Лучшее время любоваться цветами – это день, а наслаждаться зимним пейзажем лучше всего вечером. Наступили сильные снегопады, воздух наполнился рваными хлопьями, которые постепенно покрыли всю землю, стерев все границы, покрасив все белым цветом.

Одетый в траур Цуй Вэньтин неподвижно и безучастно сидел у окна в низкой постройке при родовом кладбище семейства Цуй, держа в руках нефритовую флейту ди, которую ему оставил отец. Юноша молча наблюдал за носившимися в воздухе снежинками. Тот день был таким же снежным.

И сегодня снег все так же покрывает землю. Только вот между отцом и сыном разверзлась пропасть смерти. О таком невозможно не думать, такое не забыть. Что может быть мучительней, чем собственными глазами увидеть гибель отца от рук товарища?

– А-а-а! – по-волчьи взвыл Цуй Вэньтин, обернувшись к снежному полю, и принялся мучительно размахивать кулаками, бить себя по лбу.

Ринувшиеся по щекам два ручейка слез вмиг превратились в лед.

– Глава канцелярии, выпейте горячего вина, тело нужно в тепле держать.

Спрятав флейту за пазухой, Цуй Вэньтин медленно повернулся и увидел Цуй Саньцзиня, сидевшего на корточках в углу и палочкой перебиравшего угли в жаровне, чтобы подогреть вино в чайнике. Двумя вымазанными в саже руками он взял обжигающе горячий, источавший ароматные пары винный чайник и аккуратно наполнил кубок Цуй Вэньтина.

– Глава канцелярии? – горько усмехнулся он, сурово нахмурив брови.

По приказу его величества все звания и титулы отца перешли к Цуй Вэньтину по наследству. Если бы отец был жив, никто бы и не подумал так почтительно обращаться к нему. Ну и зачем ему сдалась это незаслуженная пустая слава? Она нужна только роду Цуй.

– Второй молодой господин, я, может, не в свое дело лезу, но вы… Вы ну совсем как баба какая-то, нельзя же таким мягким быть, – бездумно сболтнул Цуй Саньцзинь, передернув плечами от холода.

– Ха! У тебя, подлеца, даже слова доброго для меня не найдется? Говоришь, я как баба, с чего такой вывод? – мрачно отчитал слугу Цуй Вэньтин, затем осушил кубок, заложил руки за спину и холодно взглянул на Саньцзиня. – Ты никогда ничему не учился, ну так выскажи мне все без обиняков!

Цуй Саньцзинь приободрился, прочистил горло и самодовольно заговорил:

– Время же утекает, как вода! Э-э-э… Господин, жизнь и смерть нашей судьбой предрешены, богатство и бедность тоже Небеса распределяют. Э-э-э… ох, короче говоря, не стоит вам так убиваться! – нескладные увещевания Цуй Саньцзиня начались за здравие, а закончились за упокой.

Цуй Вэньтин оценил его старание. Ну так значит, надо просто с радостью принять эту заботу?

– Ну, будет, а то кто знает, куда твое красноречие заведет. Сбегай лучше проверь, прибыл ли наставник Цяньмин, наставник Иньхай из монастыря Хэйшань тоже должен прийти. – Цуй Вэньтин остался снисходителен к бесцеремонности слуги.

Вот уже несколько дней он носил траур. Стараясь заполнить свое существование хоть чем-то, он круглые сутки читал и занимался каллиграфией. Все это время Цуй Вэньтин неотступно думал о наставнике Цяньмине из городского храма Юаньтун. Волею судеб монастырь Хэйшань располагался совсем неподалеку, а потому Цуй Вэньтин предложил всем троим встретиться, чтобы полюбоваться снежным пейзажем и побеседовать о дао-пути.

Он прошел во внутренние покои, натянул на себя толстую зимнюю куртку из хлопка траурно белого цвета, подбросил угля в жаровню и разлил вино в три чайника для разогревания. Завершив все приготовления, Цуй Вэньтин сел на круглый коврик кофейного цвета, скрестив ноги, и принялся ждать прибытия друзей.

Время от времени внутрь залетали снежинки. Тогда он поднимал лицо и выставлял вперед руки, чтобы дать ладоням ощутить прохладу от тающих хлопьев снега.

