Дар напрасный, дар случайный,

Жизнь, зачем ты мне дана?

«Яблоко раздора»

Анна Дубельт родилась, когда разлад меж её родителями, Наталией Александровой и Михаилом Леонтьевичем, близился к своему апогею. Вряд ли рождение младшей дочери встречено было в семье с восторгом. Случайность то или нет, но до недавнего времени был неизвестен ни день, ни месяц, когда девочка появилась на свет. Благодаря дотошным исследователям удалось установить день рождения Анны Дубельт – 6 сентября 1861 года.

Детство её счастливым назвать трудно – маленькой Ане предстояло стать «яблоком раздора» в непримиримой то ли борьбе, то ли вражде её родителей. Ну а итогом для бедного «яблочка» стало сиротство, тем более печального, что и маменька, и папенька оставленной ими дочери благополучно здравствовали.

С самого начала судьба маленькой Ани словно поставлена кем-то на кон. После того как её маменька Наталия Дубельт, покинув дом постылого супруга, отправилась в тогдашнюю Австрийскую империю к тётушке Александре Николаевне, баронессе Фризенгоф, взяв дочь Ташу и сына Леонтия. О тех днях повествует в мемуарах Александра Ланская (Арапова): «Успешное лечение в Вильдбаде (Бад-Вильдбад, курорт в Королевстве Вюртемберг Германской империи. – Л.Ч.), осень в Женеве и первая зима в Ницце оказали на здоровье матери самое благоприятное влияние. Силы восстановились, кашель почти исчез… Отец со спокойным сердцем мог вернуться на службу в Россию, оставив нас на лето в Венгрии, у тётушки Фризенгоф… Но за период этой разлуки случилось обстоятельство, сведшее на нет с таким трудом достигнутый результат. Дурные отношения между моей сестрой и её мужем достигли кульминационного пункта; они окончательно разошлись и, заручившись его согласием на развод, она с двумя старшими детьми приехала приютиться к матери».

Графиня Наталия фон Меренберг. Фотография. Начало 1870‐х гг.

Более всех за будущность маленьких внуков тревожилась Наталия Николаевна. «Религиозные понятия последней страдали от этого решения, но, считая себя виноватой перед дочерью, она не пыталась даже отговорить её. Летние месяцы прошли в постоянных передрягах и нескончаемых волнениях. Дубельт, подавший первый эту мысль жене, вскоре передумал, отказался от данного слова, сам приехал в Венгрию, сперва с повинной, а когда она оказалась безуспешной, то он дал полную волю своему необузданному, бешеному характеру. <…> Под напором неотвязчивых мыслей, она (Наталия Николаевна) снова стала таять как свеча, и отец, вернувшийся к нам осенью, с понятной тревогой должен был признать происшедшую перемену. Забрав с собой сестру и её детей, мы направились в Ниццу на прежнюю виллу, оставленную за нами с весны». Так о семейной драме Дубельтов и её печальных последствиях повествует мемуаристка.

Обстоятельства со временем лишь резко обострились. Не иначе как шантажом и можно назвать деяние молодого отца. Все благие попытки Александры Николаевны примирить молодых супругов успехом не увенчались. Характерно её письмо из Бродзян брату Ивану: «Вчера Таша Дубельт покинула нас… Её малютка (Анна) приехала тремя неделями раньше, пока мать путешествовала по Швейцарии. Планы Натали меняются каждый день, так что в будущем нет ничего твёрдого… Вчера она получила письмо из Петербурга, в котором её извещают, что её муж отплывает в Америку и соглашается оставить малютку (которую он всегда таскал с собой за границу) только кн. Суворовой, сестре его невестки Дубельт, если Натали даст письменное обязательство не забирать у него ребёнка».

Ранее, благодаря милостивому согласию Александра II, младшая дочь поэта стала обладательницей редкостного по тем временам «Вида на отдельное от мужа жительство». Документ, выданный «жене генерал-майора Наталье Александровне Дубельт» в Санкт-Петербурге, в мае 1864 года, удостоверял, что «дозволяется г-же Дубельт с детьми её – сыном Леонтием, родившимся 5 октября 1855 года, и дочерью Натальею, родившеюся 23 августа 1854 года, проживать во всех городах Российской Империи отдельно от мужа…»

О младшей Анне (домашние её звали Ниной) в сей важной бумаге нет ни слова, и всё потому, что девочка, по обоюдному согласию родителей, оставалась с отцом. Однако с детьми в Российской империи проживать Наталия Александровна вовсе не собиралась, – все её помыслы устремлены к немецкому Висбадену, к возлюбленному принцу Николаусу. Что же до старших, Наташи и Леонтии, – о них позаботится отчим, добрейший Пётр Петрович Ланской.

