Засни, несчастная любовь!..
Наталия Дубельт, ученица 3‐го класса гимназии. Фотография. Ок. 1867 г.
Ей, родившейся в августе 1854‐го, в семье Наталии и Михаила Дубельтов, судьба определит стать первой внучкой поэта. И единственной, кто хорошо помнила бабушку Наталию Николаевну.
В детстве маленькой Таше, наречённой родовым именем (его носила ещё прабабушка девочки Наталья Загряжская-Гончарова), довелось пережить немало тревожных дней. И всё из-за раздоров, то и дело вспыхивавших меж любимыми папенькой и маменькой.
Так уж случилось, что оставленная родителями, она воспитывалась у родственников в глухом пензенском имении. Повзрослев, влюбилась в ссыльного поляка, земского врача, и дело шло уж к свадьбе, как судьба, сделав невероятный вираж, забросила барышню Дубельт… в Германию.
…Однажды в немецком Висбадене, когда я была в гостях у праправнучки поэта Клотильды фон Ринтелен, она, знакомя меня с фамильным архивом, вдруг заговорщицки улыбнулась:
– Сейчас вы увидите одну вещицу, которую я никому ещё не показывала…
И в руке Клотильды кроваво-красными искорками сверкнула гранатовая подвеска.
– Это русская работа, и очень старинная. Мне досталось украшение от Элизабет фон Бессель, моей старенькой тётушки. Вот видите, какие необычно крупные камни-кабошоны, выложенные в виде креста!
«Внутри камней загорелись тревожные густо-красные живые огни. – Точно кровь…»
Как появилась эта драгоценность у фрау Бессель, правнучки поэта?
Клотильда может лишь предполагать – ясно одно, подарок перешёл к ней от матери, урождённой Дубельт, а той, в свою очередь, от бабушки Наталии Пушкиной-Ланской.
Она не исключает, что редкостная вещица подарена Пушкиным жене в благодарность за рождение младшей дочери. Ведь от ожерелья, переданного ей от Павла Нащокина, та была в восхищении. Свидетельство тому письмо Пушкина к приятелю в Москву в мае 1836‐го: «Я приехал к себе на дачу 23‐го в полночь, и на пороге узнал, что Наталья Николаевна благополучно родила дочь Наталью за несколько часов до моего приезда. Она спала. На другой день, я её поздравил и отдал вместо червонца твоё ожерелье, от которого она в восхищении. Дай Бог не сглазить, всё идёт хорошо».
Графиня Наталия фон Меренберг. Фотография. 1870‐е гг.
И Александр Сергеевич, чтобы доставить бо́льшую радость Натали, уже от себя преподнёс ей и гранатовую подвеску! А та, в свою очередь, передарила её дочери Наталии на рождении маленькой Таши Дубельт, – Наталия Николаевна любила дарить и внукам, и невесткам дорогие памятные вещицы, в том числе и драгоценности. Так гранатовая подвеска от Наталии-первой перешла к Наталии-третьей, внучке Пушкина. Наталия Дубельт, в замужестве фон Бессель, передала её единственной дочери Элизабет.
Что ж, вполне жизненная версия. Но есть и другая.
История та началась в пензенской глубинке, а завершилась в Германии. Жизнь сама дописала неоконченный сюжет: роман любовный перерос в любовную драму.
Итак, действующие лица той драмы:
Наталия Александровна, графиня фон Меренберг, в девичестве Пушкина;
Елизавета Петровна Ланская, в замужестве Арапова, дочь Наталии Пушкиной-Ланской от второго брака; единоутробная сестра графини фон Меренберг;
Елизавета Николаевна Арапова, в замужестве Бибикова, её дочь и автор меморий, она же – кузина Натали фон Бессель;
Наталия Михайловна фон Бессель, урождённая Дубельт, внучка поэта;
Сильвестр Зенькевич, ссыльный поляк, управляющий имениями Араповых;
Александр Куприн – русский писатель.