– Отец, однажды я обязательно отомщу за тебя, расправлюсь с твоим убийцей, совершу жертвоприношение в твою честь его кровью, – про себя поклялся он, проведя непреодолимую черту между собой и родом Юйвэнь, который отныне стал его кровным врагом.

Поток этих мыслей вдруг подвел Цуй Вэньтина к образу Юйвэнь Кая. Ему стало чрезвычайно досадно, что такой утонченный и образованный юноша является родным братом Юйвэнь Сюна. Очевидно же, что они разного поля ягоды!

– Радость с горем неразлучны, кто же сделать так решил? – прислонившись головой к мерзлой стене, пробормотал он про себя.

– Братец Вэньтин, братец Вэньтин, где ты? – ворвавшийся в комнату радостный крик Цяньмина оторвал юношу от мыслей, и, поправив одежды, он вышел другу навстречу.

Весь внутренний двор был усыпан белым снегом. Широкополая бамбуковая шляпа Цяньмина, сидевшего задом наперед на спине черного как смоль осла, тоже вся была в снегу, и сам монах был словно закутан в белый плащ. В руках он держал большую тыкву-горлянку. Лицо его раскраснелось, изо рта клубилось густое белое облако с примесью винных паров. Цуй Вэньтин подумал, что, наверное, именно так Лао-цзы предстал перед начальником пограничной заставы Ханьгу, когда отправлялся на запад.

– Друг сквозь такие снега пробрался к тебе, никак не мог с пустыми руками прийти! Это снег с лепестков цветов того старого дерева зимней сливы, что растет за стенами храма Юаньтун. Я в свое время полдня потратил, собирая его, а потом, набравшись терпения, ждал три года. Если на этой воде заварить чай, он получится просто неописуемо вкусным! – Спрыгнув со спины осла, Цяньмин поднял в воздух тыкву-горлянку и потряс ей, хвалясь своим сокровищем.

– Талая вода освежает и хранит в себе энергию земли, после сбора ее нужно год хранить в чистом глиняном сосуде и тогда можно пить. А ты целых три года настаивал, она еще лучше должна быть! – одобрительно отозвался Цуй Вэньтин.

Молодые люди рука об руку вошли в покои. Цуй Вэньтин позвал Цуй Саньцзиня, но в пустой комнате никто не откликнулся. Тут он вспомнил, что сам ранее послал слугу в монастырь Хэйшань встретить наставника Иньхая.

– Подожди меня, пойду привяжу осла у галереи, а то вдруг этой черной бестии взбредет в голову сбежать, мне тогда домой не попасть будет, – хлопнув себя по лбу, воскликнул Цяньмин и, развернувшись, вышел на улицу.

Цуй Вэньтин перелил талую воду из тыквы-горлянки в медный кувшин и повесил его над жаровней в чайном домике, не прикрыв крышкой. Дождавшись, когда жидкость закипела от жара хвороста, он опустил в нее несколько плиток спрессованных листьев чая «Фиолетовые облака»[17]. К процессу заваривания чая Цуй Вэньтин подходил очень тщательно.

Талая вода забурлила, завертелась вспенившимся водоворотом, а чайные плитки, оказавшись в кипятке, одна за другой с легким хлопком раскрывались, окрашивая чайный отвар багровыми цветами. Из котелка полился, заполняя всю комнату, тонкий аромат одного из сортов цитрона – «Руки Будды»[18].

Цяньмин с грохотом ввалился в комнату, немедленно уселся на подушку из тростниковых листьев и поднял свою пиалу, намекая, что хочет чая. Однако Цуй Вэньтин остановил его, вытянув вперед длинную ручку бамбуковой ложки, и рассмеялся:

– А еще говоришь, что ты ученый человек со спокойной душой! Откуда тогда столько горячности? Если сердце в смятении, пить горячий чай нельзя!

– Только по-настоящему ученый и образованный человек и может себе позволить вольности! Братец Вэньтин, а не сможешь ли ты мне по-быстрому собрать серебряных лянов? Я хочу выкупить Сыкун Пуюй, – беззаботно рассмеявшись, сказал Цяньмин и постучал пальцем по стенке пиалы, нетерпеливо ожидая, когда же Цуй Вэньтин уже нальет ему чая.

