказал о себе много нехорошего. Никанор Иванович слышал, как Куролесов признавался в том, что какая-то несчастная вдова, воя, стояла перед ним на коленях под дождём, но не тронула чёрствого сердца артиста. Никанор Иванович до своего сна совершенно не знал произведений поэта Пушкина, но самого его знал прекрасно и ежедневно по нескольку раз произносил фразы вроде: «А за квартиру Пушкин платить будет?» Или «Лампочку на лестнице, стало быть, Пушкин вывинтил?», «Нефть, стало быть, Пушкин покупать будет?».

Или завистливые раздумья бездарного Рюхина, автора «звучных стихов к первому числу», пред памятником Пушкину на Тверском бульваре: «Какие-то странные мысли хлынули в голову заболевшему поэту. «Вот пример настоящей удачливости… – тут Рюхин встал во весь рост на платформе грузовика и руку поднял, нападая зачем-то на никого не трогающего чугунного человека, – какой бы шаг он ни сделал в жизни, что бы ни случилось с ним, всё шло ему на пользу, всё обращалось к его славе! Но что он сделал? Я не постигаю… Что-нибудь особенное есть в этих словах. «Буря мглою…»? Не понимаю!.. Повезло, повезло! – вдруг ядовито заключил Рюхин и почувствовал, что грузовик под ним шевельнулся, – стрелял, стрелял в него этот белогвардеец Дантес и раздробил бедро и обеспечил бессмертие…»

В ранней же версии романа остались и эти булгаковские строчки: «Рюхин сел и больным голосом спросил малый графинчик… Он пил водку, и чем больше пил, тем становился трезвей и тем больше тёмной злобы на Пушкина и на судьбу рождалось в душе…»

Да, бесспорно, Михаил Афанасьевич боготворил русского гения, остро высмеивая всех его злопыхателей, скрытых и явных. Но знал ли он, когда писал бессмертный свой роман, что в Москве, поблизости от него, живёт внук великого Пушкина?! Быть может… Но вот о чём, по Божьей милости, не дано было ведать ни писателю Булгакову, ни царскому полковнику Пушкину, «чуждых по судьбам»: последним годом в их столь несхожих земных путях станет один – предвоенный сороковой…

Рукопись «История Петра» очутилась в подмосковной Лопасне волею жизненных обстоятельств. Как и все пушкинские автографы, письма и документы, она перешла по наследству к старшему сыну поэта – генералу Пушкину. Когда Александр Александрович перевозил весь фамильный архив в своё имение в Бронницком уезде, то часть его оставил на хранение у Гончаровых, в Лопасне. Позже все сундуки с бумагами генерал забрал, а один каким-то чудом затерялся…

Почти забыто: задолго до появления академического «собрата» в Петербурге лопасненский особняк стал настоящим Пушкинским Домом. А значит – и первым в России! Ведь в нём хранились рукописи и библиотека поэта.

И другая история обретения бесценной пушкинской рукописи связана с Лопасней. Единственный сбережённый дневник Александра Сергеевича! Долгие годы его ревниво хранил в своем кабинете, под замком, лишь изредка показывая родным, старший сын поэта. После смерти старого генерала в 1914‐м семейная реликвия перешла к его сыну Александру Александровичу-младшему. Через два года умер и он, и дневник стал собственностью дочери поэта Марии Гартунг. Мария Александровна перед кончиной – шёл страшный девятнадцатый год – передала его племяннице Анне Пушкиной, а та, в свою очередь, на сохранение – Юлии Пушкиной, жене любимого брата Григория.

Юлия Николаевна оказала пушкинистам огромную услугу, приняв единственно верное, согласованное с мужем решение – доставить дневник поэта в столицу. Летом того же 1919‐го она совершила весьма рискованное по тем временам путешествие – из Лопасни в Москву. Приложив к животу толстенную книгу, зашитую в холст и спрятав её под платьем, она лихо, по примеру баб-мешочниц, вскарабкалась на крышу «товарняка». «Барыня, беременная, а туда же лезешь!» – шикали на неё со всех сторон.

Пушкинский дневник был благополучно доставлен Юлией Пушкиной в Румянцевский музей и передан с рук на руки замечательному библиографу и историку Григорию Георгиевскому. А взамен ей вручена расписка хранителя: «Собственноручный дневник поэта Александра Сергеевича Пушкина принят мною от Юлии Николаевны Пушкиной 20 июня 1919 года для отделения рукописей Румянцевского музея и помещён мною в хранилище рукописей вместе со всеми автографами поэта, пожертвованными музею Александром Александровичем Пушкиным».