Место действия: село Наровчат (по словам Куприна: «Наровчат есть крошечный уездный городишко в Пензенской губернии, по русской охальной привычке дразнят его: Наровчат одни колышки торчат. Все дома из дерева без малейшего намека на камень. Река от города за версту: лето бывает жаркое и сухое»); имения Андреевка и Воскресенская Лашма Пензенской губернии; немецкие города: Висбаден и Бонн.
Время действия: конец девятнадцатого – начало двадцатого века.
Даже если бы Куприн написал лишь «Гранатовый браслет», то и тогда, без сомнений, снискал титул величайшего русского писателя. Непостижимо, как история самой чистой и возвышенной любви, поведанная им, отразилась в судьбе родной внучки Пушкина!
Но обо всём по порядку.
Героиня любовного романа, Наташа Дубельт, родилась в Петербурге в 1854 году. Детство её счастливым назвать трудно, – ведь с ранних лет ей довелось стать свидетельницей бесконечных родительских ссор и размолвок. Да и в юности она была лишена материнской любви…
Лет десять назад чудесным образом «всплыла» неведомая прежде фотография Наташи Дубельт, на ней – юная гимназистка в трогательном белом переднике стоит, облокотившись на спинку резного стула. Фотографию нашёл случайно некий любитель старины, на развале, среди вороха старых почтовых открыток. То, что на ней запечатлена внучка поэта, сомнений не было, благо внизу пожелтевшего снимка чернильная надпись удостоверяла: «Наташа Дубельтъ. Наталья Михайловна Дубельтъ (в 3‐м классе)».
Елизавета Петровна, жена кавалергарда Николая Арапова, взяла девочку к себе в поместье Пензенской губернии и постаралась окружить её материнской заботой. Однажды и настоящая мать обеспокоилась судьбой подросшей дочери и даже просила князя Петра Вяземского, старого друга отца, похлопотать за Ташу, определив её фрейлиной к «новой Великой Княгине». Но сей проект не удался, и Наташа Дубельт осталась жить у тётушки.
Несколько строк из воспоминаний Елизаветы Бибиковой: «Дочь Натальи Александровны – урождённая Наталья Дубельт окончила институт, праздники проводила у деда, и моя мать о ней заботилась… Моя мать поселилась в деревне и её взяла к себе. Жили в глуши, соседей не было, и Наталья тосковала».
И вот тут в её безрадостную жизнь «беззаконной кометой» ворвалась Любовь. Вновь слово Елизавете, рассудительной кузине Натали-младшей: «В неё влюбился земский врач, ссыльный поляк, человек очень интеллигентный, образованный, но старше её. Сделал ей предложение, мама запросила её мать о согласии и просила помочь на приданое. Но тётка возмутилась и выписала её к себе в Висбаден».
Роман, а то, несомненно, был любовный роман, чуть было не увенчавшийся счастливым замужеством.
Что вызвало тогда гнев графини Меренберг, после всех потрясений мирно живущей в тихом Висбадене? Чем так взволновало её письмо из далекого Наровчата? Почему Наталия Александровна «возмутилась» и потребовала дочь к себе?
Ответ бесспорен: жених старшей дочери. История сохранила его имя: Сильвестр Мартин Устин Зенькевич. Дворянин Виленской губернии, он был арестован в 1863‐м по подозрению в подготовке восстания и выслан в глухую Пензенскую губернию. Да вдобавок был отлучён от церкви, что для католика явилось немалым испытанием! Но Сильвестр Зенькевич духом не пал. Благодаря блестящему образованию, – за его плечами Сорбоннский университет, – стал управляющим имениями Араповых.
Помогла ему в изгнании и дружба с владельцем усадьбы – Иваном Андреевичем Араповым, человеком поистине замечательным. Иван Арапов – генерал-лейтенант, член совета Главного управления государственного коннозаводства и Совета министра земледелия и государственных имуществ.
В молодости храбрый офицер, он участвовал в боях при взятии Плевны в Русско-турецкую войну. Служил в «Кавалергардском Ея Величества Государыни императрицы Марии Фёдоровны полку».