Денег он просил в долг с такой же небрежностью и непринужденностью.

– Хорошо. Сколько нужно и к какому сроку? – прямо спросил Цуй Вэньтин, сосредоточенно разливая чай – сначала наполнил до краев пиалу Цяньмина, а остатки вылил себе.

– Две тысячи лянов! Послезавтра! – живо ответил Цяньмин.

– Договорились. Завтра вместе с Цуй Саньцзинем снова приезжай ко мне в поместье, деньги будут, – прикинув про себя, Цуй Вэньтин сообразил, что его накоплений немного не хватит, но если взять взаймы у старшего брата, то проблем не возникнет, а потому без лишних размышлений согласился, даже бровью не поведя.

Цяньмин принял доброту друга как должное и даже не подумал поблагодарить. Он осушил пиалу и, поднеся ее к лицу, долго втягивал носом остаточный аромат чая и еще теплой керамики:

– Откуда в этом чае «Фиолетовые облака» из гор Наньхай взялся запах цитрона? Это явно подделка – взяли первый сбор чая с гор Дунъу. В тех местах растет много цитрона, вот крестьяне и высаживают его вместе с чайными кустами, отсюда и легкий запах цитрона у чайных листьев. Но знатоков не проведешь!

– Ого, не знал об этом! – охотно поддержал друга Цуй Вэньтин.

Он пригубил чай, внимательно оценивая вкус. Тонкий аромат, совсем не приторный. Напиток в медном кувшине постепенно принимал цвет киновари, а в закатных лучах солнца в нем мелькали проблески агата. Цуй Вэньтин выпил три большие пиалы, рукой утер капли чая со рта. Захватившая его сердце тоска неожиданно растворилась в этом теплом напитке из талой воды.

– Ты же настоятель храма Юаньтун. Если монах выкупит певичку из борделя, это всколыхнет весь Дундучэн! Может, лучше кто-то другой вместо тебя оформит сделку? – Цуй Вэньтин считал Цяньмина близким другом с самого начала их знакомства, поэтому во всем старался помогать ему.

– Но на самом-то деле ты другое хочешь спросить, верно? Я же монах, настоятель храма, как же я поддался страстям, открыл для себя мир суетных желаний? – рассмеялся Цяньмин, обнажая белые зубы и сверкая глазами.

Цуй Вэньтин подумал, что его друг тоже проницателен и незауряден, умен, но скрытен. Как же так, почему все горести великих мужей так или иначе связаны с красавицами? Догадавшись о сути дела, Цуй Вэньтин лишь неловко улыбнулся.

– Вэньтин, а твое сердце тянется к кому-нибудь? – отложив пиалу, Цяньмин пристально уставился на друга и серьезным тоном задал вопрос.

– Кем-то связано? Или все-таки к кому-то тянется? – замерев с черпаком в руке, медленно произнес Цуй Вэньтин, тщательно подбирая каждое слово.

– А это одно и то же. Если сердце к кому-то тянется, оно непременно оказывается связанным, – Цяньмин снял с шеи длинные бусы-четки и принялся двумя руками перебирать их.

Цуй Вэньтин крепко задумался. Стало так тихо, что было слышно, как шелестят падающие снежинки и бурлит чай в жаровне. Природа не безмолвна.

– Цяньмин, я, видать, глуповат, в любовных делах совершенно непонятлив, а потому никогда еще не испытывал таких чувств.

Цуй Вэньтин чувствовал себя крайне неловко: хотя он уже достиг возраста создания семьи, его сердце еще ни разу ни к кому не тянулось. Точнее, не совсем так. До того, как Мужун Цзялянь вошла во дворец, она невероятно волновала его – очаровательная и добродетельная, прекрасная пара для благородного юноши. Когда он услышал, как она играет на пипа в свете луны, ему показалось, что перед ним изящный и чистый цветок лотоса, девушка восхитила его. Тут он вспомнил, что и Юйвэнь Сюн положил на нее глаз, а потому только-только разгоревшееся в душе пламя чувств в один миг потухло.

– Тянулось, еще как, но ты подавил его! И мое сердце тоже захотело любви. А я менее всех имею право на это, я – монах, настоятель храма Юаньтун. И даже мое сердце жаждет чувств, – ни капли не смущаясь, четко, делая акцент на каждом слове провозгласил Цяньмин.