«У нас две недели гостила Таша Дубельт со своей младшей дочерью, – весной 1866‐го сообщал барон Густав фон Фризенгоф, – сегодня она уезжает, чтобы вернуться в Висбаден. Она не падает духом, молода, прекрасна, оживленна, как всегда. Однако её положение далеко не розовое»

Вал событий, и весьма щекотливых для покинутого супруга, продолжал нарастать. То, что случилось летом того же года, Михаил Леонтьевич подробно изложил в письме шефу жандармов графу Шувалову: «Милостивый государь граф Пётр Андреевич. Убедительно прошу Ваше Сиятельство неотлагательно обратить милостивое и законное внимание на следующее несчастие, вновь меня постигшее.

Жена моя, Наталья Александровна, узнав, что я на некоторое время лишён свободы действий, приехала из Висбадена в Париж, похитила меньшую дочь мою Анну и увезла её с собою. Для подобного насилия она не имела ни повода, ни права, ибо на основании Высочайшего повеления, состоявшегося в мае 1864 года, мои двое старших детей оставлены при ней с отнятием у меня моих прав на них. Меньшая же дочь моя Анна оставлена при мне. <…> Не имея более средств содержать её, я передал её княгине Елизавете Ивановне Суворовой, которая из расположения ко мне и при склонности к добру брала её на своё попечение <…> Наконец, во время моего тягостного положения в Париже и до отъезда моей девочки я поместил её вместе с её няней в русском весьма почтенном семействе <…> Прибыв в Париж, Наталья Александровна обратилась за содействием к нашему послу, который конечно отказал ей в этом, объяснив, что отнимать у меня дочь она права не имеет. Подкупив или уговорив няню, Наталья Александровна влетела в дом, где жила Нина, и во время отсутствия хозяйки, предъявив горничным какую-то бумагу с печатью, по-русски написанную, объявила им, что это разрешение посла волей или неволей отнять дочь. После значительного шума она увезла её с собой. Узнав о случившемся, я тотчас же обратился к префекту полиции, с просьбою разыскать моего ребёнка и возвратить его мне. Если же жена моя из Парижа уже уехала, то телеграфировать, дабы на границе задержали её. На другой день префект уведомил меня словесно, что Наталья Александровна с дочерью уехала в Висбаден, имея на то разрешение русского посла. <…>

Наталья и Анна Дубельт (первые слева вверху) с сёстрами Софией, Александрой и братом Георгом. Справа – принц Николай Нассауский. Висбаден. Фотография. Конец 1870‐х гг.

Ваше Сиятельство, по непредвиденному стечению несчастных обстоятельств меня последовательно лишили жены, семейства, службы и состояния. У меня в утешение всего осталась маленькая дочь Анна, которую я люблю искренно и которую Бог благословил меня пристроить благополучнейшим образом у Елизаветы Ивановны. Неужели преступный, самоуправный и насильственный поступок Натальи Александровны останется делом совершившимся. Преследовать или наказывать её…, я конечно не желаю. Но Бога ради, исходатайствуйте неотлагательное повеление, дабы у жены моей взяли обратно похищенную ею дочь мою Анну и возвратили её мне, Я же немедленно передам её моей благодетельнице княгине Елизавете Ивановне…»

Императорский Александровский лицей, где учились сыновья Анны Михайловны. Старая почтовая открытка

Письмо Дубельта возымело действие: он получил ответ, что «со стороны Его Сиятельства графа Петра Андреевича» препятствий не предвидится, и вскоре маленькую Аню вернули из Висбадена в Петербург. Всё же надо отдать должное сметливости молодой матери, пытавшейся любыми способами воротить себе пятилетнюю дочь.

Об отрочестве и юности Анны сведения скудны. Воспитывалась она у дальней родственницы отца, той самой упомянутой им в письме «благодетельницы княгини» Суворовой. Известно также, что отец Михаил Леонтьевич хлопотал об устройстве дочери в Институт благородных девиц. Знавшая Анну Дубельт кузина уверяла, что та была умна и «в молодости писала хорошие стихи».

Однажды, в конце 1870‐х, ей довелось вместе со старшей Ташей погостить у маменьки в немецком Висбадене, познакомиться с отчимом принцем Нассауским, сёстрами и братом.