Затем бравый кавалергард посвятил себя делам сугубо мирным. Имение в Воскресенской Лашме, превращённое им в доходное хозяйство, считалось образцовым в Пензенской губернии. Особо славился в округе его конный завод. Способствовал Иван Андреевич и проведению железной дороги в здешние края, а позднее одна из станций в его честь была именована – Арапово. Умелый и рачительный хозяин, он не чужд был поэзии и даже сам писал стихи. Да и род его был не последним в Российской империи. Не случайно, язвительный Салтыков-Щедрин как-то обронил: «Куда бывало не повернись – везде либо Арапов, либо Сабуров…»
Не обошло стороной Ивана Андреевича и семейное счастье: в браке с Александрой Ланской, дочерью Наталии Николаевны (прежде именовавшейся госпожой Пушкиной) от брака с генералом Ланским, имел детей. А его родной брат Николай Андреевич Арапов, и тоже кавалергард, женился на родной сестре Александры – Елизавете Ланской. В этом браке и появилась на свет маленькая Лиза, в будущем мемуаристка Елизавета Бибикова.
Родилась в Висбадене, где жила её тётушка графиня Наталия фон Меренберг. Считалось тогда, что в Германии более опытные, нежели в России, врачи-акушеры.
В её-то семействе и подрастала наша героиня Таша Дубельт, – о племяннице заботилась добрейшая Елизавета Петровна Арапова. Дядя Иван Андреевич также был сердечен и внимателен к племяннице Таше, по сути, оставленной своими родителями. Видимо, в его доме и случилась первая встреча барышни Дубельт и поляка Сильвестра Зенькевича.
Не без покровительства Ивана Арапова жених Зенькевич был восстановлен в правах и в начале 1870‐х освободился из-под строгого надзора полиции. Но в глазах графини Меренберг будущий зять всё равно оставался всего лишь ссыльным поляком, недостойным руки дочери!
Александр Куприн ко времени написания «Гранатового браслета». Фотография. 1900‐е гг.
…«Польский след» в «Гранатовом браслете». Он есть! Хозяйка дома, где снимал комнату несчастный чиновник со смешной фамилией Желтков, – полька, и своего квартиранта в разговоре с княгиней Верой называет «пан Ежий». Это к ней, доброй католичке, обращена последняя его просьба, – повесить перед образом Мадонны гранатовый браслет, не принятый боготворимой им женщиной.
И вновь на страницах романа происходят некие «сближения». Трогательная сцена прощания: княгиня Вера пристально всматривается в лицо покойного…
«Она вспомнила, что то же самое умиротворенное выражение она видала на масках великих страдальцев – Пушкина и Наполеона».
Не хотел ли Куприн так потаённо соединить имена двух влюблённых: ссыльного поляка и внучки русского гения?
Но причём здесь Куприн и его «Гранатовый браслет»? Мало ли таких историй могло случиться на просторах необъятной Российской империи?!
Да ведь и сам писатель родился в Наровчате! В августе 1870 года. Конечно, в силу своего нежного возраста, – ему было лет пять-шесть, когда вокруг Натали Дубельт и Сильвестра Зенькевича разгорались нешуточные страсти, – он не мог быть их свидетелем.
Но о том несчастливом романе, много позже, уже в Москве, куда юный Александр был определён в кадетское училище, рассказывала ему мать Любовь Алексеевна, происходившая из древнего и знатного рода татарских князей Куланчаковых. Одному из них в веке семнадцатом было пожаловано поместье в Наровчатском уезде. Однако наследственные земли впоследствии были проданы, и, как писал сам Куприн, «от бабушкиных великолепных имений остались три десятины».
А крестили маленького Александра в городском Покровском соборе. Сохранился в Наровчате и дом Куприных, ныне – музей писателя. Дочь его, красавица Ксения, побывав в музее, сказала значимые слова: «Куприн любил родину, и это чувство зародилось здесь, в Наровчате».
…По поверьям, гранат притягивает любовь, необычайную по накалу страстей. Магический камень влюблённых.
«…Посредине браслета возвышались, окружая какой-то странный маленький зелёный камешек, пять прекрасных гранатов-кабошонов…»
Прекрасные кабошоны – это альмандины, – разновидность красных или красно-фиолетовых гранатов, их цвет может быть вишнёвым, малиновым, фиолетовым; а зелёный камешек – демантоид, редкостный «уральский хризолит».