– Конечно, тебе нельзя давать сердцу волю! Ты же отбросил все человеческие страсти, встал на путь духовного самосовершенствования. Если ты дашь волю чувствам, то как простые миряне смогут сохранять веру в Будду? Да ты же самый настоящий предатель учения! – Слова монаха распалили злость в Цуй Вэньтине, и он грубо отчитал монаха.

Будучи другом, он считал своим долгом не дать Цяньмину упасть в омут любовных страстей. В противном случае тот рискует разрушить свою репутацию буддийского служителя.

– Вэньтин, я понимаю, почему ты так на меня смотришь. Выпей чаю, успокойся и потуши огонь. – Осуждение Цуй Вэньтина ничуть не вывело Цяньмина из колеи, тот остался совершенно спокоен.

Разворошив угли в жаровне кочергой, он помог огню разгореться еще ярче. Затем он склонился и налил другу чай, двигаясь непринужденно и легко.

Двери тихонько скрипнули и распахнулись. Перед ними предстал дрожавший от холода наставник Иньхай, вся его мантия была облеплена снегом. С его приходом в комнату хлынула струя морозного воздуха. Со смехом он произнес:

– Два благородных мужа, я смотрю, заваривают чай на талой воде? Неудивительно, что напиток так чудесно пахнет, аж заставил старого монаха спуститься с гор в мирскую жизнь! Какие я только кульбиты по дороге не выписывал, сколько раз спотыкался, еще и впутал этого парнишку. Вот уж и правда, огонь и воду прошел – все ради чая!

За спиной монаха стоял Цуй Саньцзинь, посиневший и опухший от холода. В ответ на слова Иньхая он лишь кисло улыбнулся.

– Ты совсем отупел, а? А ну скорее умой лицо и руки и сообрази закусок, чтобы мы могли как следует насладиться вином и снежным пейзажем, – махнув рукой, приказал Цуй Вэньтин, чтобы Саньцзинь поскорее ушел и занялся делом, а не портил настроение, жалуясь на невзгоды и неся прочую чепуху.

– Ах, наставник Иньхай, вы только не смейтесь надо мной! Отец покинул этот мир, я совсем не знаю, как развеять скорбь и тоску в душе, такое чувство, что в человеческой жизни совсем нет смысла. Поэтому я и решил сегодня побеседовать с двумя монахами, попросить совета. Да смилостивится над нами Будда, поспособствует нашей беседе о дао-пути и судьбе, пока мы будем наслаждаться снежными просторами, – обратился Цуй Вэньтин к наставнику Иньхаю, склонившись в почтительном поклоне, а затем пригласил его занять свободное место и передал ему наполненную до краев керамическую пиалу.

– Давно не виделись, наставник.

– Давно ждал случая побеседовать с вами, наставник.

Сложив руки в молитвенном жесте, Иньхай и Цяньмин обменялись приветствиями.

Окружив полыхавшую красным пламенем жаровню, все трое с наслаждением вдыхали аромат горячего чая, а затем, опершись на перила, пристально вглядывались в безграничные просторы, облаченные в серебряный наряд.

– Я понял, почему глава канцелярии позвал меня, а потому намеренно приехал один на встречу. Если у вас в другой день будет свободное время, заглядывайте в монастырь Хэйшань, послушаете, как снежинки по бамбуку стучат. Я как раз в рощице зеленого бамбука на заднем дворе очистил небольшой участок и построил маленький домик из стеблей бамбука, он получил имя «Хижина суеты».

– Хижина суеты? – Цяньмина чрезвычайно заинтересовали слова монаха.

– Все живые существа не более чем пылинки в нашем суетном мире, беспрерывным потоком направляющиеся по реке времени, сталкиваемые и разделяемые ее порогами. Отсюда и название – «Хижина суеты»[19], – многозначительно ответил наставник Иньхай.

– Слушать, как снежинки стучат по бамбуку – что в этом интересного? Наставник Иньхай, расскажите-ка поподробнее, в чем прелесть этого занятия? – под действием алкоголя интерес в Цуй Вэньтине разгорелся еще сильнее.

