Прощай, свободная стихия!
В последний раз передо мной
Ты катишь волны голубые…
В пушкинском музее в Маркучае, что в пригороде Вильнюса, мне попался в руки один альбом. Альбом был старинный, пухлый от множества старых добротных снимков, сбережённых некогда его владелицей, хозяйкой усадьбы Варварой Пушкиной, в девичестве Мельниковой. Среди множества фотографий, запечатлевших жизнь в усадьбе Маркучай, её гостей, самой Варвары Алексеевны и супруга Григория Александровича Пушкина, младшего сына поэта, вдруг открылась одна, – прежде никогда не виденная. Удивительный снимок, словно бросавший вызов всем добропорядочным персонажам, соседствующим с ним в семейном альбоме.
Молодой человек, обнажённый по пояс, сплошь покрыт живописной татуировкой: на груди – романтический бриг с надутыми ветром парусами, наколки и на руках: на правой – орёл (видны лишь его хищные когти) и два орнаментальных браслета; на левой – корабельный румб на плече и ниже, – восточный дракон, обвивающий предплечье.
Молодой человек сидит, спокойно скрестив руки. Цепочка от пенсне свисает на его татуированную грудь. Выражение лица отстранённое. Взгляд умный, слегка ироничный, устремлённый куда-то вдаль, сквозь пенсне. Но как поразительно неизвестный на старом снимке напоминает… Пушкина! Не только тонкими и весьма оригинальными чертами лица, и чуть всклокоченными бакенбардами, нет бо́льшим, – глубокой задумчивостью и отрешённостью. Будто Александр Сергеевич дожил-таки до величайшего изобретения человечества и решил предстать перед камерой старого фотографа. Неведомый доселе фотопортрет поэта!
Всё разъясняет дарственная надпись на обороте снимка: «Григорию Александровичу Пушкину от племянника его Л. Дубельта». Проставлено и число: «4 мая 1886 года».
Вот и разгадка: Леонтий Дубельт, внук поэта! Самый старший внук Александра Сергеевича и Наталии Николаевны. Вдова поэта имела счастье порадоваться рождению Леонтия, видеть, как взрослел её наследник.
Но вернёмся к фотографии из «Маркучайского альбома», вернее, к странной наколке, сделанной волею её обладателя Леонтия Дубельта.
Вот что удивительно: точно такой же дракон был наколот на руке императора Николая II. Правда, особо он не демонстрировал свою необычную для царственной особы наколку, – просто на одной из фотографий, где монарх снялся на теннисном корте с ракеткой в руке, она явно видна. Но и не скрывал необычной татуировки, благодушно причисляя её к грехам молодости.
Известно, что сделал наколку русский самодержец, будучи ещё цесаревичем, во время своего восточного путешествия.
…За кормой крейсера «Память Азова», на котором со своей свитой путешествует великий князь Николай Александрович, остались Египет, Греция, Индия, Цейлон, Сингапур, Китай. И вот впервые перед взором августейшего путешественника забрезжили берега неведомой Японии, – красивые, словно на драгоценной лаковой шкатулке. «Розовые вершины вереницей встают перед нами над окутанным светлой мглою горизонтом, – 15 апреля 1891 года записал в путевой дневник князь Ухтомский. – Вот он ближе, синее, определённее: это – Япония!»
И кто бы мог предсказать в те дни, что именно в этой загадочной, почти фантастической стране, так неожиданно трагично и завершится долгое путешествие?! И для наследника. И для всей империи.
Роковое происшествие явится прологом будущей Русско-японской войны, и вовлечёт Россию в чреду смертоубийственных конфликтов. И как кровавый итог – гибель венценосной семьи.
От тихого городка Отсу (Оцу) до Екатеринбурга пролежит долгий путь, вместивший в себя войны, бунты, революции, перевороты… От удара японской сабли полицейского Цуда Сандзо на улочке Отсу до револьверного выстрела чекиста Юровского в подвале Ипатьевского дома…
Но царская кровь впервые прольётся в Японии. Отсу – Екатеринбург: города на крови! Незримый терновый венец царя-мученика будет тайно примерен в безвестном прежде японском городке. Мистика, – будто в том несчастливом для цесаревича году, в цифрах его составляющих, закодирована сама смерть: 1891–1918!
Россия могла бы пойти по иному пути, и судьба её сложилась иначе, если бы… Но история, как известно, не знает сослагательного наклонения. И всё же, – если бы не мгновенная реакция греческого принца Георга, или Джорджи, как его называли в близком кругу…
Ничто не предвещало дурного в тот чудесный весенний день. Напротив, наследник и сопровождавшие его князья: Барятинский, Кочубей, Оболенский и принц Георг в самом весёлом расположении духа возвращались после осмотра местного храма. Молодые люди воспользовались услугами рикш, что доставило им почти детскую радость: остроты, смех, шутки нарушили патриархальную тишину городка. Компания шумных и развязных европейцев вызвала ярость местного полицейского. К гневу стража порядка добавилась ещё изрядная порция национального шовинизма, – с саблей наперевес он кинулся к чужеземцам.
Великий князь Николай Александрович записал в дневнике: «В это время я получил удар по правой стороне головы над ухом, повернулся и увидел мерзкую рожу полицейского, который второй раз на меня замахнулся саблей в обеих руках. Я только крикнул: “Что тебе?” и выпрыгнул через дженрикшу на мостовую».
Именно в эту драматическую минуту греческий принц Георг, Джорджи, склонный, по мнению светских сановников, к действиям, кои «не могут служить образцом для Великих князей и принцев», молниеносно выбил саблю из рук фанатика.
В те апрельские дни с первых полос японских газет не сходила горячая новость: в Отсу на жизнь российского наследника совершено покушение! Все в Стране восходящего солнца – от божественного императора до торговца рисовыми лепешками – живо обсуждали тот злосчастный случай.
Это горестное происшествие, всколыхнувшее тогда всю Японию и Россию и доставившее немало тревожных дней для августейшей семьи, навсегда останется и в памяти русского царя. В этот день в церквях шли благодарственные молебны за счастливое избавление цесаревича (а позже – и царя) от рук злодея.
Но ранее, когда крейсер «Память Азова» только пристал к берегам загадочной страны, цесаревич Николай вместе со своими спутниками находил в Японии много заманчивого и диковинного.
По прибытии в Нагасаки на борт российского крейсера был доставлен по желанию цесаревича знаменитый тату-мастер Хоре Кио. Он весьма удивился просьбе молодого аристократа-иноземца, – поскольку в Японии подобное «украшение» почиталось неприемлемым для высших сановников, и тем более для членов императорской семьи.
Но, безусловно, мастер Хоре Кио был и польщён столь лестным для него предложением, и старался преуспеть в своём мастерстве. Через семь часов его беспрерывной работы (цесаревич терпел ту процедуру, выказывая, подобно самураю, презрение к боли) правую руку августейшего наследника обвивал чёрный дракон с красным брюхом, с зелёными лапами и рожками золотистого цвета, – восточный символ власти, мудрости и силы.
Версий, зачем великий князь решился на столь неординарный поступок, множество. Среди них – татуировка как доказательство принадлежности к некоему тайному Ордену Дракона, объединявшему правителей королевских домов Европы, и тату на руке монарха – опознавательный знак.
Нет, версия из ряда фантастических. Более правдоподобно, – молодой человек (двадцатидвухлетний наследник, верно, решил преподнести себе необычный подарок, – ведь мастер накалывал дракона в преддверии дня рождения цесаревича – 4 мая 1891 года!) просто следовал моде. Да и английский кузен, будущий король Георг V, как две капли похожий на цесаревича и с которым тот был дружен, бахвалился перед своим другом и русским братом наколкой дракона, сделанной им также в Японии, но десятью годами раньше.
В середине девятнадцатого столетия в Европе неожиданно среди аристократов явилась мода на «нательную живопись». Ну а татуировка, и в особенности восточных драконов на руках, была в фаворе среди флотских офицеров. Может оттого, и мичман Российского флота Леонтий Дубельт обзавёлся модной наколкой.
Более того, велика вероятность, что внук поэта сделал её в Нагасаки! Быть может, у того же славного тату-мастера Хоре Кио?! Ведь согласно послужному списку мичмана Дубельта, известно, что служил он в Сибирской военной флотилии, и его парусный клипер «Абрек» из Владивостока заходил в японский порт Нагасаки.
Поразительно, – фотография внука поэта, подаренная им дядюшке Григорию Александровичу Пушкину, датирована тем же майским днем, в коем схожий японский дракон «обовьёт» руку цесаревича! Ровно через пять лет.