Доволен скромною судьбою
И думаю: «К чему певцам
Алмазы, яхонты, топазы…»
Все те драгоценности – символы богатства и праздности, совсем иное – камни-обереги, с сокрытой в них чудесной таинственной силой… Так, может быть, гранатовую подвеску (с пятью драгоценными кабошонами!), ту самую, что извлекла из заветной шкатулки на божий свет графиня из Висбадена, подарил невесте Таше в преддверии свадьбы жених Сильвестр Зенькевич?!
На исходе девятнадцатого века гранатовый браслет метафизически трансформировался в гранатовую подвеску, таинственным образом «всплывшую» в Германии.
Академик Альберт Цветков, знаток Куприна (и правнук Сильвестра Зенькевича!), убеждён, что прототипом княгини Веры стала внучка поэта, а вовсе не госпожа Людмила Любимова, родственница жены писателя, в жизни которой случилась похожая любовная история. Да и её сын Лев позднее утверждал, что Куприн, бывший с их семейством в свойстве, перенёс в свою знаменитую повесть реальные события из жизни любезной маменьки.
И поныне господствует мнение: в основу сюжета «Гранатового браслета» положена реальная история, почерпнутая из семейной хроники Любимовых. Однако у Альберта Александровича Цветкова своя версия, основанная также на фамильных преданиях и изложенная им в труде: «Ключи к тайнам Куприна».
Он хорошо помнит, что книга «Гранатовый браслет» всегда лежала на прикроватной тумбочке в спальне его матери – Софьи Хайновской. И перед сном она вновь и вновь, будто впервые, перечитывала любимую повесть.
Клотильда, праправнучка поэта – хранительница семейных реликвий, с мужем Энно фон Ринтелен и домашним любимцем. Висбаден. Фотография автора. 2007 г. Публикуется впервые
Как-то юный Альберт всё же спросил маму, отчего она так любит эту книгу? «Это связано с историей нашей семьи», – был ответ сыну.
Позднее он не раз слышал от матери, польки Софьи Хайновской, просившей его (в который раз!) почитать вслух «Гранатовый браслет»: «Ты ведь не знаешь, что твой прадед был влюблён во внучку Пушкина и пользовался взаимностью. И это с них Куприн списал сюжет».
Но почему тогда писатель, преклонявшийся перед «великой тенью Пушкина», о том нигде и никогда не обмолвился? По цензурным соображениям, – полагает исследователь.
Ведь знаменитая повесть явилась откликом на запрещённый в России роман «Не унывай», автор великий князь Михаил Михайлович посвятил его любимой супруге графине Софи де Торби. Внучке поэта и сестре Натали Дубельт!
Исторический курьёз, – и в самом пушкинском семействе к этому браку относились неоднозначно. Ранее, в феврале 1899‐го, когда дети Пушкина замыслили возложить на могилу великого отца серебряный венок, живо обсуждалось, какую надпись выгравировать на нём? Вернее, сам текст должен быть лаконичным: «От семьи Пушкина», но полагалось указать и всех членов семейства поэта. Так, Александра Арапова в письме к брату Григорию Пушкину, адресованному в Михайловское, полагала, «что нельзя поместить на венке имя пресловутого Миш-Миша, сохраняющего в опале манию величия».
Старый Бонн. Почтовая открытка
Хотя саму Александру Петровну и нельзя отнести к наследникам Пушкина, она делает «глубокомысленный» вывод, что Михаил Михайлович «со свойственным ему снобизмом мог быть недоволен стоять рядом с простыми смертными». Странно лишь, отчего тогда великокняжеский «снобизм» не помешал ему жениться на внучке Пушкина, «простой смертной»?!
Но августейшему автору не дано было знать о тех семейных перипетиях: он выступил против неприятия высшим светом морганатических браков. И хотя действие романа происходит в некоем загадочном королевстве, на его страницах повествуется история любви и женитьбы самого великого князя. Так что книга та, опубликованная в Англии, была у многих на слуху, а её запрет в России лишь добавил популярности единственному литературному творению Михаила Романова.