– Прошлой ночью я заснул, сидя у окна в Хижине суеты, и услышал, как шуршит и скрипит снег в бамбуковой рощице. Звуки были тихими, монотонными и лились непрерывной чередой, их гармония была лишена любых ограничений. Внезапно я почувствовал покой и легкость, ощутил, что все так, как должно быть. Тут налетел ледяной ветер, ударил по роще, и я услышал, как бамбуковые стебли ломаются под тяжестью снегов, и меня самого, одетого лишь в войлочную мантию, внезапно объяло холодом. Думаю, что богачи и знать, радостно проводящие дни в своих роскошных поместьях, прожигающие там свои жизни, даже если бы и услышали эти звуки, вряд ли бы смогли оценить их. Осознать прелесть стука снежинок по бамбуку можно только в Хижине суеты в монастыре Хэйшань.

Слушая эмоциональный рассказ наставника Иньхая, Цуй Вэньтин почувствовал, будто сам оказался в хижине, услышал все то, о чем говорил монах. Он одобрительно воскликнул:

– Голоса кружащихся снежинок действительно наиболее чисты, когда слушаешь их в бамбуковой хижине. Наставник, вы действительно знаете толк в прекрасном, вас по достоинству можно назвать великим мастером нашего времени!

– Глава канцелярии, вы незаслуженно перехваливаете меня! Помилуйте, какой я великий мастер. – Наставник Иньхай взял со стола пиалу с чаем, пригубил напиток и скромно махнул рукой, отказываясь от похвалы.

– Наставник, а сколько вообще людей в нашем мире достойны чести называться великими мастерами? – Цуй Вэньтин специально воодушевлял его, намереваясь преподать урок Цяньмину.

– Пути познания учения Будды неисчислимы, в нашем мире ежедневно происходят мириады чудес, а таинственных гор и древних храмов так же много, как шерстинок на крупе быка. Чтобы определить, кто взаправду является великим мастером, необходимо провести отбор среди лучших из лучших, посмотреть, молва о чьих добродетелях и мудрости передастся потомкам, будет зажигать сердца даже по прошествии долгих лет. Простите мою недальновидность и поверхностность, но пока я не осмелюсь торопиться с ответом. – Кто бы мог подумать, что наставник Иньхай тоже крайне изворотлив и сообразителен – без стеснения наговорил кучу пустых слов и тут же молча принялся попивать чай.

Цяньмин только открыл рот, собираясь что-то сказать, как наставник Иньхай прервал его декламацией стиха. Цуй Вэньтин догадался, что тут скрывается нечто большее – наставник Иньхай не просто наобум рифмы сложил, их значение намного глубже смысла самих слов.

Тем не менее, вслушиваясь в стих, Вэньтин пребывал в замешательстве – вроде все понятно, а вроде сплошная путаница. Он повернулся к Цяньмину и подмигнул ему, призывая друга тоже продемонстрировать свои умения. Разве не весело наблюдать за тем, как два монаха исподтишка соревнуются в том, кто из них более образован и просветлен?

– Дао-путь вездесущ и одновременно не присутствует нигде. Однако мы не должны отступать от великого дела просвещения всех живых существ. Неважно, уединяется ли человек в отдаленных тихих горах или обитает в шумном городе, везде можно выйти на дао-путь. Сердца одного человека недостаточно для осуществления великого дела, его силы мало. Города оказываются охвачены хаосом и преступлениями, а горы – мертвой тишиной, ведь жить в одиночестве – все равно что поедать себе подобных. Только среди людей можно познать разницу между истиной и ложью, – с ходу бегло продекламировал догмы учения Будды Цяньмин.

Цуй Вэньтин увидел, как заблестели глаза наставника Иньхая. Тот сложил ладони и со смиренным видом произнес:

– Наставник Цяньмин и впрямь может считаться выдающимся мудрецом, отшельником, живущем в самом сердце города, но неподвластным его соблазнам.

– Что вы, что вы! Это ваши знания превосходны, наставник. А я как раз попал в ловушку житейских страстей, прошу вас, выведите меня на праведный путь, – договорив, наставник Цяньмин поднялся со своего места, вышел в центр помещения и прижался к земле в низком поклоне.