Много странных совпадений в судьбах внука поэта и августейших особ Дома Романовых, открывшихся много позже – Леонтий появится на свет в год смерти императора Николая I, а год его ухода совпадёт с годом кончины Александра III. Да, всего лишь несколько недель будут разделять эти скорбные даты. И в октябре 1894 года, спустя месяц после смерти Леонтия Дубельта, бразды великой державы примет последний российский Государь Николай II.
Да и одно из прошений мичмана Дубельта начиналось со слов: «Дорожа прежде всего Царскою службою…»
Такие вот «царственные отметины» в судьбе внука поэта. Но были и иные, – родственные. В свойственных отношениях с Домом Романовых Леонтий Дубельт оказался благодаря двум брачным союзам: его сестра по матери графиня Софи де Торби обвенчалась с великим князем Михаилом Михайловичем, внуком Николая I, а брат Георгий женился на дочери Александра II Светлейшей княжне Ольге Юрьевской. Но о втором важном семейном событии Леонтию Дубельту не довелось узнать.
Леонтий числился воспитанником Пажеского корпуса, когда произошёл случай, чуть было не перечеркнувший его юную жизнь. Но об этом несколько позже.
Мальчик рос и воспитывался у дедушки Петра Петровича Ланского. Не родного по крови, – он приходился отчимом его матушке Наталии Александровне, но родного по душе: заботливого и справедливого. В его-то доме и жил маленький Леонтий – сирота при живых родителях, в детстве оставленный матерью (впрочем, как и две его сестры), умчавшейся в далёкую неведомую Германию.
Да, обстоятельства принудили Наталию Дубельт, младшую дочь поэта, сделать выбор между детьми и новой любовью – принцем Николаем Нассауским. И она, как известно, сделала его не в пользу детей. Мы никогда не узнаем, мучила ли её та нежная и пылкая любовь к сыну, что обуревала героиню романа Льва Толстого Анну Каренину к брошенному ею Сереже?
Либо Наталия Александровна вполне смирилась с той утратой, обретя счастье в другом супружестве, и вновь став матерью троих детей? Как в зеркальном отображении – двух дочерей и сына.
Вот ведь что любопытно: сама Анна Каренина срисована с её старшей сестры Марии Пушкиной, носившей в замужестве немецкую фамилию Гартунг. Не отрицал того и сам Лев Николаевич. Но срисована им лишь внешне: на страницы романа «перенесены» её лёгкая энергичная походка, манера говорить, пожимать руку, улыбаться. И даже сам наряд дочери поэта с гирляндой любимых ею анютиных глазок был «подарен» Толстым красавице Анне: «Анна была не в лиловом, как того непременно хотела Кити, а в чёрном, низко срезанном бархатном платье, открывавшем её точёные, как старой слоновой кости, полные плечи и грудь и округлые руки с тонкою крошечною кистью. Всё платье было обшито венецианским гипюром. На голове у неё, в чёрных волосах, своих без примеси, была маленькая гирлянда анютиных глазок и такая же на чёрной ленте пояса между белыми кружевами».
Не случайно портрет Марии Гартунг кисти Ивана Макарова ныне – в экспозиции московского музея Льва Толстого. На живописном полотне дочь поэта украшает нитка крупного жемчуга, что волею романиста красовалась «на точёной крепкой шее» его мятежной героини, и та же гирлянда анютиных глазок «притаилась» в тёмных волосах Марии. Замечу, наследственная нитка жемчуга (имевшего название «бургиньон») досталась ей от матери Наталии Николаевны.
Знакомство Марии Александровны со Львом Толстым случилось в Туле, где неподалеку от губернской столицы в усадьбе Федяшево, фамильном имении Гартунгов, и обосновалась молодая чета.
Есть немало свидетельств в пользу того, что Толстой придал своей героине Анне Карениной своеобразные черты Марии Пушкиной, её оригинальную красоту. Вспоминает Татьяна Кузминская, свояченица писателя: «Вошла незнакомая дама в чёрном кружевном платье. Её лёгкая походка легко несла её довольно полную, но прямую и изящную фигуру. Когда представили Льва Николаевича Марии Александровне, он сел за чайный стол около неё: разговора их я не знаю, но знаю, что она послужила ему типом Анны Карениной, не характером, не жизнью, а наружностью».
При первой встрече с дочерью поэта писателя поразили «удивительно породистые», «арабские» завитки её волос, «эти своевольные короткие колечки курчавых волос, всегда выбивавшиеся на затылке и висках». Да и в черновых рукописях романа Каренина носила иную фамилию… Пушкина.
Но вот что необычно, – ведь и замысел знаменитого романа был подсказан… самим Александром Сергеевичем! Толстого поразил пушкинский отрывок «Гости съезжались на дачу» и он решил приступить к новому роману со слов: «Гости после оперы съезжались к молодой княгине Врасской». Так, по задумке автора, первоначально именовалась одна из его героинь княгиня Бетси Тверская. Да и начало толстовского романа было иным.
Не случайно, со слов Софьи Андреевны, её великий муж однажды обронил: «Вот как нам писать. Пушкин приступает прямо к делу. Другой бы начал описывать гостей, комнаты, а он вводит в действие сразу».
Гости, съехавшиеся на дачу к пушкинской Вольской, рьяно обсуждают молодую красавицу: «…Но страсти её погубят <…> Страсти! Какое громкое слово! Что такое страсти!»
Нет, роковые страсти не обожгли Марию Гартунг. Но вот её младшую сестру чуть было не погубили. Наталии Пушкиной довелось в жизни воплотить характер Анны, – даже в чём-то её судьбу (вряд ли о том было ведомо Льву Николаевичу!), не устрашившейся, подобно героине романа, бросить вызов обществу, покинуть мужа и уехать к любовнику за границу. Пойти наперекор всем законам, наперекор морали и пожертвовать… сыном!
Великая вещь – материнская любовь! Но, увы, нужно признать – Наталия Александровна не часто вспоминала о своём Леонтии. Неизвестны её письма к сыну (думается, они были), неведомо об их встречах. Правда, одна всё же состоялась. Да и поводом для неё послужила не горечь долгой разлуки, а весьма знаменательное событие, в коем участвовала вся просвещённая Россия: в Москве на Тверском бульваре, близ Страстного монастыря, вознёсся памятник Александру Сергеевичу.
В тот праздничный июньский день 1880 года все дети Пушкина, уже поседевшие, встретились в Москве у памятника великому отцу, приехав из дальних городов и усадеб, не ведая, что встреча та, когда они соберутся все вместе, будет последней.
Отправилась из немецкого Висбадена в Москву и Наталия Александровна, графиня фон Меренберг.
В тот праздничный день Иван Сергеевич Тургенев возложил к монументу свой лавровый венок, вернее, прикрепил его к пьедесталу памятника, произнеся пламенную речь: «Сияй же, как Он, благородный медный лик, воздвигнутый в самом сердце древней столицы, и гласи грядущим поколениям о нашем праве называться великим народом потому, что среди этого народа, родился, в ряду других великих, и такой человек!»
Блестящие ораторы сменяли друг друга, овации публики не скончались. Дамы и барышни без конца утирали глаза кружевными платочками, а молодые люди кричали громогласное: «Ура!»
Журнал «Живописное обозрение» представил на своих страницах поистине живописные портреты детей Пушкина: «Старший сын, гусарский полковник, пожилой с проседью, небольшого роста, коренастый, представляющий собой обычный тип армейского офицера; младший – брюнет с окладистой бородой был несколько более похож на отца. Дочери – обе представительные дамы, одетые в глубокий траур, стройные, высокие, изящные. Обе по внешности пошли в мать, известную московскую красавицу».
А вот другие яркие журнальные строчки: «Первый венок, совершенно белый с белыми лентами – положен был сыном Александра Сергеевича Александром Александровичем Пушкиным, явившимся на торжество со всей семьёй. Между прочим, один из членов этой семьи молодой моряк удивительно напоминает чертами лица покойного поэта: те же крупные губы, тот же нос, даже взгляд такой же, как на лучших портретах Пушкина».
Таким московскому журналисту запомнился мичман Леонтий Дубельт, внук поэта. Думается, и для самого Леонтия тот июньский день стал, быть может, одним из ярчайших в его недолгой жизни…
Известно, Наталия фон Меренберг остановилась в гостинице «Дрезден» (остался её гостиничный счёт), там же, где снял номер её старший брат «флигель-адъютант Его Императорского Величества», полковник и в скором будущем генерал-майор Александр Пушкин. Надо полагать, что и мичман Леонтий Дубельт, прибывший из Санкт-Петербурга, выбрал ту же гостиницу на Тверской площади, с окнами, выходившими на особняк московского генерал-губернатора. «Дрезден» словно вобрал в себя старые стены прежней гостиницы «Север», где не единожды, во время приездов в Москву, жил сам Александр Сергеевич, теперь же здесь поселились его дети и внуки.