Сам роман «Не унывай», впрочем, как и его автор, казался Петру Аркадьевичу Столыпину ниспровергателем моральных устоев, а значит – зловредной книгой для читателей. В чреде важнейших имперских дел знаменитый государственный деятель и реформатор Пётр Столыпин не забыл издать указ о запрещении «крамольного» романа в России. Подобно строжайшему цензору.
Вот одно из писем министра (под грифом: «Совершенно секретно»!), отправленное им в июне 1908 года тогдашнему наместнику на Кавказе графу Воронцову-Дашкову: «Милостивый Государь, граф Илларион Иванович! Несколько времени тому назад в Лондоне напечатан и выпущен в продажу роман, написанный Великим Князем Михаилом Михайловичем под названием «Борись до смерти» (так звучало тогда в переводе с английского название «Не унывай». – Л.Ч.), причём роман этот появился в продаже и в России. Сделав одновременно с сим распоряжение о воспрещении ввоза этого романа и о наложении на произведение ареста в местностях, объявленных на военном положении или на положении чрезвычайной охраны на всё время действий этих положений, в случае, если бы этот роман был отпечатан в России на русском или иностранных языках, Я считаю долгом уведомить об этом Ваше Сиятельство на этот предмет, не признаете ли вы соответственным сделать такое распоряжение по Высочайше вверенному Вашему Сиятельству наместничеству». Схожие грозные письма-циркуляры за подписью министра внутренних дел Петра Столыпина были разосланы всем российским губернаторам.
Именно в то время действовало негласное указание: романы с подобными сюжетами должны были подвергаться цензуре особого министерства при императорском дворе. Версия академика Цветкова в ладу с хронологией: «крамольный» роман «Не унывай» увидел свет в 1908 году, а «Гранатовый браслет» – в 1910‐м. Максим Горький приветствовал повесть: «А какая превосходная вещь “Гранатовый браслет”… Чудесно! И я рад, я – с праздником! Начинается хорошая литература».
…Брак Наталии Дубельт с опальным поляком, если бы и свершился, морганатическим не стал, – ведь ни жених, ни невеста не принадлежали к владетельным домам. Скорее, их союз назвали бы мезальянсом.
Вероятно, будущего супруга, полковника прусской армии, подыскала для своей Наташи сама графиня Меренберг. Удачная партия для барышни из «медвежьего угла», по общему мнению. Но о какой любви могла идти речь? Ведь жених был старше избранницы почти на тридцать лет, – вот где по-настоящему неравный брак!
Внешне всё выглядело благопристойно: заботливый супруг, дети, собственный дом. Натали фон Бессель казалась вполне счастливой в том кратком супружестве (длилось оно всего шесть лет, – столько лет было отпущено и жизни красавицы Натали с Пушкиным!). Но кто знает, как часто в мыслях уносилась она в забытую Богом Пензенскую губернию, вспоминая о былой возвышенной любви? И как её отсвет вспыхивали кроваво-красные огоньки магических камней, волею безымянного ювелира сложенных в гранатовый крест.
Крест её жизни, будто благодатным огнём опалённой Любовью…
«Подумай обо мне, и я буду с тобой, потому что мы с тобой любили друг друга только одно мгновение, но навеки…»
Любовь стала для Наталии Дубельт спасением. Не случись романа в пензенской глубинке, не приняла бы её матушка графиня Меренберг столь решительных мер, и как знать, она вполне могла повторить печальную судьбу своих близких: младшей сестры Анны, племянника Павла, тётушек Александры Араповой и Марии Гартунг, умерших от голода и болезней, сгинувших, – кто в революционном Петрограде, кто в красной Москве…
Мемориальная доска на доме, где родился великий Бетховен. Бонн. Фотография автора. 2007 г. Публикуется впервые
Германии суждено было стать вторым отечеством для внучки Пушкина.