– Наставник, у вас благородная внешность, вы глубоко познали догмы учения Будды, да к тому же обладаете храбрым сердцем, как великие воины древности. Даже я бываю рад сказать что-нибудь бесстыдное или оскорбительное, а что уж взять с женщин-мирянок! – наставник Иньхай торопливо поднял его с пола.

– Наставник, вы не правы. Согласно общепринятым правилам, если я, настоятель храма Юаньтун, попаду в круговорот мирских страстей и об этом станет известно широким массам, разве не запятнает это доброе имя храма? Вот буквально только что братец Вэньтин тоже настойчиво убеждал меня, говорил, что милосердие Будды не знает границ, что каждый раскаявшийся обязательно получит прощение, разве не так? – лукаво улыбнулся Цяньмин.

Цуй Вэньтин про себя усмехнулся – умеет этот малый прикинуться чудаком.

– Мой учитель, изучивший все священные сочинения, говорил, что необходимо смотреть на деньги как на грязь, на женщин – как на истлевший скелет, быть равнодушным к славе и положению в обществе. Я же придерживаюсь противоположной точки зрения. Если человек никогда не владел огромными богатствами, никогда не купался в славе, как он может не желать их, смотреть на них, как на что-то незначительное? Если человек никогда не погружался в океан страстей, откуда ему знать, что под женской кожей скрывается простой скелет? – слова наставника Иньхая поразили слушавших.

Сначала Цуй Вэньтину показалось, что тот говорит крамольные вещи, но тщательно обдумав услышанное, он понял, что в словах монаха есть резон. Цяньмин с самого детства рос при храме, был далек от мирских забот и страстей, а потому совершенно естественно, что, только выйдя в суетный мир, он попал под влияние женских чар. Никто не свободен от этих вполне человеческих чувств.

– Истину можно искать в безлюдном храме, но и в суетном мире ее тоже можно найти, – по обыкновению отшутился Цяньмин, шутовски сложив ладони у груди, однако Цуй Вэньтин уловил в его словах более глубокие мысли.

– Ты же знаешь, что тебе необходимо преодолеть эту преграду кармы? Только тогда ты сможешь отбросить мирскую суету и обрести просветление, – наставник Иньхай догадался, какие мысли таил Цяньмин.

Цуй Вэньтин был ошеломлен. Он предполагал, что сможет насладиться горячим спором, а на деле вышло, что оба монаха смотрят на вещи практически одинаково.

– Наставник, ваши слова преисполнены мудрости! Мы с этой женщиной были связаны в прошлой жизни, колесо сансары повернулось, и вот мы снова встретились в жизни текущей. В прошлой жизни я предал ее ожидания, а потому в этой жизни обязан вернуть ей долг любви. Я должен принять этот позор, чтобы выполнить важную миссию – в этом суть моего поиска истины, моего духовного совершенствования, – резко переменившись в лице, произнес Цяньмин с суровым видом, не дурачась, как это делал обычно.

– Ты прав. Что ж, раз твоя дорога лежит через бездну любовных страстей – вперед, не отступай, – кивнул в знак согласия наставник Иньхай.

– Но тогда как мы с тобой были связаны в прошлой жизни, что в этой оказались такими близкими друзьями? – потянул Цяньмина за рукав Цуй Вэньтин. Ему их разговор показался чрезвычайно увлекательным – никогда не думал, что этот подлец так глубоко рассуждает о судьбе и учении Будды.

– Замыслы Неба не могут быть раскрыты раньше времени без Его воли. Так или иначе, ты, я, Сыкун Пуюй – все мы трое в прошлой жизни были связаны в запутанный клубок чувств, а потому тебе необходимо заплатить за ее выкуп – так велит долг! – К Цяньмину вернулось его обычное легкомысленное веселое состояние.

– Наставник Иньхай, а почему вы решили уйти от мирской жизни, посвятили себя учению Будды? – улучив удобный момент, Цуй Вэньтин задал вопрос, который давно не давал ему покоя.

Отца больше всего раздражало, что он вечно лез с неуместными вопросами. Но отца больше нет, а значит, он может по своему усмотрению спрашивать все, что пожелает.