Утром памятного дня 6 июня 1880 года все они спешили по Тверской, к Тверскому бульвару, где вот-вот должно было спасть покрывало и явить взорам величественный в своей простоте памятник любимцу России…
«С девяти часов утра густые толпы народа и многочисленные экипажи стали стекаться к площади Страстного монастыря. Более счастливые смертные, обладавшие входными билетами на площадь, занимали места… <…> Тверской бульвар был украшен гирляндами живой зелени, перекинутой над дорожками; четыре громадные, очень изящные газовые канделябры окружали памятник; сзади виднелись восемь яблочковских электрических фонарей», – повествовал журнал «Будильник».
Наталия Пушкина, в первом замужестве Дубельт. Фотография. Начало 1860‐х гг.
А газета «Молва» жёстко спорила с возможными критиками: «Тому, кто понимает, памятник скажет всё, что нужно, а для праздно глазеющих ворон и так довольно уличных представлений разных порядков и наименований…»
«Когда кончилось торжество, толпа хлынула к памятнику и кинулась на венки, – писал другой репортёр. – Спешили сорвать кто лавровый, кто дубовый листок, кто цветок с венка на память о торжестве. Много венков таким образом разобрано. По бульварам видели множество людей, возвращавшихся с листьями и цветами от венков Пушкина».
Чья благосклонная рука
Потреплет лавры старика!
«Лавры» поэта потрепала не одна, – сотни рук, и довольно изрядно. Но вместо венков, растащенных поклонниками на сувениры, выросли горы из букетов ландышей и фиалок, – пушкинский памятник буквально утопал в живых цветах…
Возле памятника скромно стоял его создатель Александр Опекушин, потрясённый столь великой любовью к русскому гению. Радостному удивлению Александра Михайловича не было предела, когда незнакомцы старались ближе придвинуться к нему, пожать руку, сказать лестные слова. Праздник всколыхнул всю столицу. «Верьте мне на слово – несчастный тот человек, который не был в Москве на пушкинском празднике!» – заключил статью газетный публицист.
Портрет майора Апшеронского пехотного полка Михаила Леонтьевича Дубельта. Художник Г. Гагарин (?). 1849–1852 гг.
Бывший на торжестве художник Василий Поленов делился восторгами с сестрой: «Праздник был такой возвышенный, примирительный и вместе глубоко гражданский, что нельзя было не порадоваться».
Имела успех и речь ректора Московского университета Николая Савича Тихонравова, историка русской литературы и доктора словесности, – он привёл слушателям пушкинские слова: «Бескорыстная мысль, что внуки будут уважены за имя, нами им переданное, не есть благороднейшая надежда человеческого сердца?» По свидетельству очевидца, гениальное предвидение не замедлило вмиг исполниться. Тотчас «весь совет профессоров, сидевших на эстраде, а за ними вся зала, как один человек, встала со своих мест, и, обратившись в сторону Пушкиных, разразилась долго не смолкавшими рукоплесканиями». Реакцию детей и внуков поэта, отличавшихся скромностью и врождённым тактом, предугадать несложно: «Пушкины страшно смутились от внезапности и искренности всех в зале охвативших чувств».
То была минута их торжества, и вряд ли когда-нибудь она могла изгладиться из памяти детей поэта, – так и причудливо и ярко озарил их отблеск отцовской славы, той безмерной народной любви к Пушкину!
В памяти именитого гостя Луи Леже, профессора-слависта из парижской Сорбонны, осталась встреча с наследниками поэта: «По окончании моего выступления Тургенев сообщил мне, что в зале находятся две дочери Пушкина и что они хотели бы меня поблагодарить. Я не стал отказываться от этой чести. Одна из них, графиня Меренберг, жила обычно в Германии. <…> С ней был один из племянников, морской офицер, странным образом напоминающий экзотический образ Пушкина».
Этим-то неназванным «племянником» и был Леонтий Дубельт!
Да, тот чудесный день стал незабываемым и для него, внука поэта, увы, не увенчанного наследственной фамилией. Но какой была встреча графини фон Меренберг и Леонтия Дубельта, удалось ли в праздничной суматохе поговорить по душам двум самым близким людям на свете – матери и сыну? И что могла Наталия Александровна сказать в своё оправдание уже взрослому (двадцатипятилетнему!) сыну, чья жизнь прошла без её материнской ласки и заботы? Этого не узнать…
Зато известно одно деяние Леонтия Дубельта, свидетельствующее – он не просто любил, нет, обожествлял свою красавицу мать! Ведь на следующий год после долгожданной встречи с матерью в Москве он передал журналу «Нива» (замечу, одного из популярнейших журналов в прежней России) её гравированный портрет в юности, с оригинала живописца Ивана Макарова. Похоже, после 1880 года Леонтий и сам мог любоваться матушкой только по её портретам и фотографиям. Сведений о приездах Наталии Александровны в Россию более нет.
Что осталась от недолгой жизни Леонтия Дубельта? Альбомы с рисунками, его тетрадки со стихами? Увы, они не сохранились… Известны лишь записки о былых его увлечениях, сделанные Елизаветой Бибиковой (кузиной Леонтия), утверждавшей, что Леонтий «был талантливый юноша, писал юмористические стихи и чу́дно рисовал…». И всего лишь три его фотографии.
Первая, детская. На ней пятилетний Леонтий запечатлён со старшей сестрой. Он в бархатной рубашке-косоворотке, в ладных щегольских сапожках сидит на точёном столике, а рядом стоит сестра Наташа в мантилье и в шляпке. Будто дети собрались на прогулку или только что вернулись с неё.
Второй снимок, подаренный маменьке: молодой мичман взирает пристально на мир сквозь пенсне. На обороте надпись на французском: «Моей матери, горячо любимой своим сыном. Л. Дубельт 22 мая 1880. Санкт-Петербург».
И третья фотография из «Маркучайского альбома», – она же и последняя, – запечатлевшая уже тридцатилетнего Леонтия. Между этими снимками промелькнула вся его короткая и не очень счастливая жизнь.
Рождению младенца Леонтия в октябре 1855‐го предшествовали бурные события, всколыхнувшие размеренную жизнь благородных семейств Пушкиных, Дубельтов, Ланских и Орловых.
С самого начала всё в истории любви и замужества юной Таши Пушкиной и Михаила Дубельта не задалось. И этот разлад в супружеской жизни родителей искалечил и судьбы их детей.
В юности на великосветских балах Петербурга Наталия Пушкина всегда была окружена многими поклонниками. Сколько похвал и пылких признаний неслось со всех сторон: «В жизнь мою я не видал женщины более красивой, как Наталья Александровна, дочь поэта Пушкина. Высокого роста, чрезвычайно стройная, с великолепными плечами и замечательною белизною лица, она сияла каким-то ослепительным блеском; несмотря на малоправильные черты лица, напоминавшего африканский тип её знаменитого отца, она могла назваться совершенною красавицей…»;
«Про красоту её скажу лишь одно: она была лучезарна. Если бы звезда сошла с неба на землю, она сияла бы так же ярко, как она. В большой зале становилось светлее, когда она входила, осанка у неё была царственная, плечи и руки очертаний богини…»;
«Элегантная и величественная, она скорее напоминала свою мать Наталию Гончарову, красота которой была гордостью и бедой поэта».
Такой осталась в памяти современников младшая дочь поэта.
Когда ей минуло шестнадцать лет, Таша Пушкина вышла замуж. И как не противилась мать столь раннему браку, дочь всё же сумела настоять на своем. «Быстро перешла бесёнок Таша из детства в зрелый возраст, – делилась своими тревогами Наталия Николаевна с князем Петром Вяземским, – но делать нечего – судьбу не обойдёшь. Вот уже год борюсь с ней, наконец, покорилась Воле Божьей и нетерпению Дубельта. Один мой страх – её молодость, иначе сказать – ребячество».
Михаил Дубельт стал именоваться женихом Наташи. И сумел обворожить не только юную невесту, но и её матушку. О чём много позже с горечью вспоминала Александра Арапова: «…Мать поддавалась влиянию Дубельта, человека выдающегося ума, соединённого с замечательным красноречием. Он клялся ей в безумной любви к невесте и в твёрдом намерении составить ей счастье, и она верила в его искренность… Наконец свадьба состоялась, и почти с первых дней обнаружившийся разлад загубил на век душевный покой матери».