На вырученные оранжевые и зелёные банкноты, расчётные знаки с гербом РСФСР и девизом: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!», закуплены крупа и картошка для голодных ребятишек, – Юлии Николаевне приходилось вновь одной заботиться о них.

На Гражданской

Ведь супруг Юлии Григорий Александрович, мобилизованный на Гражданскую, сражался на деникинском фронте… Как красный командир. Под большевистские знамена внук поэта перешёл вполне осознанно, в отличие от младшего брата Николая. И служил старый командир советской республике, как прежде России, – верой и правдой. «Человек чистой совести и исключительной доброты», – отзывался о нём уже новый товарищ, красный комиссар.

Но почему бывший царский полковник принял столь непростое решение? Как могло таковое случиться и что за чувства владели в те дни боевым офицером Григорием Пушкиным? Да, на его глазах рушилась, распадалась в прах старая имперская Россия. Не всё ладно было в её обустройстве, особенно в смутные годы перед крахом, годы Первой мировой: неудачи на фронтах, ненадлежащее обеспечение солдат довольствием, армий же – оружием и боеприпасами. Да и случаи неумелого командования, а то и вовсе – предательства высших военных чинов, имели место во фронтовой жизни.

Но, помимо всех горестных раздумий о судьбах отечества, полковника Пушкина не мог не обуревать страх за будущность пятерых (!) сыновей. Думается, отцовский долг перед ними не позволил ему пойти по призрачному неверному пути. Григорий Пушкин сделал свой выбор, и он, глубоко выстраданный, был столь же честным и прямым, как и вся его прежняя жизнь.

Есть две версии, как царский офицер оказался в рядах красных: по одной – Григорий Пушкин сражался в рядах Белой армии, а затем вдруг по неведомым причинам перешёл на сторону красных. По другой, он сознательно избрал свою стезю, – стал красным командиром. Во всяком случае, известно, что с мая по июнь 1919‐го Григорий Александрович служил в Московском эвакуационном пункте. И в июне же решением комиссии Реввоенсовета по учёту бывших офицеров командирован на передовую. На Южный фронт, где вновь командовал полком.

О тех страницах боевой биографии внука поэта известно до крайности мало. Можно лишь попытаться восстановить его боевой путь по историческим хроникам. Итак, деникинский фронт. Так где же проходила та кровавая линия Гражданской войны, где разгорались те упорные братоубийственные бои? Да почти по всей России, и в самой её сердцевине – центральной части, и в Нижнем Поволжье, на Дону и на Донбассе.

В июле 1919‐го Вооружённые силы Юга России под командованием Деникина двинулись к столице. Целью так называемого Московского похода Деникина была сама Москва, – ведь, захватив её, можно было бы торжествовать и победу над красными. Историки делят деникинский поход на два этапа: первый – наступление на Москву (3 июля – 10 октября): и второй – отражение контрнаступления сил красных частей, бывших в составе Южного фронта (11 октября – 18 ноября).

На Южном фронте сражался с бывшими сотоварищами и командир красного полка Григорий Пушкин. Что ж, на то она и гражданская война: друг против друга, брат против брата…

Известно, – для генерал-лейтенанта Антона Деникина достопамятный тот поход закончился полным крахом. Потрёпанные красными остатки доблестных полков Вооружённых сил Юга России, но не сломленные, яростно огрызаясь, отступили в Крым. Единственную полоску российской земли, свободную от большевиков, и, как тогда казалось, – надёжную цитадель Белого воинства.

И, быть может, эти строки казачьего поэта и подъесаула лейб-гвардии Атаманского полка Николая Туроверова смогли вместить всю боль и горечь сердец его однополчан:

Русская пехота на марше времён Первой мировой. Архивная фотография

Нет, не случайно провидец Михаил Булгаков, обращая взор в недавнее для него прошлое, уверял: «Самый ужасный год в России был 1918‐й. Хуже его был только 1919‐й».