– В этой жизни я родился человеком, полвека своего потратил в никуда. Мне на роду написано быть одиночкой, такова моя судьба, а потому если бы я не посвятил себя учению Будды, то, боюсь, давно бы уже покинул этот мир. Я много грехов совершил в прошлой жизни, поэтому в этой должен искать истину в Будде, нести его учение людям, быть полезным миру, – с достоинством произнес наставник Иньхай, в его голосе звучали скорбные нотки.

Цуй Вэньтин ужасно разозлился на себя и свою отвратительную привычку задавать дотошные вопросы. Все-таки отец был более дальновидным, он был прав – впредь не следует задавать людям такие личные вопросы, очень уж легко задеть за живое, а это тоже тяжкий грех.

Когда снегопад пошел на убыль, огонь начал медленно угасать, а чай остыл, Цуй Вэньтин поднялся и принес специально разогретый заранее кувшин с вином. Разлив напиток всем присутствующим, он вдруг сообразил, что если начать пить алкоголь без закусок, то это только вызовет грусть.

Тут очень кстати появился Цуй Саньцзинь с круглым столиком, заставленным всяческими кушаньями. Цуй Вэньтин убрал кувшин, где варился чай, с жаровни, и слуга поставил туда столик. Три друга оперлись ногами о стенки жаровни, ее тепло как следует прогрело их, и, повеселев, они радостно принялись за вино и еду.

– Глава канцелярии, боюсь, как бы ваши душевные тяготы не превратились в будущем в душевную болезнь, от такого и с жизнью попрощаться можно, – порядком опьянев, ни с того ни с сего необдуманно сболтнул наставник Иньхай.

Цуй Вэньтин, как раз взявший кусочек тушеного в масле тофу, резко отложил палочки. Слова пронзили его в самое сердце, и он решил воспользоваться моментом, чтобы попросить совета.

– Наставник, вы мудры и проницательны, я действительно последнее время крайне удручен и подавлен. Во-первых, меня не отпускает скорбь по умершему отцу, а во-вторых, покоя не дают мысли о смысле жизни, в чем же он в конце-то концов? Я уже голову себе сломал, а все без толку. – Подперев двумя руками подбородок, Цуй Вэньтин с отчаянием уставил потерянный взгляд на снежные просторы за окном.

– Даже если тебе нужно встать пораньше, рассвет не наступит преждевременно. Тебе нужно пройти через этот жизненный этап, – слова наставника Иньхая ничуть не прояснили ситуацию.

– Что за штука это – человеческая жизнь? Приходим ни с чем, проходим через любовь и ненависть, встречаем близких людей и наживаем врагов, сталкиваемся с ложью и правдой, милостью и злобой. Абсолютное большинство людей на старости лет сожалеют о том, как прожили свои годы, кто-то умирает с чувством удовлетворения и лишь немногие уходят с радостью.

– Никто не сможет убедить тебя отказаться от обиды и жажды мести, которые ты таишь в душе. Тебе нужно пройти испытание враждой, точно так же как Цяньмину необходимо пройти испытание чувствами. Правда и ложь, милость и злоба – это все пустое, любовь в мгновение может стать ненавистью, а близкий человек – главным врагом. Только просветленный способен покинуть эту жизнь и отправиться в будущую с радостью.

Цуй Вэньтин внимательно вслушивался в слова наставника Иньхая, а сидевший напротив Цяньмин был все так же беспечен и весел. Вот подлец! Цуй Вэньтин разозлился на самого себя за то, что еще не способен понять этих наставлений.

– Ты злишься оттого, что принципы дао-пути еще не проросли в твоем сердце. Если ты откроешься им, посеешь их семена, дашь им взойти и пустить корни, то сможешь полностью изменить свой взгляд на эту жизнь и весь наш мир. Тогда ты и достигнешь своей радости.

– Принципы дао-пути? Когда же они укоренятся во мне? – Цуй Вэньтин мгновенно унесся в грезы о прекрасном будущем.

– Когда придет их время, – загадочно улыбнулся наставник Иньхай.

– А как я пойму, что время пришло? – не удержавшись, спросил Цуй Вэньтин.

– Когда в твоей жизни случится чудо, – в один голос ответили наставники Иньхай и Цяньмин.

– Не верю! – всем нутром воспротивился Цуй Вэньтин, только вспомнив о злодеянии, которое сотворил Юйвэнь Сюн.

К черту эти бесполезные принципы!