А вот и голос самой Наталии Николаевны, когда она ещё только сообщает о скором замужестве дочери: «Спешу воспользоваться случаем, чтобы известить Вас о свадьбе второй дочери Пушкина с Мишелем Дубельтом. Партия, подходящая во всех отношениях, она даёт мне уверенность в счастье моей дочери, так как я знаю в течение многих лет этого молодого человека, принятого в моей семье, как родной сын, любимого и уважаемого всеми нами». Но могла ли любящая мать предвидеть печальную будущность?!
Правда, свидетелям того давнего сватовства вся его история казалась странной. Подтверждения нашлись ныне в Государственном архиве Российской Федерации: это письма матери жениха, адресованные супругу Леонтию Васильевичу Дубельту, – обожаемому «ангелу Лёвочке». Анна Николаевна делится с мужем раздумьями о предстоящей свадьбе сына: «В твоих письмах, Лёвочка, ты говоришь, что Ланские тебя не пригласили бывать у них… Я сама думаю, что тут вряд ли будет толк. Девушка любит Орлова, а идёт за Мишу, Орлов страстно любит её, а уступает другому. Дай Бог, чтобы всё кончилось благополучно, а что-то мудрено».
Принц Николай Нассауский, второй супруг дочери поэта. Фотография. Начало 1860‐х гг.
Материнское сердце не ошиблось: в мирных предсвадебных хлопотах Анне Дубельт чудились предвестники грядущих семейных бурь. Её письма исполнены тревоги и надежды, она и радуется счастью сына, и волнуется за его будущность.
Беспокоится, чтобы Михаил, а он уже воевал на Кавказе, вновь не попал бы под пули горцев, и уповает на помощь умной и «бесподобной Наталии Николаевны»: «Дай Бог, чтобы он остался в Петербурге… Не решится ли Наталия Николаевна Ланская сама попросить Государя для дочери, чтобы ей, такой молоденькой… не расставаться с мужем сейчас после свадьбы, чтобы он оставил Мишу в Петербурге… Он так милостив к ней, а она так умно и мило может рассказать ему положение дел, что, вероятно, Он поймёт горе молодых людей и поможет им».
Заботит её, чтобы будущая невестка Наташа Пушкина успела получить до свадьбы шифр фрейлины Высочайшего Двора, так как потом это будет невозможно. «Не мешай, Лёва, – умоляет она мужа, – Государю раздавать свои милости».
И так уж случилось, что Анне Николаевне не суждено было при жизни именоваться свекровью Наташи Пушкиной. Она умерла вскоре после той странной и несчастливой свадьбы, в феврале 1853‐го…
Когда-то Александр Сергеевич Пушкин и Леонтий Васильевич Дубельт (в будущем – два родных деда нашего героя) были знакомы, встречались, состояли в переписке, и даже один из них опечатывал кабинет с бумагами другого и ревностно следил (по долгу службы, конечно же), чтобы рукописи с недозволенными стихами и крамольными мыслями покойного поэта, «могущие повредить памяти Пушкина», не оказались в ведении его друзей.
В кабинете, в доме на набережной Мойки, после кончины поэта, был проведён «посмертный обыск», составлена опись бумаг, и в ней под номером сорок один значилось: «Письма госпожи Пушкиной». Письма Наталии Николаевны к мужу вместе с другими бумагами хранились в кабинете поэта, в запечатанном сундуке, который и был вскрыт в присутствии свидетелей – поэта Василия Жуковского и генерал-майора Леонтия Дубельта.
Минут годы, и Таша Пушкина, дочь опального поэта, станет женой Михаила Дубельта, сына начальника штаба корпуса жандармов.
Михаил Леонтьевич оказался вовсе не тем человеком – остроумным, галантным, – каким виделся он своей юной невесте. Вскоре после свадьбы обнаружились все его дурные склонности, которые, впрочем, он и не пытался сдерживать. Сильнейшая страсть к картам, почти разорившая семью, необузданный, грубый нрав, сцены ревности, сопровождаемые угрозами и побоями, сделали совместную жизнь с ним невыносимой.
Ты в руки модного тирана
Уж отдала судьбу свою.
Погибнешь, милая…
Первое замужество принесло Таше немало огорчений, но, пожалуй, ещё больше – её матери, Наталии Николаевне, немало пролившей слёз над незадавшейся судьбой младшей дочери.
«Сестра не унывала, – вспоминала Александра Арапова, – но зато мать мучилась за двоих». Не заладившаяся семейная жизнь младшей дочери отразилась и на здоровье матери: та «стала таять как свеча». И в самые последние дни Наталия Николаевна тревожилась за будущность дочери: «Образ далёкой Таши… с тремя крошками на руках грустным видением склонялся над её смертным одром».
Для Наталии Николаевны, боготворившей детей, даже мысль, что её Таша сможет покинуть своих «трёх крошек», была бы нестерпимой! Стоит вспомнить, что, оставшись молодой вдовой с четырьмя малыми детьми, она с негодованием отвергала самые заманчивые предложения, как только слышала от претендента на её руку, что желательно было бы поместить детей в пансион или в казённые заведения. «Кому мои дети в тягость, тот мне не муж!» – своему жизненному кредо она не изменяла.
Воспитанники Пажеского корпуса с офицером-воспитателем. Архивная фотография
Второй её избранник, генерал Пётр Петрович Ланской, оказался замечательным супругом и отцом: он вырастил и воспитал не только осиротевших детей поэта (причём его любви достало и четверым приёмным, и своим родным трём детям!), но и внуков Пушкина.
В Петербургской духовной консистории хранилось дело, связанное с бракоразводным процессом Наталии Дубельт. Из него известно, что в начале мая 1862‐го она выехала из Петербурга в Германию, затем летом перебралась в Вену, оттуда в Бродзяны, имение тётушки баронессы Александры Фризенгоф, урождённой Гончаровой, в тогдашней Австрийской империи, где гостила её мать Наталия Николаевна. В октябре того же года вместе с матерью отправилась в Ниццу. В апреле 1863‐го вернулась в Петербург, где поселилась в доме Виллие на Невском проспекте (ныне – это дом под № 65). А в мае вновь отправилась за границу, чтобы приехать в Россию лишь в начале апреля будущего года, к окончанию первого бракоразводного процесса.
После долгих хлопот Наталии Александровне было выдано, наконец, официальное свидетельство, основанное «на Высочайшем повелении, о том, чтобы не принуждать её, г-жу Дубельт, с детьми к совместной жизни с мужем…» – что давало ей право жить отдельно от мужа без развода. Но, как известно, ещё до его получения Наталия Дубельт покинула дом супруга: старшей дочери Таше сравнялось тогда семь лет, Леонтию – шесть, а младшей Анне – всего год.
Объективности ради стоит заметить, что её бывший супруг, полковник Михаил Дубельт, довольно успешно продвигался по службе. В день коронации Александра II в 1856 году был пожалован флигель-адъютантом. С 1861 года генерал-майор Михаил Дубельт состоял в свите Его Императорского Величества, числился начальником штаба отдельного сводного кавалерийского корпуса. Был довольно близок к императору Александру II. В журнале «Русская старина» за 1891 год приводятся его беседы с императором. Через год после зачисления Дубельта в царскую свиту ему прочили кресло тверского губернатора, но назначение не состоялось «вследствие обрушившихся на него в том же 1862 году семейных несчастий…». Виделся ли он с сыном Леонтием, принимал ли участие в его воспитании? Если и виделся, то не столь часто. Известно лишь, что Михаил Дубельт пережил сына…
Разорвав отношения с мужем, Наталия Александровна разъехалась с ним. А вот детей принуждена была оставить в России, – будущность казалась ей неясной и тревожной.
Но от первой встречи до венчания пройдут долгие двенадцать лет… Осенью 1867 года дочь поэта (она всё ещё именуется госпожой Дубельт) оказалась в весьма непростой ситуации. Словно раскручивается некая спираль: события – невероятно дерзкие, вызывающие – производят небывалые волнения в доме Нассауских. Принц Николай не может жениться на своей избраннице по одной простой причине – она так и не получила ещё официального развода от первого супруга. Долгожданное свидетельство о расторжении брака пришло лишь в мае 1868‐го, а несколькими днями спустя Наталия Александровна разрешилась от бремени дочерью Софией. И лишь в июле того года гражданские супруги предстанут перед алтарём одного из лондонских храмов. И будут обвенчаны по лютеранскому обряду неким священником, известным своим либерализмом и веротерпимостью.
Сей факт в трудах о судьбах потомков поэта искажался – биография дочери Пушкина «причёсывалась» на «благочестивый манер». Год венчания её с принцем указывается как 1867‐й! И тогда появление на свет маленькой Софии не противоречит законам нравственности!