Некогда вдова поэта Наталия Николаевна вместе с дочерями Марией и Наталией совершала путешествие по Германии, – более всего из немецких городов её восхитил Бонн. Вот лишь некоторые строки из её писем в Россию:
«Посмотрим достопримечательности и окрестности Бонна, который мне кажется очаровательным, воздух великолепный»;
На этом месте прежде жила Наталия фон Бессель, внучка поэта. Бонн. Фотография автора. 2007 г.
«Я только что вернулась с прогулки, так как не захотела уехать из Бонна, не посмотрев его. Я им очарована, это один из красивейших городов из тех, что я видела… Я посвящаю эту неделю Бонну и его окрестностям»;
«Ехали через Бонн. Восхитительный город…».
Ровно через тридцать лет её внучка Наталья Дубельт оказалась в Бонне, идиллическом немецком городке с островерхими черепичными крышами и садиками на балконах, старой ратушей и Курфюрстским замком. Обосновалась там вместе с мужем, отставным полковником Арнольдом фон Бесселем.
Елизавета Бибикова вспоминала о немецкой тётушке: «…Жила до смерти в Бонне, где у него (мужа) был дом. Я её хорошо помню, она была пресимпатичная, живая, весёлая и очень родственная. Я у неё была в Бонне в 1914 году».
Наталия фон Бессель стала матерью двоих детей: сына Арнольда-Николауса (он гордился близким родством с Пушкиным, владел русским языком и собирал портреты поэта) и дочери Элизабет.
В годы Второй мировой из-за своего русского происхождения правнук поэта не был послан на Восточный фронт, но в боях участвовал. Однако это всего лишь версия. Есть и другая, основанная на воспоминаниях Данилевских, полтавских потомков Пушкина и Гоголя.
В Полтаве, во время немецкой оккупации, случилась невероятная встреча, будто рождённая фантазией некоего безумца. Однажды к дому, где жила Галина Данилевская вместе с семейством своей свекрови Софьи Николаевны, урождённой Быковой, подкатил немецкий «опель», – из услужливо распахнутой адъютантом дверцы вальяжно вышел генерал и проследовал прямо в дом. Встревоженные хозяйка и домочадцы застыли на месте. Но немец, бросив взгляд на висевший в гостиной портрет красавицы Натали Пушкиной, лишь удивлённо воскликнул: «О, майн гроссмутер!» («О, моя бабушка!»)
Да, Арнольд Николаус Эмиль фон Бессель, тот самый немецкий генерал, приходился правнуком… Пушкину. А следовательно, – троюродным братом Софье Николаевне Данилевской. Нить его родословия вилась от младшей дочери поэта Наталии. Выйдя замуж за немецкого принца Николауса Нассауского, дочь поэта, приняв титул графини Меренберг, надолго обосновалась в Висбадене. Позже, противясь нежелательному для неё замужеству дочери, оставленной в России, призвала её в Германию. Там Наталья Дубельт стала супругой прусского полковника Арнольда Германа фон Бесселя. Переехала к мужу в Бонн, где и появился на свет сын Арнольд, именованный в честь отца.
Надо думать, что генерал-майор Вермахта фон Бессель вовсе не случайно заглянул в дом к Данилевским. Ведь он прекрасно знал о своём родстве с русским гением по рассказам матери и бабушки, владел русским языком, собирал портреты Пушкина, томики его стихов в переводах на немецкий. Но афишировать своё родство со славянином (!) в нацистской Германии было явно небезопасно. И уж тем более для офицера столь высокого ранга, как Арнольд фон Бессель. Бесспорно, генералу не составило труда навести справки и узнать адрес своих полтавских родственников.
Стоила ли та мимолётная встреча брата и сестры всех ужасов войны?! Более уже немецкий правнук поэта не смог повидаться ни с кем из родных, – жизнь генерал-майора фон Бесселя бесславно оборвалась в июле 1945‐го.
…Гитлеровцы отступали под натиском советских войск, и вот она, долгожданная весть: немцев выбили из Полтавы!
В конце войны генерал-майор вермахта фон Бессель был назначен начальником лагерей для военнопленных во Франции, позднее сам попал в плен к французам, где и суждено было ему погибнуть.