Правда, и год грядущий, двадцатый, оказался не лучше своих предшественников. И не сулил ни примирения, ни передышки. Генерал Деникин, в марте 1920‐го водворивший свою Ставку в Феодосии и пытаясь хоть как-то восстановить боеспособность войск, пребывал в крайне удручённом настроении. Много позже в своих «Очерках русской смуты» с горечью вспоминал то время: «Памфлеты разносили по свету поистине страшное обвинение: как Колчак и Деникин предавали друг друга и Россию…»

Белое воинство покидало Крым, и, как оказалось, навсегда. Однако русские офицеры прощались с Крымом не как с неким стратегическим плацдармом, но – с уголком русской земли, воспетым великим Пушкиным:

Тем «поэтическим слезам» казачьего подъесаула предшествовал пушкинский эпиграф из посвящения «Фонтану Бахчисарайского дворца»:

Прощались с Крымом, прощались с Бахчисараем, прощались с Пушкиным…

Следом – новая опасность для Советов: в апреле 1920‐го на Украину вторглись польские войска Юзефа Пилсудского, – части Красной армии с боями отступали. Положение на фронтах подходило к критической отметке. Вот какие мысли владели в те дни умами многих русских людей: «За последние дни пришлось… читать ежедневно в газетах про быстрое и широкое наступление поляков, которые, по-видимому, желают захватить все земли, входившие в состав Королевства Польского до 1772 года, а может быть, и этим не ограничатся…» Воистину, история любит повторения: то в виде фарса, то – страшной яви!

Уже в мае 1920 года на страницах «Правды» появилось воззвание генерала Брусилова с броским заголовком: «Ко всем бывшим офицерам, где бы они ни находились». Статью с жадностью читали, передавали из рук в руки…

Горячее воззвание славного Брусилова (прежде генерал-адъютанта царской армии, после отречения императора Николая II – Верховного главнокомандующего), знаменитого своим отчаянным натиском в годы Первой мировой, – «Брусиловским прорывом», нашло отклик во многих сердцах его боевых товарищей: «В этот критический исторический момент нашей народной жизни мы, ваши старшие боевые товарищи, обращаемся к вашим чувствам любви и преданности к родине и взываем к вам с настоятельной просьбой забыть все обиды, кто бы и где бы их вам ни нанёс, и добровольно идти с полным самоотвержением и охотой в Красную армию, на фронт или в тыл, куда бы правительство Советской Рабоче-крестьянской России вас ни назначило, и служить там не за страх, а за совесть, дабы своей честной службой, не жалея жизни, отстоять во что бы то ни стало дорогую нам Россию и не допустить её расхищения, ибо в последнем случае она безвозвратно может пропасть, и тогда наши потомки будут нас справедливо проклинать и правильно обвинять за то, что мы из-за эгоистических чувств классовой борьбы не использовали своих боевых знаний и опыта, забыли свой родной русский народ и загубили свою матушку-Россию».

Страстный призыв Брусилова прийти на помощь большевикам во имя спасения России, забыв давнишние обиды, услышан был его боевыми товарищами. Услышан – и бывшим полковником царской армии Григорием Пушкиным.

Снова он в боевом строю, – с присущими ему отвагой и выдержкой отбивает атаки белополяков. Но судьба пощадила его и здесь от увечий и верной смерти, хоть и «поднесла» от щедрот полную чашу фронтовых невзгод.

Генерал Алексей Брусилов известен и своим вторым призывом, – уже к офицерам армии барона Врангеля. Подписали то воззвание, опубликованное в сентябрьском номере «Правды», в том же 1920‐м, первые лица республики: Владимир Ленин, председатель Совнаркома, и Михаил Калинин, председатель ВЦИК. Белому воинству предлагалось перейти на сторону советской власти, причём каждому из них гарантировались амнистия и полнейшая безопасность. Сам-то Алексей Алексеевич свято верил, что вскоре «большевизм пройдёт, как тяжёлая болезнь», а ещё средь близких товарищей повторял как заклинание: «Большевики сгинут, Россия останется!»

Тысячи офицеров, а вместе с ними и рядовые казаки, вняв посулам генерала-героя, не покинули вместе с Врангелем крымские берега. Остались на родине. Но участь их была плачевной: особые отряды красных во главе с Бела Куном и Розалией Землячкой пулемётными очередями уложили наповал сложивших оружие защитников Крыма… Иные же находили свою смерть в водах Чёрного моря с камнем на шее. Подчас члены Крымского ревкома решали «вопрос» и вовсе «кардинально»: на морское дно по их слову пущены целые баржи с белыми офицерами.

Красный террор пламенем полыхал по всему некогда райскому полуострову. Не стихал яростный «револьверный лай» в Симферополе, Ялте, Севастополе, Феодосии. Расстреливали без суда и следствия не только солдат и офицеров Белой гвардии, но и мирных граждан, лишь заподозренных в нелюбви к советской власти.