Последнюю точку в сей запутанной истории поставил популярный у королевских особ и европейской знати «Альманах Гота» («Almanach de Gotha»). Итак, в третьем его томе за 1908 год появилось уточнение: считать датой бракосочетания Николая Вильгельма Нассау и Наталии Александровны Дубельт 1 июля 1868 года. Также пояснялось, что дата 1 июля 1867 года на поверку ошибочная – её сообщила редакции альманаха сама графиня Наталия фон Меренберг. Такая вот маленькая женская хитрость!
Достойно удивления, как смело и дерзко, подобно героине романа Анне Карениной, брошен вызов свету дочерью поэта! Сколь много было в Наталии Пушкиной воли, жизненной энергии и силы любви, чтобы суметь преодолеть немыслимые, казалось, препятствия и обрести такое выстраданное семейное счастье!
Но какой ценой! Ведь дети от первого брака остались в России. Двое старших, Наталья и Леонтий, воспитывались в семье Петра Петровича Ланского (Наталии Николаевны уже не было в живых), младшая Анна – у родственницы отца. Да и судьбы детей, оставленных графиней Меренберг, за исключением старшей дочери Натальи Михайловны, переехавшей к матери в Германию и вышедшей там замуж, сложились весьма трагично.
А в Петербурге подросший Леонтий был отдан в Пажеский корпус, привилегированное учебное заведение, выпускниками коего прежде стали два родных дядюшки мальчика: Александр и Григорий Пушкины.
Пажеский Его Императорского Величества корпус, учреждённый ещё указом императрицы Елизаветы Петровны, считался престижным военно-учебным заведением (ранее – придворным) в Российской империи.
Ко времени поступления внука поэта в Пажеский корпус, тот претерпел значительные преобразования: два старших класса уравнены (и по преподаванию дисциплин, и по структуре с пехотными юнкерскими училищами), четыре же младших класса – со старшими классами военных гимназий.
Паж Дубельт считался добросовестным воспитанником и числился у наставников на хорошем счету. Хоть и не раз получал замечания из-за горячности и вспыльчивого нрава. И эта-та вспыльчивость сыграла с ним прескверную шутку. Однажды, когда Леонтий Дубельт готовился сдать только что законченный чертёж, – он особо преуспел в искусстве черчения и каллиграфии, – товарищ по парте, вероятно из зависти, толкнул его, да так сильно, что чернильница опрокинулась и залила чертёж. Кровь бросилась в голову, и обезумевший от гнева и досады Леонтий пырнул обидчика перочинным ножиком в бок.
Поднялась суета, раненого пажа срочно доставили в лазарет (рана, по счастью, оказалась лёгкой, поверхностной), а полный душевного смятения Леонтий выбежал из корпуса. Он точно был уверен, что его обязательно предадут суду и… расстреляют. Нет, лучше он сам будет себе судьёй и свершит расправу. Войдя в пустой кабинет деда, он нашёл его револьвер (на беду, заряженный) и разрядил себе в грудь… Истекавшего кровью Леонтия обнаружила тётушка Елизавета Петровна, – она же и приняла срочные меры для спасения юной жизни.
Всё это известно из мемуаров её дочери Елизаветы Бибиковой. История с ударом товарища ножом действительно была, но не закончилась столь плачевно для Леонтия. А вот попытку самоубийства совершил он уже год спустя.
Что же послужило причиной того страшного происшествия? Объяснение таково: «12 сего мая часу в 9 утра пажи младшего спец. класса Дубельт и Сумбатов, сидя в классе, поссорились между собой. Причиною ссоры был отказ Сумбатова дать Дубельту фортификационные задачи. Началась обоюдная перебранка, последствием которой было то, что Сумбатов, выведенный из терпения, ударил Дубельта два или три раза по шее. Дубельт продолжал ругаться; тогда Сумбатов снова встал и подошёл к Дубельту с намерением его ударить, но Дубельт схватил со стола чертёжный треугольник и ударил им Сумбатова так сильно по голове, что сделал ему рану с левой стороны лба повыше виска. Сумбатов тотчас же отправлен был в лазарет, а Дубельт получил от дежурного офицера подпоручика Данилевского приказ идти с ротою в церковь. Здесь, сознавая, что единственное взыскание, которого он может ожидать за его поступок с Сумбатовым в связи со многими предыдущими проступками – это исключение из корпуса, он ужаснулся; мысль до такой степени пугала его, что он предпочёл лучше покончить самоубийством».
В бумагах воспитателей, пытавшихся постичь истоки трагедии, случившейся с пажом Дубельтом, осталось важное замечание: «Отец и мать в разводе. Он свидетель многого, что не должно бы было быть ему известным».
Итак, покинув корпус, Леонтий в полнейшем душевном смятении поспешил в оружейный магазин, где купил карманный револьвер системы Лефоше, снял номер в гостинице Вольфа на Невском. Запершись там и сбросив китель, выстрелил себе в область сердца… Быстро осознав, что пуля прошла мимо, выстрелил в грудь вторично. Такое вот донесение стража полиции в Пажеский корпус удалось разыскать писателю Алексею Корнееву: «1874 года мая 12 дня в 11 часов утра полицией 1 участка Адмиралтейской части составлен настоящий протокол по следующему случаю. Из ресторана Вольфа дано знать, что зашедший туда воспитанник Пажеского корпуса Леонтий Дубельт застрелился, вследствие чего я, нижеподписавшийся, прибыв на место, нашел, что в одной из комнат на диване сидел полураздетый, в одной рубахе Дубельт, с окровавленной рубахой, объяснил, что он имел намерение застрелиться, сделал два выстрела, но не застрелился, причины, побудившей его на самоубийство, не объяснил, просил отправить его обратно в корпус. <…> По осмотре отобранного у Дубельта револьвера таковой оказался малого размера шести выстрелов системы Лефоше, в барабане, где обыкновенно находятся пули, оказалось пять штук гильз без пуль, пули же ни одной не было. Прибывший городской частный врач оказал Дубельту медицинское пособие, но заключения состояния здоровья его дать пока не мог, а нашёл, что можно отправить для излечения. Вследствие чего Дубельт вместе с доктором в экипаже отправлен в Пажеский корпус».
Между ссорой с товарищем и выстрелом в гостинице минуло всего два часа! Сколь скоропалительным стало решение юноши! Но почему, чтобы свести счёты с жизнью, выбрал он ресторан и гостиницу Вольфа на Невском? Не оттого ли, что именно там январским днём 1837‐го, накануне смертельной дуэли, ожидал Пушкин секунданта Данзаса?! Тогда, в кондитерской Вольфа и Беранже, за час до дуэли поэт заказал себе стакан лимонада, его внук за двадцать минут до выстрела потребовал стакан чаю…
Морской кадетский корпус в Петербурге, где учился внук поэта. Старая почтовая открытка
Итак, раненого пажа Дубельта доставили в Корпусной лазарет, где ему срочно была оказана врачебная помощь. Доктор медицины Юргенсон подробнейшим образом описал директору Пажеского корпуса состояние его воспитанника и предпринятые меры: «Больной жалуется на боль в груди и в подвздошной стороне живота, пульс слаб и замедлен. Призванный ещё на помощь профессор Склифосовский извлёк у больного под действием хлороформа пулю, при сем препровождаемую, из раны под грудною костью лежащую, другую пришлось оставить в грудной полости. Состояние больного, конечно, в высшей степени опасно для жизни, хотя и были примеры выздоровления в подобных случаях».
Рана оказалась тяжёлой, но не смертельной. Молодость взяла своё: Леонтий выздоровел. Быть может, золотые руки хирурга, светила русской медицины Николая Васильевича Склифосовского свершили чудо – внук Пушкина остался жив!
А вот застрявшую в межреберье пулю извлечь ему так и не удалось. Не оттого ли следом явилась новая напасть, – у юноши стали случаться припадки эпилепсии, – падучей, как говаривали в старину.
Строки устава Пажеского корпуса, что должны были вызубрить его воспитанники: «Пажеский корпус есть училище для образования нравов и характера, и в котором имеют быть преподаваемы нужные офицеру познания;…корпус сей есть совокупно таковое воинское установление, где благородное юношество чрез воспитание приуготовляется к воинской службе строгим повиновением, совершенною подчинённостью и непринуждённым, но добровольным выполнением должностей своих. Будущее счастие и слава сих молодых дворян зависит от упомянутых обстоятельств».
Воспитанники Морского корпуса. Фотография. 1895 г.
Нет, не зря в уставе корпуса прописаны были поистине вещие слова о будущей счастливой судьбе его воспитанников и связи той с непреложными «обстоятельствами». Для пажа Леонтия Дубельта, пренебрегшего правилами, те обстоятельства сложились дурно.