Сестра немецкого генерала Элизабет, так и не испытавшая супружеского счастья, в одиночестве старела в родительском доме.
…Нет уже дома на улочке Томасштрассе, некогда принадлежавшего семейству фон Бессель, – современный Бонн заявляет свои права на заурядные городские кварталы. Свидетелями той былой жизни остались лишь величественная столетняя кирха из красного кирпича, служащая ныне пристанищем для обездоленных, да старое кладбище, где, верно, и похоронена Натали-младшая. Увы, сведений о ней более нет.
«Богу было угодно послать мне, как громадное счастье, любовь к Вам…»
Знал ли Куприн о дальнейшей судьбе внучки Пушкина, прототипе своей героини, или то гениальное писательское предвидение?! Ведь Бонн – город Бетховена! Время сохранило старинный дом, где появился на свет младенец Людвиг. А в середине девятнадцатого столетия благодарные горожане воздвигли прекрасный памятник композитору. В двадцать первом же, имя Бетховена увековечили весьма необычно: в брусчатку, помнящую шаги немецкого гения, вкраплены его светящиеся портреты…
Леонтий Дубельт, внук поэта. Фотография из альбома пушкинского музея в Маркучае. 1886 г.
Не странно ли, что княгиню Веру влюблённый телеграфист Желтков чаще всего встречал… на «бетховенских квартетах»? И в предсмертной записке он просит её помнить, что у «Бетховена самое лучшее произведение… L. van Beethoven. Son. № 2. op. 2. Largo Appassionato». Да и само название сонаты, бурной и виртуозной, означает «страстная», «наполненная страстью».
Необъяснимые параллели…
Бонн стал ещё одним пушкинским городом в Германии. Фантастические параллели: в Бонне родился великий Бетховен, – в Бонне появились на свет и правнуки Пушкина! В пушкинском наследии есть единственное упоминание о «музыкальном Бетговене», – так непривычно звучала в те времена славная фамилия. Бетховен и Пушкин… Прихотливо распорядилась судьба: в городе, освящённом рождением немецкого гения, угасла жизнь внучки его русского собрата.
«Вот сейчас я Вам покажу в нежных звуках жизнь, которая покорно и радостно обрекла себя на мучения, страдания и смерть. Ни жалобы, ни упрека, ни боли самолюбия я не знал. Я перед тобою – одна молитва: “Да святится имя Твоё!”».
И как знать, не вдохновенная ли бетховенская соната, возродившая к жизни героиню «Гранатового браслета», звучала и в доме на Томасштрассе в декабре 1926‐го? Последнем в жизни Натали фон Бессель…
Император Николай II с татуировкой японского дракона на руке. Фотография. Начало 1910‐х гг.
Когда-то безымянный фотограф запечатлел её в Висбадене с братом Георгом и сёстрами Софи и Александрой, – все они по степени родства приходились ей единоутробными. И у каждого из детей Наталии Александровны была своя удивительная история любви. Впрочем, как и у неё самой.
«Любовь должна быть трагедией. Величайшей тайной в мире», – веровал Александр Куприн. Ну а прежде он, великий поклонник Пушкина, зачитываясь письмами поэта к невесте, а потом к жене, сумел облечь своё восхищение в словесную форму: «В его (Пушкина) переписке так мучительно трогательно и так чудесно раскрыта его семейная жизнь, его любовь к жене, что почти нельзя читать это без умиления, – восхищался Александр Куприн. – Сколько пленительной ласки в его словах и прозвищах, с какими он обращается к жене! Сколько заботы о том, чтобы она не оступилась, беременная, – была бы здорова, счастлива! Ведь надо только представить себе, какая бездна красоты была в его чувстве, которым он мог согревать любимую женщину, как он при своём мастерстве слова мог быть нежен, ласков, обаятелен в шутке, трогателен в признаниях!..»
Нельзя ничего утверждать, но всё же осталось признание самого писателя: «Мне хотелось бы когда-нибудь написать об этом…» И не послания ли Пушкина к своей Натали вдохновили Куприна на создание «Гранатового браслета», романа-гимна жертвенной любви?!