Точное число жертв неведомо до сих пор: историки говорят о двухстах тысячах жертв и более. От тех кровавых ужасов содрогнулся даже бывалый Дзержинский, назвав тот террор «крупной ошибкой»: «Крым был основным гнездом белогвардейщины. Чтобы разорить это гнездо, мы послали туда товарищей с исключительными полномочиями. Но мы никак не могли думать, что они ТАК используют эти полномочия». Да, «красные палачи» Розалия Землячка и Бела Кун «постарались» особо, вписав кровью свои преступные имена в многострадальную историю Гражданской.

…Самому же Алексею Брусилову, человеку чести, пришлось испытать чудовищные муки совести. «Суди меня Бог и Россия! – восклицал он. – Первый раз в жизни столкнулся с такой изуверской подлостью и хитростью… Если бы я не был глубоко верующим человеком, я смог бы покончить жизнь самоубийством».

Но генерал не застрелился, – а довольно благополучно прожил ещё несколько лет в советской России. Легендарный Брусилов ушёл из жизни в марте 1926‐го, и на страницах той же «Правды» вновь мелькнула его фамилия. Но уже в некрологе. Особо упоминалось, что «в грозную годину наступления белополяков он (Брусилов) возвысил свой голос и обратился к населению с просьбой и горячим призывом помочь Красной Армии отразить врага».

Какие чувства владели Григорием Александровичем тем мартовским днём, когда весть о кончине Брусилова донеслась до него? Ведь полковник Пушкин хорошо знал почившего генерала, человека отчаянной храбрости, по его победам на галицийском фронте. Судил ли он Брусилова, некогда боевого товарища, за предательство, хоть и свершённое им невольно, из благих побуждений? Кто может ныне ответить.

Не совсем мирная жизнь

Всё же Григорий Пушкин, выйдя в отставку по болезни и контузии, вернулся в 1921‐м в родную Лопасню. Дома его поджидала горькая весть – в феврале минувшего года от менингита умер восьмилетний сын Серёжа. За удивительную схожесть с его великим прадедом смуглого и курчавого мальчишку во дворе дразнили «арапчонком».

Революция не обошла стороной и тихую Лопасню. Господский дом стал неким яблоком раздора для местных властей. С одной стороны, Московский губернский совет принял решение о выселении владелиц-сестёр Гончаровых из собственного имения; с другой – президиум Коллегии по делам музеев и охране памятников искусства Народного комиссариата просвещения в октябре 1918‐го постановил: «сделать исключение для помещиков, живущих в означенном музее, как для внуков Пушкина». Так в документе были именованы племянницы поэта.

В особняке выделили три комнаты «с мебелью и художественными предметами» под музей, а Наталия Ивановна Гончарова стала его хранительницей. Но век музея был недолог: охранная грамота не спасла его от печальной участи. Вскоре в особняк по-хозяйски войдёт секретарь волостного исполкома – вместе с понятыми описывать помещичье добро. Наталия Ивановна лишь тихо попросит его выделить для себя и сестёр одну комнату, но и в такой малости ей будет отказано. Три сестры Гончаровы, мечтавшие, как и чеховские героини, о добре и справедливости, достойно и мужественно примут неправедное решение новой власти. Возьмут с собой лишь памятные вещицы и покинут навек родную Лопасню.

В старом доме откроют школу. И Юлия Николаевна будет учить там сельских ребятишек немецкому языку. По сему случаю семейству Пушкиных выделят в барском особняке угол.

Жизнь продолжалась. В семье бывшего полковника Пушкина, на ту пору скромного бухгалтера, подрастали четверо сыновей. И лишь один, самый младший, Григорий носил его родовую фамилию.

Местные власти искоса поглядывали на Григория Александровича, – как-никак, а дворянской, голубой-то кровушки бывший красный командир! Да и крестами царскими награждён. В один из нерадостных дней сорвал Григорий Пушкин со старого полковничьего кителя, что давно уже за ненадобностью пылился в гардеробе, все боевые награды, выслуженные не в штабных кабинетах, а на передовой, с потом и кровью, в атаках с германцами, и – вышел из дома. Подошел к кромке большого лопасненского пруда, что не раз переплывал в детстве, размахнулся и закинул кресты и ордена в самую его середину. Только круги по воде разбежались…

Может, оттого и любил он бродить вдоль кромки большого заросшего пруда, часто сиживал в задумчивости на его берегу под сенью старых ветвистых ив, выстругивая очередной мундштук. Любимое занятие отвлекало от горестных дум и печальных воспоминаний.

Сын Григорий Григорьевич рассказывал: «Отец был трудолюбив, скромен, немногословен. Много читал. Когда мы жили в Лопасне, отец очень любил прогулки по аллеям парка. Сидит, бывало, на пеньке и возится со своими «пушкинскими» мундштуками – он делал их из жасмина и орехового дерева. Сам прожигал их, сам и шлифовал – для этого и стёклышки специальные всегда с собой носил. И были те коротенькие мундштуки отца необыкновенно красивы».