Дело то должен был разрешить дисциплинарный комитет Пажеского корпуса. Умудрённые мужи вынесли суждение: «Дубельт – вообще юноша неглупый; всегда учитывал свои права, всегда умел блюсти свои выгоды. Зная свои права пажа-кандидата, оканчивая хорошо экзамен, зная, что может быть офицером даже по удалении из корпуса чрез каких-нибудь два или три месяца, едва ли он представлял положение своё настолько отчаянным, что только вследствие одной мысли об этом положении мог решиться на самоубийство. Можно сказать довольно утвердительно, что молодой человек такого склада, как Дубельт, находясь в здравом уме, не мог прийти в такое ненормальное состояние, чтобы решиться на преступление даже и при мысли об исключении из корпуса».
Однако ведь решился…
С Леонтием был дружен его двоюродный брат Николай, младший сын генерала Александра Пушкина. Ему-то и запомнились приступы неукротимого бешенства, что случались с кузеном во время обострения болезни. Память Николая Александровича сохранила яркий эпизод, когда отец-генерал отчитывал за что-то провинившегося Леонтия, – тот же, не смея перечить любимому дядюшке, в клочья изорвал зубами свою кожаную портупею. Похоже, что Леонтий Дубельт ко времени очередного проступка имел уже младший офицерский чин.
Нельзя не упомянуть: все близкие Леонтия, в их числе и кузен Николай, свято веровали, что взрывной необузданный характер юноша «унаследовал от отца». Прежде, во время семейных ссор, обуреваемый ревностью Михаил Леонтьевич Дубельт не сдерживался и бросался на свою молодую жену. По свидетельству подруги Наталии Александровны, супруг чуть ли не вонзал в неё шпоры, крича в бешенстве: «Вот для меня цена твоей красоты!»
Да, известно, ревнив был и Александр Сергеевич, но его ревность не принимала столь уродливых и безобразных форм. Все его душевные волнения заканчивались лишь шутливыми назиданиями в адрес юной Натали или осторожными укорами.
Видимо, всё же отцовские гены сыграли с Леонтием Дубельтом злую шутку: после попытки самоубийства из Пажеского корпуса он был отчислен. Приказ гласил: «Высочайше повелено воспитанника вверенного Вашему Превосходительству Корпуса Пажа Леонтия Дубельта уволить по болезни из означенного заведения с оставлением в звании Пажа Высочайшего Двора и с представлением всех прав, присвоенным Пажам…»
Однако стараниями дедушки Петра Петровича Ланского и дяди Александра Александровича Пушкина Леонтия определили в Морской кадетский корпус.
Старейший в России, он, до 1762 года, именовался Морским кадетским шляхетским корпусом. Одно время корпус находился в Кронштадте, а затем волею императора Павла I, пожелавшего, «чтобы колыбель флота, Морской кадетский корпус, был близко к генерал-адмиралу», корпус был переведён в Санкт-Петербург, на Васильевский остров. Павел и по вступлении на престол сохранил своё звание генерал-адмирала, закреплённое за ним, цесаревичем, ещё указом державной матушки Екатерины Великой, и коим весьма дорожил.
Воспитанники старшего класса Морского корпуса гордо именовались гардемаринами, а питомцы младших классов – кадетами. Гардемарины по выпуску из корпуса производились в мичманы.
Ты, ветер, утренним дыханьем
Счастливый парус напрягай…
Но прежде, чтобы стать кадетом, нужно было выдержать вступительные экзамены по девяти предметам: Закону Божьему, началам алгебры и геометрии, русскому, французскому и английскому языкам, арифметики, истории, географии.
Россия нуждалась в знающих и толковых морских офицерах, – подготовка их почиталась делом государственной важности. Вот на что указывал великий князь Константин Николаевич, вице-адмирал, управляющий Морским ведомством: «Прежде морского специального воспитания требовать от желающих посвятить себя морской службе общих познаний, сообразно возрасту, в котором полезно начать специальные науки». Для чего и принимать в морские заведения не по старшинству в кандидатском списке, а по экзамену… и принимая тех мальчиков, которые лучше выдержат экзамен».
Лейтенант российского флота. Фотография. 1916 г. Примерно так мог выглядеть и Леонтий Дубельт
Надо полагать, юный Леонтий самостоятельно выдержал все экзамены. Но, нельзя исключить, – при зачислении Леонтия Дубельта в Морской корпус сыграла роль и давняя дружеская связь его дядюшки с великим князем. Ведь тот числился шефом «Гусарского Нарвского Его Императорского Высочества великого князя Константина Николаевича полка», командовал которым Александр Александрович Пушкин.
В разные годы Морской корпус возглавляли директора, имена коих стали достоянием России: Иван Крузенштерн, вице-адмирал Николай Римский-Корсаков (дядя знаменитого композитора), адмирал Алексей Епанчин. Старейшая в России морская школа гордилась именами прославленных флотоводцев, мореплавателей, адмиралов: Фёдора Ушакова, Фаддея Беллинсгаузена, Ивана Крузенштерна, Павла Нахимова, что постигали азы флотских наук в её стенах.
Выпускниками Морского кадетского корпуса в разные годы стали: учёный-этнограф, составитель знаменитого «Толкового словаря живого великорусского языка» (и друг Пушкина!) Владимир Даль, композитор и дирижёр Николай Римский-Корсаков, живописец-баталист Василий Верещагин.
Японский Нагасаки, где побывал Леонтий Дубельт. Фотография. Конец XIX в.
Брожу над морем, жду погоды,
Маню ветрила кораблей.
Под ризой бурь, с волнами споря,
По вольному распутью моря
Когда ж начну я вольный бег?
Гардемарин Леонтий Дубельт не посрамил ожиданий двух генералов – дяди и дедушки: окончил Морской корпус с отличием! Правда, Петру Петровичу Ланскому не долго довелось радоваться успехам воспитанника, – в 1877‐м старый генерал упокоился рядом со своей обожаемой Ташей, Наталией Николаевной Гончаровой – Пушкиной – Ланской, в Александро-Невской лавре… Но, верно, застал тот счастливый день, когда Леонтий примерил новенький щеголеватый мундир мичмана Российского императорского флота, с заветным кортиком на левом боку.
В нём-то Леонтий Дубельт предстал перед матерью и дядей Александром в июне 1880‐го. В Москве, на торжествах открытия памятника своему великому деду.
Чуть ранее, в апреле того же года, старший сын поэта сообщал Фёдору Петровичу Корнилову, что его племянник Леонтий Дубельт служит во флоте мичманом. Адресат генерала Александра Пушкина, – действительный тайный советник, член Государственного совета Российской империи Фёдор Корнилов (а прежде – выпускник Благородного пансиона при Царскосельском лицее), некогда удостоившийся лестного отзыва Владимира Даля. «Корнилов человек весьма хороший. Вы найдёте в нём очень образованного, умного, любознательного и благородного человека», – рекомендовал тот его историку Михаилу Погодину.
Вот такой замечательный человек принимал деятельное участие в судьбе внука поэта! Не стал бы Александр Александрович Пушкин посвящать в семейные дела малознакомого и равнодушного человека.
Но служба молодого мичмана, несмотря на всё его рвение, да и поддержку близких, не задалась. Причиной тому – давний опрометчивый проступок, совершённый Леонтием. Приступы эпилепсии не прекращались, и посему командир корабля отстранил офицера от несения вахт. Недопустимо, когда во время серьёзной службы подчинённый вдруг теряет сознание и бьётся на корабельной палубе в конвульсиях…
Только за один год у Леонтия Дубельта случились четыре сильнейших приступа эпилепсии, посему комиссией вынесен был вердикт: вследствие болезни мичман «не может нести служебные обязанности на судах».
Капитан первого ранга В.Д. Палеолог, командир Сибирского флотского экипажа, в мае 1886‐го так характеризовал своего офицера: «Молодой человек с хорошим образованием, а потому мог быть бы весьма полезным морским офицером, но болезненное состояние, действуя на его умственные и душевные способности, в неблагоприятном виде решает судьбу Дубельта. Если болезнь его излечима, то будет годен для службы. Если нет, то, кроме вреда, себе и службе, он ничего создать не сможет. Поведения прекрасного. Понятия о чести оригинальные; раздражителен до забвения – словом, вполне больной человек, возбуждающий сочувствие и полное снисхождение в своих поступках».
Замечание капитана об «оригинальных» понятиях чести мичмана Дубельта и его раздражительности «до забвения» имеет все основания. Леонтий Дубельт был даже судим как участник поединка! По счастью, в архивах морского ведомства сохранилось его объяснение причин той дуэли и её последствий.