Удары судьбы

Жизнь внучки поэта покрыта неким таинственным флёром, – всё в ней неясно, зыбко, туманно. Двадцатилетняя барышня Дубельт в 1890 году (опять-таки год не точен!) вышла замуж, став госпожой Кондыревой. И о супруге Анны известий немного: Александр Кондырев – выпускник Императорского Александровского лицея 1880 года. Имел чин титулярного советника и служил в Министерстве внутренних дел. Видимо, не очень успешно, – карьерных высот не достиг. Может, оттого и пристрастился Александр Павлович к тяжкой привычке – топить все беды и напасти в рюмке с водкой. Посему получил болезнь, именуемую алкоголизмом, от коей и скончался сорока пяти лет от роду.

Бедная Анна осталась вдовой с малолетними детьми на руках: сыновьями Павлом и Александром – восьми и двух лет, и шестилетней дочерью Наташей. Календарь исправно отсчитывал февральские дни 1900 года, – на пороге был век двадцатый, суливший немало горестей семейству Кондыревых.

Анна Михайловна не опускала рук, боролась со всеми невзгодами, и прежде всего, – с бедностью: с благодарностью принимая любую помощь, вместе с детьми, подчас неделями, гостила в гостеприимном доме кузена Петра Арапова в Гатчине. А в апреле злосчастного для неё 1900‐го обратилась с письмом к Николаю II, поведав Государю о бедствиях, свалившихся на её семью. Похоже, ею владели те же чувства, что и молодым бароном Альбером из «Скупого рыцаря», обратившимся к герцогу с жалобой на скрягу-отца:

Но вот какова была августейшая резолюция на прошение внучки поэта? Неведомо. Бедная вдова стучалась и в Постоянную комиссию для пособий нуждающимся учёным, литераторам и публицистам при Императорской Академии наук. Трижды Анне Кондыревой назначались пособия на детей: в мае 1899 года, по случаю столетнего юбилея Пушкина, – 600 рублей, в апреле 1900 года – 120 рублей, в январе 1905 года – 50 рублей.

Так, в своём прошении она писала: «Мой сын Павел Кондырев принят на казённый счёт в Александровский лицей, на что он имеет право, как родной правнук А.С. Пушкина, но мне необходимо подготовить его к вступительному экзамену, а у меня до того ограниченные средства, что взять ему репетитора… для меня крайне затруднительно. Оттого я и решилась беспокоить Вас покорнейшей просьбой исходатайствовать мне единовременное пособие на воспитание сына до мая месяца».

Екатерининский канал в Петербурге, свидетель последних дней жизни Наталии Пушкиной-Ланской и её внучки Анны. Архивная фотография

Пособие, в размере пятидесяти рублей, было дано, но вот остальные просьбы Анны Михайловны отклонялись с неизменной припиской: «За недостатком средств». И всё-таки оба её сына числились воспитанниками славного Александровского лицея. В Государственном историческом архиве Петербурга хранится выписка за 1910 год на Павла Кондырева, воспитанника лицея «на стипендию А.С. Пушкина», заключавшая, что стипендиат «окончит курс наук… весною 1913 года». Павел Кондырев в юные годы замечен был в склонности к литературному творчеству, делал переводы французских и английских поэтов и критиков, писал статьи для «Лицейского журнала».

Пожалуй, это всё, что известно о нём. Заключительная строка биографии двадцатисемилетнего правнука поэта: Павел Кондырев пропал без вести в Петрограде, в тревожном и голодном 1919‐м.

Дочь Наталья покинула земной мир ещё раньше: в июле 1903 года, оставшись навек маленькой девятилетней девочкой.

Но Анну Михайловну, в довершение ко всем бедам, поджидала ещё одна горестная утрата. Несчастье стряслось с сыном Александром. Ранее, в 1910‐м, она, озаботившись будущностью Саши, посчитала за нужное вновь обратиться в дирекцию лицея с просьбой принять в число воспитанников младшего сына «на бесплатное содержание». Лицейские сановники переадресовали ту просьбу вдовы Николаю II, «принимая во внимание стеснённое материальное положение его матери и имея в виду, что Александр Кондырев является прямым потомком поэта… единогласно постановил всеподданнейше испросить… Вашего Императорского Величества соизволения на принятие, в виде отступления от общего правила, правнука великого лицеиста на бесплатное содержание в Императорский Александровский лицей».