Ну а вскоре и с милой Лопасней пришлось распрощаться: Пушкиным «предложили» покинуть бывший барский дом и перебраться в село Новый Быт. Недолгая история села теснейшим образом переплетена с многовековой историей монастыря Вознесенская Давидова Пустынь. Ещё в стародавние годы царь Иван Грозный жаловал святой обители грамоту на владение окрестными деревнями и землями.

При советской власти монастырь закрыли (часть братии разогнали, других же репрессировали), с церковных куполов снесли кресты… А на осквернённом святом месте возник совхоз «Давыдова Пустынь». Следуя веяниям времени, его вскоре переименовали в «Новый Быт», а в марте 1930‐го – открыли техникум молочного животноводства. В рядах будущих зоотехников числился и шестнадцатилетний Гриша Пушкин, правнук поэта. Жил в селе, именованном «Новый Быт», вместе с родителями, однако в семье Пушкиных придерживались старых привычных традиций и семейных ценностей.

Григорий Александрович особо чтил память великого деда. И не только в юбилейные даты. Всегда. Так было принято в семье. И то было естественным живым чувством для всех внуков поэта, а позднее – для правнуков.

…Из своей негласной ссылки Григорий Александрович частенько отправлялся в Москву. Любопытно свидетельство очевидца: «На различных заседаниях или спектаклях, посвящённых Пушкину, можно было видеть этого невысокого роста мужчину, в гимнастёрке и сапогах, иногда с женой… и сыном-мальчиком Григорием. Помню, что в день 125‐летия со дня рождения Пушкина на торжественном спектакле в Большом театре, на котором я был, вся эта семья занимала ложу бенуара».

Через три года после юбилейных торжеств, Юлия Пушкина решилась обратиться за помощью в Российскую Академию наук, – ведь жизнь для её семейства становилась всё труднее. Прошение спустилось по инстанциям, и вот уже академиков извещали: «Вследствие Вашей просьбы оказать поддержку потомкам А.С. Пушкина… Г.А. Пушкин, его жена и сын Григорий помещены бесплатно, сроком на месяц, в подмосковный санаторий «Сосновый бор»».

Что ж тут сказать… Месяц достойной жизни – много то или достаточно?! Лечение в санатории было жизненно необходимым для Григория Александровича, – ведь сильные головные боли, следствие давнего ранения, не прекращались. Да и денег на походы к врачам не было. Правда, чиновники обещали похлопотать о персональной пенсии для внука поэта.

Тем более удивителен поступок Григория Александровича, свершённый им в те нелёгкие для него годы! В 1928‐м он передал в Пушкинский Дом фамильную реликвию – золотое колечко Наталии Пушкиной, с выгравированной на внутренней его части датой: «A.P. 6 April. 1832». Бирюзовое то колечко Пушкин подарил своей Наташе в память апрельского дня – годовщины их помолвки.

Григорий Григорьевич Пушкин, правнук поэта, в своём кабинете. В правом углу – каминные часы венчает модель царскосельского памятника Пушкину. Фотография автора. 1993 г.

Многие кольца, связанные с именем поэта, таинственным образом исчезли. Изо всех колец и перстней, что красовались некогда на аристократических пальцах поэта с длинными, ухоженными ногтями, остались два: перстень с изумрудом и кольцо с резным сердоликом, – ныне поистине драгоценное достояние Всероссийского музея поэта.

У памятника Пушкину в день памяти поэта. Москва. В первом ряду слева направо: Андрей Андреевич Черкашин, пушкинист-генеалог, Григорий Григорьевич Пушкин и автор книги. Фотография. 1986 г.

Как-то Александр Александрович Пушкин упомянул в беседе с художником Константином Коровиным, что не снимает с руки отцовское кольцо. Но что за кольцо носил старый генерал-гусар и где оно ныне, – никто не ответит. Пропавшие пушкинские перстни обратились во времени легендами и стихами.

А вот бирюзовое колечко прекрасной Натали счастливо сохранилось в семье её внука. Григорий Александрович подарил его Пушкинскому Дому, где кольцо и пребывало долгие годы перед тем, как вновь очутиться в петербургской квартире поэта на набережной Мойки.