Итак, слово самому дуэлянту Дубельту: «В 1881 году со мною случилось весьма неприятное обстоятельство. В театре-буфф начал ко мне придираться и приставать совершенно незнакомый мне молодой человек, одетый в статское платье, прибывший туда с компанией большинства мне знакомых офицеров, он был не совсем в трезвом виде и наконец при выходе из театра бросился на меня и ударил по голове, я хватил его кортиком, нас арестовали и повезли меня в Комендантское Управление, а его в участок, где он отрезвившись сознался, что он переодетый и удравший из Николаевского Кавалерийского Училища юнкер барон Бэр, вследствие чего его препроводили в то же управление. На другой день утром меня отправили к Управляющему Морским Министерством, а его – в Училище. <…> Г-н Управляющий Морским Министерством, в то время контр-адмирал Пещуров, по докладу об этом Высшему Начальству, сказал мне, что мне предстоит один исход – это дуэль, и что место, где находится высланный в 24 часа из Петербурга барон Бэр, будет мне указано Обер-Полицеймейстером <…> В Москве состоялась дуэль, о подробности которой составили протокол, а по моём возвращении посредники, рассердившись, что я от них удрал, предложили мне выйти в отставку, но дело перешло на суд Флагманов и Капитанов, весьма понятно, что ни одной из этих подробностей я сказать на суде не мог, но несмотря на это я был оправдан из 76‐ти голосов против меня было только 18. Суд состоялся 15 января…»
Другой случай, наделавший в своё время немало шума. Вняв совету контр-адмирала Алексея Алексеевича Пещурова (дабы со временем дело о дуэли забылось), Леонтий Дубельт испросил длительный отпуск и покинул пределы империи. Но и там не смог противиться своему взрывному характеру: в октябре 1884‐го «нанёс оскорбление действием» итальянскому подданному Агрести, ударив того дважды по лицу. Леонтий объяснял свой поступок дерзостью самого итальянца, оскорбившего русского офицера! Итог того «международного» конфликта – Леонтий Дубельт заключён под арест на две недели.
Что ж, понятие чести было столь же свято для внука Пушкина, как и для его великого деда, не единожды отстаивавшего честь имени в смертоносных поединках!
Увы, горячность натуры не раз вовлекала Дубельта в разного рода скандальные происшествия, о чём скупо упоминается в послужном списке офицера. Вот одно из них, чрезвычайно забавное: «за самоуправство и нарушение порядка и благочиния (!) в публичном доме» Дубельту назначили наказание – пять суток под арестом в каюте, к коей неотлучно был приставлен часовой. Дисциплинарные строгости применялись к строптивому моряку и далее – однажды пришлось ему две недели «погостить» на гауптвахте.
Хоть и жаждал молодой офицер служить во флоте, однако, ссылаясь на заключение врачей, ему было предложено самому подать прошение об отставке, а для назначения пенсии – представить свидетельство о болезни. «Будучи страшно поражён такого рода предложением и усматривая в службе все свои надежды и мечты, – признавался Леонтий, – я ответил, что сам ни за что в отставку не подам, а в пенсии не нуждаюсь». Самолюбивый Дубельт «предпочёл быть исключённым из службы без всякого пенсиона», что и было в конце концов исполнено.
Леонтий сердился, негодовал, пытался опротестовать решение об отставке и даже обратился с жалобой на вопиющую, как ему казалось, несправедливость к морскому министру: «Будучи уволен Высочайшим приказом по Флоту от 2‐го ноября 1887 года… позволю себе обратиться в настоящее время к Вашему Превосходительству с следующими ходатайствами:
Дорожа прежде всего Царскою службою, и тяготясь тою бездеятельностью, которой я ныне обречён, я и решаюсь просить Ваше Превосходительство о принятии меня на службу в Морское Министерство. Вполне сознавая, что плавание на судах для меня трудно, вследствие (хотя в настоящее время слабых и редких) совершающихся со мною припадков, но обладая во всех других отношениях железным здоровьем, я вполне способен занять какое-нибудь береговое место; готов я поступить на службу куда угодно, на каких угодно условиях, лишь бы только иметь дело; при этом я прибавлю, что владею совершенно свободно иностранными языками…»
Мичман Леонтий Дубельт. Фотография. Середина 1880‐х гг.
Но все попытки молодого капитана оказались тщетными, – коварная болезнь, хоть и бравировал Дубельт своим «железным здоровьем», стала непреодолимым барьером в его флотской карьере: службу пришлось покинуть.
Но долго прозябать на берегу Леонтий Дубельт не смог, – с морем у него явилась уже кровная связь.
Не удалось навек оставить
Мне скучный, неподвижный брег…
И тогда пришло спасительное решение: поступить на минные курсы. Точнее, – в Минный офицерский класс, что открылся ранее, в октябре 1874‐го в Кронштадте.
Необходимость подготовки прежде неведомой флотской профессии явилась ещё в годы Крымской войны, когда на флот поступили первые гальванические мины. «Подводные мины», дабы «воспламенять порох под водою», устанавливали на подходах к Кронштадту, Ревелю, Керчи и в устьях Днепра и Дуная. Но минные преграды не оправдали адмиральских надежд. И всё по причине, как справедливо полагал Морской учёный комитет, «новости предмета» да и недостатка специалистов в минном деле.
Броненосный фрегат «Петропавловск». Архивная фотография
Корвет «Варяг» на рейде. Архивная фотография
Минный офицерский класс и Минная школа для нижних чинов готовили специалистов-минёров для нужд всего Российского императорского флота. Сам же Минный офицерский класс размещался в здании, известном как «Абраимов дом». Название было дано по имени знаменитого «царского арапа» Абрама Петровича Ганнибала, некогда жившего в нём, крестника и питомца Петра Великого.
Немного предыстории. Абрам Ганнибал не по своей прихоти поселился тогда здесь, – как искусный инженер, направлен он был в Кронштадт царём для строительства фортификационных сооружений.
В январе 1723 года, после своего почти шестилетнего пребывания за границей, Абрам Петрович вернулся в Санкт-Петербург, привезя из Парижа прекрасную библиотеку с трудами по математике, философии, географии, истории. Не только научные фолианты, но и редкостные инструменты захватил с собой в Россию любимец Петра. Историческая «Роспись книгам и документам, которые приняты у Аврама арапа» сохранилась в фонде «Кабинет Петра I».
В октябре того же года случилось знаковое событие: Пётр Великий торжественно заложил крепость Кронштадт, «которая заключала бы в себя весь город и все портовые сооружения, и служила бы делу обороны со всех сторон». Именно тогда крепость, что на острове Котлин в Финском заливе, была переименована в Кронштадт, – «коронный город». Хотя сама крепость, освящённая ещё в мае 1704‐го, ранее называлась Кроншлотом.
Кронштадту суждено было на века стать городом-крепостью и гаванью для русского флота. Но прежде нужно было возвести здесь мощные бастионы и проложить каналы. Для чего и послан был царём Петром призванный им из Парижа крестник-арап, знавший толк в подобных сооружениях.
Абрам Ганнибал молод, полон жизненных сил. Письма к знакомым барышням летят в Петербург из Кронштадта, где новоиспечённый инженер Абрам Ганнибал царской волею приставлен к делам: полным ходом идёт строительство морских доков, причалов, каналов. Дожди, грязь, балтийский промозглый ветер, – всё это не в счёт с делом, порученным ему самим Петром!
Да не одним. Абрам Петрович ведает царским кабинетом (а в нём – богатейшая библиотека, проекты и чертежи будущих сооружений), обучает инженерному делу и математическим наукам унтер-офицеров и молодых солдат, пишет учебник по геометрии и фортификации!
Со смертью Петра Великого разбилась и счастливая жизнь его крестника, – он навсегда покинул Кронштадт. Но имя Абрама Петровича долго ещё помнилось здесь, в Кронштадте, и произносилось курсантами Минного офицерского класса с величайшим пиететом. Ведь он, управляя строительством Кронштадтского канала, основал и госпиталь для рабочих, первым открыл в Кронштадте школу для детей рабочих и мастеров. Да и много добросердечных дел числилось за ним.
Так, на исходе девятнадцатого столетия, в Кронштадте фантастическим образом пересеклись пути морского офицера Леонтия Дубельта и его именитого предка Абрама Ганнибала. Как подивился бы тому обстоятельству Александр Сергеевич, любивший подмечать «сцепление необычных обстоятельств»!
Да, приключенческая судьба африканского прадеда, полная взлётов и падений, чрезвычайно занимала Пушкина. Однажды, ещё в юные годы, поэт подарил другу Пущину на день рождения стихотворение и в конце его поставил странную подпись: «От автора. А. Аннибал-Пушкин».
Так принято было прежде написание фамилии Ганнибал, и поэт соединил две фамилии, давшие ему жизнь: материнскую и отцовскую.