Высочайшее соизволение было дано. Но минет пять лет, и попечитель лицея, господин Ермолаев, возьмётся за перо, чтобы подробнейшим образом описать причины трагедии, разыгравшейся в лицейских стенах: «12 сего апреля (1915 года) около 7 часов утра воспитанник 5 класса Императорского Александровского лицея Александр Кондырев, 17 лет, выбросился из форточки пятого этажа и убился насмерть. Воспитанник Кондырев, правнук А.С. Пушкина, занимал стипендию великого поэта. <…> Постановлением преподавательского совещания от 11 апреля и конференции Лицея от того же числа воспитанник Кондырев был назначен к оставлению на второй год в классе (он уже оставался на второй год в старшем приготовительном классе), вследствие неуспешности. На совещании преподавателей не раз возникал вопрос об удалении Кондырева из Лицея вследствие того, что он отличался необузданным характером и не поддавался воспитательному воздействию; вопрос этот возбуждался и вчера, но ему оказали снисхождение.

Известие об оставлении на второй год он спокойно принял от своего курсового воспитателя и не внушил наблюдавшим за ним товарищам и дежурному воспитателю опасений относительно своих намерений. В седьмом часу утра он встал, заявил служителю, что будет заниматься, и выбросился из форточки уборной. Смерть последовала весьма быстро, вследствие раздробления теменных костей и основания черепа…»

Семнадцать – возраст необдуманных и подчас чрезмерно жёстких поступков. Почему юноша сделал свой шаг в бездну? Верно, виной тому бедность и неустроенность всей молодой его жизни, вечные нужда и унижения, – вот и пришла в юную голову мысль: разом покончить со всеми несчастьями. Психоаналитики усмотрят в том самоубийстве, бесспорно, и наследственность: «необузданный характер» с лихвой выказывался и в родном деде лицеиста Михаиле Дубельте, в его дядюшке Леонтии, да, верно, и в отце Александре Павловиче.

Вот уж, доподлинно, под несчастливою звездой родился юный Александр…

Ну а в девятнадцатом, фатальном для семьи году, Анна Михайловна осталась совсем одна. Доживала последние дни в приюте для престарелых, изредка захаживая отобедать к родным Араповым, в их дом на Старо-Невском проспекте, – так петербуржцы издавна именовали ту часть Невского, что шла к Александро-Невской лавре. В Петрограде же летом 1919 года и скончалась.

Юная графиня Софи фон Меренберг. Фотография. Середина 1880‐х гг.

«Целую ручки»

Но в безрадостной жизни Анны Кондыревой осталось одно деяние, за которое уж точно был бы благодарен ей великий дед. Она принесла в дар Пушкинскому музею Александровского лицея письмо поэта, адресованное милой Натали из Болдина чудотворной осенью 1830‐го. Некогда это послание подарила Анне её маменька, на ту пору – графиня Наталия Меренберг. Письмо замечательно тем, что оно единственное из писем Александра Сергеевича к невесте, писанное им по-русски. Он в нижегородском Болдино, словно на острове, окружённом холерными карантинами, тревожится за жизнь Натали, оставшейся в заражённой Москве.

Вот оно, это письмо, бесценный дар Анны Михайловны:

«Милостивая государыня Наталья Николаевна, я по-французски браниться не умею, так позвольте мне говорить вам по-русски, а вы, мой ангел, отвечайте мне хоть по-чухонски, да только отвечайте. Письмо ваше от 1‐го октября получил я 26‐го. Оно огорчило меня по многим причинам: во-первых, потому, что оно шло ровно 25 дней; 2) что вы первого октября были ещё в Москве, давно уже зачумленной; 3) что вы не получили моих писем; 4) что письмо ваше короче было визитной карточки; 5) что вы на меня, видно, сердитесь, между тем как я пренесчастное животное уж без того. Где вы? что вы? я писал в Москву, мне не отвечают. Брат мне не пишет, полагая, что его письма, по обыкновению, для меня неинтересны. В чумное время дело другое; рад письму проколотому; знаешь, что по крайней мере жив, и то хорошо. Если вы в Калуге, я приеду к вам через Пензу; если вы в Москве, то есть в московской деревне, то приеду к вам через Вятку, Архангельск и Петербург. Ей-богу не шучу – но напишите мне, где вы, а письмо адресуйте в Лукояновский уезд в село Абрамово, для пересылки в Болдино. Скорей дойдёт. Простите. Целую ручки у матушки; кланяюсь в пояс сестрицам».

Сколь много любовной энергетики, заботы и нежности в этих обращённых к невесте строчках!

«…Чтоб не пропала ни строка пера моего для тебя и для потомства», – некогда, то ли шутя, то ли всерьёз наставлял Александр Сергеевич молодую жену. Завет сей – сохранить все его рукописи – надлежало исполнить уже внукам поэтической четы. И хотя Анна сберегла лишь одно послание великого деда, передав его в музей Императорского Александровского лицея, но зато какое письмо!

И по сей день незримо витает над старым бумажным листом, хранящим бег пера Пушкина, образ его несчастной внучки.