Не каждому дано свершить подобный поступок. И как должны быть благодарны Григорию Пушкину не одни лишь музейщики за его бесценные дары! И не только за бирюзовое колечко Натали, но и за спасённые пушкинские рукописи. Вспомнить и найденные внуком поэта в Лопасне, в старом особняке, неизвестные прежде письма друзей к Пушкину (около шестидесяти посланий!), семейные бумаги. Воистину, в тех дарах внука зримо воплотилась «благороднейшая надежда» самого Пушкина! Казавшаяся ранее призрачной…

В 1933‐м всё семейство Григория Александровича перебралось в столицу, где по решению Моссовета и просьбе Союза писателей, внуку поэта выделили квартиру, – страна готовилась к печальному юбилею – столетию со дня гибели Пушкина. По случаю грядущих торжеств власти наконец-таки вспомнили и о здравствующих внуках поэта. Переезд в новую пятикомнатную (!) квартиру в доме на Рождественке, старом московском районе, стал счастливым событием для всего пушкинского семейства. Да и власти, наконец-таки, сочли возможным повысить пенсию бывшему фронтовику Григорию Пушкину.

Так уж необычно сложилась жизнь боевого офицера: в буквальном смысле ему пришлось сменить шпагу на перо: царский полковник и красный командир Григорий Пушкин отныне именовался научным сотрудником рукописного отдела Ленинки!

И вновь слово его сыну Григорию Григорьевичу: «У отца был чудесный почерк. И творчество своего деда, его жизненный путь он знал хорошо. Это пригодилось ему, когда он сотрудничал в отделе, где хранились рукописи Пушкина и изучалось его поэтическое наследие…»

В 1937‐м, в год столетия со дня смерти поэта, Григорий Александрович побывал в Святогорском монастыре, на могиле деда, и в доме-музее в Михайловском. Те дни, проведённые в заповедном краю, он вспоминал с волнением и затаённой грустью. В том же памятном году на страницах «Правды» появился совместный снимок потомков поэта: на первом ряду сидят старейшины рода – брат и сёстры – Григорий и Анна Пушкины, Мария Быкова в окружении своих детей, племянников, внуков.

…Мне посчастливилось побывать с Григорием Григорьевичем в лопасненской усадьбе, слушать его удивительные рассказы о сёстрах Гончаровых, её добрых владелицах, о своём детстве, судьбе отца, об удивительных историях, приключившихся в стенах отчего дома. И о том, что здесь, в Лопасне, бывала красавица Наталия Николаевна, его прабабушка, и прогуливалась по тем же старым аллеям, памятным ему ещё с детских пор. Уже намечались благие перемены: особняк освободили ото всех временных жильцов, и началась его реставрация.

Судьба будет милостива к последнему правнуку поэта – так и не доведётся ему узнать о пожаре, оставившем страшное пепелище на месте родного дома. Вскоре после его кончины по какому-то роковому стечению обстоятельств сгорела родовая усадьба. Словно вознеслась к небесам, к душам тех, кто был в ней прежде так счастлив и так страдал.

Вопреки всем несчастьям старинный особняк вновь восстановлен! И, наконец-то, обрел почётный музейный статус. Что ж, родовая усадьба Васильчиковых – Гончаровых – Пушкиных выстрадала это право.

…В тридцатые в Москву из Лопасни переехал в отцовский дом и сын Александр. Но не один, а вместе с молодой женой Верой и годовалым сынишкой Сашей. Александр Катыбаев-младший родился в Лопасне, а его крёстным отцом стал дедушка Григорий Александрович Пушкин. В столице семейная жизнь у Александра-старшего почему-то не заладилась – с женой он развёлся, и та уехала к родным, в Лопасню. А вскоре покинул Москву и Александр Катыбаев, – под щемяще-бравурные звуки «Прощания славянки», в солдатской теплушке воинского эшелона, уходившего на запад.

Григорию Пушкину не пришлось провожать на фронт сыновей Александра и Григория, не довелось встречать третью в своей жизни войну – Великую Отечественную. Старый воин умер за год до её начала – в сентябре сорокового. Но в Европе уже вовсю грохотала Вторая мировая, и совсем немного оставалось до того июньского дня, когда полчища гитлеровцев хлынут на русскую землю, землю его предков. Но о том уже не дано было знать бывшему полковнику Пушкину.

Правнук

Как всё же мудра, изобретательна и предусмотрительна природа! Сколь много в её арсенале всевозможных ухищрений, и как щедра она на всякого рода сюрпризы! Когда, казалось бы, нет никакой надежды…

В октябре 1997‐го ушёл из жизни Григорий Григорьевич Пушкин, последний правнук поэта. И вместе с ним, в тот же день и час, кажется, оборвалась в России ветвь прямого родства с поэтом.