Связал свою судьбу с флотом и капитан третьего ранга Исаак Абрамович Ганнибал. В феврале 1790‐го он определил сына Павла, внука царского арапа, в Морской кадетский корпус, бывший тогда в Кронштадте.
Барон Владимир Штейнгель, однокашник Павла Ганнибала, оставил мемуары, живописующие нравы, царившие в стенах морского училища: «В ученье не было никакой методы, старались долбить одну математику по Евклиду, а о словесности и о других изящных науках вообще не помышляли. Способ исправления состоял в истинном тиранстве. Капитаны, казалось, хвастались друг перед другом, кто из них бесчеловечнее и безжалостнее сечёт кадет… Была ещё одна особенность в нашем корпусе, это – господство гардемарин и особенно старших в каморах над кадетами; первые употребляли последних в услугу как сущих своих дворовых людей. <…> Зато какая радость, какое счастье, когда произведут, бывало, в гардемарины; тогда из крепостных становишься уже сам барином, и все повинуются».
Однако же, вопреки всем «тиранствам», российский флот из года в год пополнялся достойнейшими офицерами, знавшими службу и преданными Отечеству.
Молодой офицер Дубельт будет постигать новые для себя науки в доме, где полтора столетия назад корпел над чертежами и строчил любовные письма его темнокожий пращур Абрам Ганнибал.
Курс минного дела проводился в аудиториях, оборудованных по-тогдашнему последнему слову техники. Замечу, электротехническое оборудование Минного офицерского класса считалось лучшим в России.
Виднейшие учёные того времени, – Дмитрий Менделеев, Александр Попов, Иван Чельцов, – принимали участие в оснащении физического и механического кабинетов, лаборатории, чертёжной библиотеки. Сам изобретатель радио профессор, почётный инженер-электрик Александр Степанович Попов вёл занятия по физике, математике и электротехнике. Иван Михайлович Чельцов, один из авторов «Энциклопедического словаря Брокгауза и Ефрона», читал общий курс химии и лекции о взрывчатых веществах.
Практические же занятия курсанты проводили на корабле «Адмирал Лазарев», специально оборудованном для учебных целей. То был башенный броненосный фрегат Балтийского флота, вставший в строй в 1872 году. Судьба его, увы, незавидна: «Адмирал Лазарев» был исключён из списков кораблей флота в 1907 году и приписан к Кронштадтскому порту. Одно время существовал даже проект перестройки корабля в авианосец, но в 1912‐м фрегат, проданный на слом в Германию, по пути его буксировки затонул.
«Александр Лазарев» – не единственно известный корабль, на котором довелось служить мичману Дубельту. Прежде служба его проходила на Балтике, в Сибирской и Архангельской флотилиях. Числился в составе экипажей кораблей Российского Императорского флота: фрегатов «Петропавловск» и «Севастополь» (первых океанских броненосцев), парусно-винтового корвета «Варяг» (совершившего кругосветное путешествие), винтовой шхуны «Бакан», парусно-винтового клипера «Абрек» (участника экспедиций к берегам Северной Америки), канонерской лодки «Хват»…
Юная княжна Грушенька Оболенская, в будущем супруга Леонтия Дубельта. Ковно (Каунас). Фотография. 1873 г.
В Кронштадте же полным ходом шла подготовка высококлассных специалистов-минёров для российского флота. Вот как о том сообщал «Кронштадтский вестник»: «Занятия в нашей Минной школе и офицерском классе, устроенном при ней, очень интересны в настоящее время, и кроме обязательных слушателей, лекции класса посещаются многими из командиров судов и старших офицеров, и даже адмиралов». МОК (так сокращённо именовался Минный офицерский класс) «считался одним из лучших в Европе военным электротехническим учебным заведением, и зарубежные флоты уже с 1877 года посылали своих морских офицеров для прохождения в нём курса электротехники и минного дела».
Уже к 1880 году Минный офицерский класс окончили семьдесят морских офицеров – флотских минёров. И каждый год число их, редких по тем временам и высококлассных специалистов своего дела, возрастало. В их рядах значилось имя Леонтия Дубельта.
Но судьба не щадила флотского минёра, словно взрываясь изнутри: припадки болезни повторялись всё чаще и чаще, и всё с большей разрушительной силой… Леонтий Дубельт принуждён был выйти в отставку, имея к тому времени чин капитана второго ранга.
Не удивительно ли, то же звание имел и прадед Леонтия – Осип Абрамович Ганнибал, сын «царского арапа»? А ведь это о нём Пушкин не преминул заметить: «…Дед мой служил во флоте». Да не только один Осип бороздил моря и океаны, но и его старший брат Иван Ганнибал. Это его, двоюродного дедушку, Пушкин относил «к числу отличнейших людей екатерининского века»:
Пред кем средь чесменских пучин
Громада кораблей вспылала,
И пал впервые Наварин.
Так что у Леонида Дубельта была своя, ведомая ему, славная флотская родословная!
Осип Ганнибал вышел в отставку в чине «морской артиллерии капитана второго ранга». Такое же звание имел его правнук Леонтий, вот уж подлинно «два капитана» былых времён!
О дальнейшей судьбе Леонтия Дубельта известно немного. Одно счастливое событие всё же скрасило её: женитьба на княжне Агриппине Оболенской. И никто ничего не знал о супруге внука поэта, не осталось ни единого изображения его избранницы!
Но до поры до времени. Оказалось, виной тому – ошибка в имени. В жизни княжна Оболенская именовалась Аграфеной, домашние же ласково звали её Грушенькой. В девичестве барышня-княжна, а она была фрейлиной императрицы Марии Фёдоровны, долго не могла сделать выбор меж двумя претендентами на её руку и сердце. Наконец, решилась – и венчалась с одним из них, бывшим гусаром Фёдором Панютиным.
Сыграли свадьбу, а через три недели Грушенька… овдовела. Отвергнутый поклонник, некто господин Лазарев, вызвал своего счастливого соперника на дуэль, и в поединке застрелил его. Роковая дуэль случилась в 1886 году в Царском Селе. Погибшего супруга Грушеньки, а ему не сравнялось и тридцати, похоронили в Москве в Новодевичьем монастыре.
Анна Дубельт, внучка поэта, с фуражкой отца. Фотография. Начало 1860‐х гг.
Молодая вдова печалилась долго, и лишь через пять лет вновь стала под венец. На сей раз замужество Грушеньки Дубельт длилось три года, и она во второй раз стала вдовой.
Последняя веха в недолгой жизни внука поэта: 24 сентября 1894 года. Приступ эпилепсии, что случился с ним в тот промозглый петербургский день, стал смертельным…
После кончины мужа Аграфена Михайловна жила у родственников, князей Трубецких, в их московской усадьбе «Узкое», ухаживала за больным гостем, знаменитым философом Владимиром Соловьёвым. От тех дней осталась её фотография в кругу близких ей людей на балконе княжеского особняка. Скончалась Аграфена Дубельт в 1936 году, семидесяти шести лет от роду. Краткий её брак с внуком поэта, к несчастью, оказался бездетным.
…Похоронили Леонтия Дубельта на Смоленском кладбище, старейшем в Санкт-Петербурге. Там, где ранее обрела вечный покой Святая Ксения Петербургская. И там, где давным-давно покоилась любимая нянюшка поэта, трогательно им воспетая Арина Родионовна. В том далёком 1828‐м в церковной метрической книге появилась запись: «5‐го Класса Чиновника Сергея Пушкина крепостная женщина Ирина Родионова, 76 лет, (почила) от старости». Там же, на Смоленском, нашли последний свой земной предел и представители клана Дубельтов.
…Не было на похоронах Леонтия Дубельта матери, графини фон Меренберг. Причины, по коим Наталия Александровна не смогла приехать в Петербург, незнаемы. Возможно, слишком поздно пришло в Висбаден скорбное известие, а быть может, и другие заботы занимали её, уже иного порядка, – приятные: как мать она готовилась к скорой свадьбе младшего сына Георга со Светлейшей княжной Ольгой Юрьевской…
Ещё один печальный штрих к уже посмертной судьбе капитана второго ранга, – могила внука поэта не сохранилась…
Но в незадавшейся с юных лет жизни Леонтия Дубельта были и поистине счастливые минуты. Верно, когда молодой мичман стоял на палубе фрегата, любуясь вольным бегом морских волн, и пряный балтийский ветер полнил его грудь.
Прощай же, море! Не забуду
Твоей торжественной красы…
А может, счастливым стал день, когда его руку «обвил» морской дракон, как печать, скреплявшая флотское братство?
Всё же любопытно порой заглянуть в старый фамильный альбом, чтобы за потускневшей фотографией блеснула чья-то давно забытая жизнь.