Генеалогия – весьма строгая учёная дама. Её законы незыблемы – родовая фамилия передается лишь по мужской линии. Прямых потомков поэта, законных носителей пушкинской фамилии, в нашем отечестве более не осталось. Только в Бельгийском королевстве живёт праправнук поэта Александр Александрович Пушкин. И тоже, увы, последний – наследников у него нет.

Природа, как известно, не терпит пустоты, – и новоявленные лже-Пушкины (ах, как магически звучит в России это имя!) щедро раздают интервью журналистам, собирают конференции. А настоящий потомок поэта до недавнего времени тихо и несуетно жил в подмосковном Чехове, бывшей Лопасне, неподалеку от родовых дедовских могил…

Каюсь, мне довелось однажды спорить с Григорием Григорьевичем. Как-то раз, перелистывая семейный альбом, он показал мне старую фотографию, где четверо мальчиков в матросках усажены были «лесенкой», по возрасту, и пояснил: «Вот двое старших, это мои братья по матери, как говорят – единоутробные, а двое маленьких – это родные, Пушкины». Я имела смелость (назовём это так!) с ним не согласиться и с горячностью пыталась доказать, что на старом снимке лишь один маленький Пушкин, это – Сергей. И приводила свои, как мне казалось тогда, убедительнейшие доводы, ссылаясь на множество публикаций о потомках поэта.

«Мало ли, что там пишут, – резонно ответствовал Григорий Григорьевич. – Я-то точно знаю, что Сашка – наш, Пушкин, а вовсе не Катыбаев!»

Григорий Григорьевич по своей природе был неразговорчив. И особенно – с людьми малознакомыми. Предстояло пройти особого рода испытания, чтобы, заслужив доверие, получить заветный «пропуск» в мир его воспоминаний. А мне хотелось, и как можно скорее, расспросить правнука поэта о детстве, родителях, и особенно об их необычной романтической истории любви.

Григорий Григорьевич никакого романтизма в отношениях отца и матери не видел.

– Ну да, отец любил мать, а она вышла за его полкового товарища Катыбаева. Однолюб был, – она рожала, а отец ждал, – говорил он, посмеиваясь. – Правда, ждать пришлось не очень долго. Катыбаев оказался ну очень весёлым человеком, в карты и на бегах проиграл все приданое жены. И мать с ним разошлась.

Григорий Григорьевич рассказывает об отце, внуке поэта. Фотография автора. 1996 г.

– И всё-таки, – продолжала настаивать я, – взять женщину с тремя чужими детьми – это более чем поступок! Как же надо было любить её, да и кто сейчас способен на такое!

– То, что отец благоговел перед матерью, с этим я не спорю. Но взял то он её с двумя пасынками…

– Как же так, – горячилась я, – везде, во всех книгах о потомках поэта написано – с тремя: Фёдором, Николаем и Александром Катыбаевыми!

– Мало ли что написано, – невозмутимо отвечал Григорий Григорьевич, – двое Катыбаевых, это верно, – у них и лица вытянутые, худые, а Сашка был наш, Пушкин. В пушкинскую породу. Вот посмотри на снимок, где четверо моих братьев рядком сидят в одинаковых «матросках». Александр более всех лицом на отца походил. Да и когда возмужал – и ростом, и статью – весь в него вышел. Такой же крепкий, коренастый. Но отец не делал различий, кто из нас пятерых Катыбаев, а кто Пушкин. Всех как родных сыновей воспитывал.

Задумался, помолчал. И вновь, словно точку в разговоре поставил, упрямо повторил: «Сашка был наш, пушкинской крови».

Давний тот разговор не забылся, остался в памяти. Да и, честно говоря, не предала я ему тогда столь большого значения. И лишь спустя годы смогла увериться в правоте тех слов. Эх, расспросить бы мне его подробнее… Да некого. Вот уж почти тридцать лет как нет Григория Григорьевича на свете. Так и не исполнилась его давнишняя мечта – встретить двухсотлетний юбилей прадеда. Он умер осенью, любимой пушкинской порой, в преддверии заветного дня Лицея…

Братья Катыбаевы и Пушкины: Фёдор, Николай, Александр, Сергей. Фотография. 1910‐е гг.

И не его ли, будущего своего правнука, пытался представить лицеист Александр Пушкин? В шестнадцать-то лет!

Так сложилось, что в день кончины правнука поэта я приезжала на улицу Маршала Тухачевского, в дом, где прожил Григорий Григорьевич последние годы (ныне на бульваре, рядом с домом установлен мемориальный знак – бронзовый профиль поэта). И вместе со Светланой Александровной, его приёмной дочерью, вспоминаем былые дни…

И вот однажды, припомнив давний тот разговор, не удержалась, спросила Светлану, слышала ли она что-либо об Александре Катыбаеве?

– То, что он Пушкин? Слышала, и не раз. Но не от бабы Юли. Та никому ничего не рассказывала, и тайну свою унесла в могилу. Да и в семье о том не принято было говорить. А сам Саша погиб на Отечественной, в августе 1943‐го под Харьковом.

Что ж, молчание Юлии Николаевны вполне объяснимо. Вряд ли она желала афишировать рождение своего ребёнка вне брачных уз. Как бы пострадала её безупречная репутация в обществе и семье! Да и можно ли было допустить подобное для дворянки, воспитанницы Екатерининского женского института?! К слову сказать, попечителем московского института был не кто иной, как генерал Александр Александрович Пушкин, в будущем – свёкор Юлии.

Неизвестные стихи Григория Пушкина в защиту великого прадеда. Автограф правнука поэта. 1984 г. Публикуется впервые

Будто вовсе и не к Маргарите, героине булгаковского романа, а к самой Юлии Пушкиной обращены те строки: «Ах, королева, – игриво трещал Коровьев, – вопросы крови – самые сложные вопросы в мире! И если бы расспросить некоторых прабабушек и в особенности тех из них, что пользовались репутацией смиренниц, удивительнейшие тайны открылись бы, уважаемая Маргарита Николаевна».

Тайну «вопросов крови» удалось тогда скрыть. Однако, как сказано в Евангелии, нет ничего тайного, что не стало бы явным. И герой-фронтовик должен по праву носить свою лучезарную фамилию Пушкин.

А вот его младший брат Григорий, прошагавший по фронтовым дорогам, вышел из войны победителем. Но память павшего в бою брата Саши чтил особо…

Уже в мирные дни ему довелось немало поездить по городам и весям вместе с фронтовым другом, пушкинистом-генеалогом Андреем Черкашиным. Обычно к старости гаснут желания, блекнут страсти. А тут – только за последние годы жизни – тысячи километров по стране: Минск, Псков, Севастополь, Петербург, Могилев, Ульяновск. Аудитории самые разные: от продуваемых всеми ветрами корабельных палуб до больничных палат, от «красных уголков» исправительных колоний до респектабельных университетских кафедр.

Каждый год, в февральский день, Григорий Григорьевич с близкими друзьями спешил на Страстной бульвар, к памятнику Пушкину, возложить к заснеженному подножию живые гвоздики. А после, не изменяя традиции, радушно приглашал всех к себе домой помянуть прадеда. Помню, как подивилась, увидев перед портретом Пушкина хрустальную рюмку с водкой, накрытою ломтём ржаного хлеба. Возможно ли такое?! И поняла, что да! Имел Григорий Григорьевич полное право на подобную вольность – ведь так, по-русски, чтят память близких людей. Да и самому Пушкину мечталось не быть забытым далёкими потомками.

…Недавно, среди множества подаренных отцу книг, попалась на глаза одна с необычным автографом. Под рисунком, где некий художник, склонный к модернизму, изобразил юного Александра Пушкина в весьма неприглядном виде, – заросшего лохматой шевелюрой, с растрёпанными бакенбардами (это у лицеиста-то!), размашисто шли строчки:

Могилка младенца Петра Пушкина, внука поэта, в белорусском Новогрудке. Фотография автора. 2014 г.

И подпись: «Григорий Пушкин, правнук А.С. Пушкина. 1984 год».

Пусть и столь своеобразным способом, но вступился Григорий Григорьевич за честь прадеда. Да, необычно, но ведь донёс свой гневный протест до нас, сегодняшних читателей и поклонников Пушкина! И, быть может, эта отповедь художнику (не станем его называть), да ещё в лаконичном двустишии, встречена была бы Александром Сергеевичем с восторгом! Хоть Пушкин и давал наказ потомкам никогда не писать стихов, но здесь-то случай исключительный.

Храм во имя Георгия Победоносца в селе Гейсишкес близ Вильнюса. Предположительно в нём крестили внуков поэта: Надежду, Веру и Сергея

13‐й Гусарский Нарвский полк во главе с бывшим командиром Александром Александровичем Пушкиным. Фотография. 1909–1910 гг.

Ведь это за него, за честь светлого пушкинского имени, вступился в незнаемом им веке неведомый правнук. Тот, в кого он верил.