Одетый в черное с ног до головы, Цуй Вэньтин преклонил колени перед могильной плитой отца. Лицо его было суровым. Свой меч он воткнул в могильный холмик, бирюзовая кисточка на рукояти покачивалась, следуя дуновениям ветра. Держа двумя руками пиалу с вином, он оросил потрескавшуюся от сухости землю, и та приняла влагу с шорохом.

Казалось, заходящее солнце плакало вместе с ним. Оно было похоже на старика, стоявшего одной ногой в могиле, и скорбящего от приближающегося расставания с миром. Летний вечерний ветер принес издалека аромат цветов, словно замыкая цикл жизни и смерти.

Последние лучи солнца упали на клинок и отразились разноцветной радугой. Это напомнило Зал Благополучия, потолок которого был украшен бесчисленными цветными стеклышками. Отражая свет, они создавали на мраморном полу прекрасные узорчатые блики, непрерывно сменявшие друг друга, как в калейдоскопе. Наложившись на узор в виде пионов, выгравированный на белом мраморе, они создавали еще более сложные оптические эффекты, поражая смотрящих красотой и изяществом. В этом было что-то от блеска волн, колышущихся от дуновений ветра.

Цуй Вэньтин запрокинул голову и вдохнул воздух всей грудью. Затем он встал, вынул из ножен клинок и принялся исполнять танец с мечом напротив могилы. Отец обучил его фехтованию, а однажды после охоты в шутку сказал, что, когда его не станет, он хочет, чтобы сын почтил его память танцем с мечом. Цуй Вэньтин крепко запомнил это.

Закончив танец, он склонил голову на черную мраморную плиту могильного надгробия, от стояния на коленях ноги свело. Он спрашивал себя и одновременно просил совета у отца.

– Отец, ты часто предостерегал меня: для того, чтобы быть хорошим человеком в смутные времена, надо вести себя достаточно дурно, потому что слава и почет достаются тем, кто достигает успеха. Но я не хочу вот так покупать славу.

Колени заныли от боли. Вчера он так долго простоял на коленях в Зале Благополучия, что узор мраморного пола отпечатался на них, все его чиновничье одеяние уже промокло от пота, но он все равно не двигался с места, продолжая высоко держать лютню и аккуратно наблюдая за обстановкой вокруг.

На величественном и роскошно разукрашенном Троне Дракона сидел пятилетний наследный принц. Казалось, что какая-то невидимая сила крепко сжимает его руки и ноги, не давая им шевелиться – мальчик был похож на странную игрушку, без грустной усмешки на него было не взглянуть. Слева от трона стоял величественный и невозмутимый На Лоянь, а справа – седовласый Гао Чэндао.

Стараясь сохранять спокойный вид, Цуй Вэньтин сообщил, что Мужун Цзялянь не вынесла позора и покончила с собой. Ее ложная смерть была частью его плана. Цуй Вэньтин вовсе не был свободен от страха, страх – это корень слепой веры, он же является главным источником жестокости. Мудрость начинается с преодоления страха. Он крепко помнил наставления отца.

– Матушка-императрица, матушка! – увидав лютню пипа, наследник заерзал на стуле и принялся тыкать в нее маленьким белым пальчиком, что-то лепеча в сторону Гао Чэндао.

– Дуаньму Уцзи, передай лютню наследнику, – хотя На Лоянь был главнокомандующим, тон, которым он отдал приказ, больше походил на речь правителя.

Улучив момент, Цуй Вэньтин поднял голову и мельком взглянул на наследника. Глаза ребенка были чистыми и прозрачными, сквозь них на мир смотрела искренняя и добрая душа, но вместе с тем они были полны совершенно не детской скорбью. Цуй Вэньтин помрачнел – наследник еще слишком мал и глуп, он еще не понимает, что дни его сочтены. Весь двор уже под контролем супругов На, даже Гао Чэндао, когда-то образец лояльного правителю и преданного стране чиновника, бесстыдно принял их сторону, активно выказывая поддержку. Если бы отец еще был жив, кто знает, какой бы выбор он сделал.

– Ваше высочество, госпожа Мужун, движимая непоколебимым чувством долга, пожертвовала собой, она заслужила посмертный титул добродетельной супруги. Пусть этот инструмент, символизирующий ее, будет захоронен вместе с прежним императором. – Гао Чэндао опустился на колени у ног принца и дрожащим голосом внес предложение.

– А как же кости моей бедной младшей сестренки? – позади себя Цуй Вэньтин вдруг услышал горестный вой.

Мужун Цзялань, одетая в лазоревое платье и поддерживаемая двумя служанками, поравнялась с ним. Девушка прятала лицо в руках, отчаянно рыдая, но, задав вопрос, пристально уставилась на Цуй Вэньтина. Он тут же весь покрылся потом, с трудом облизнул вмиг пересохшие губы и, через силу сохраняя спокойствие, дал заранее подготовленный ответ:

– Госпожа Мужун скончалась, приняв яд. Изначально я и командующий Юйвэнь планировали доставить ее тело в столицу, чтобы провести похороны. Кто бы знал, что яд, который она выпила, способен растворять кости. Все, что осталось от госпожи, – это лужица сукровицы.

– Видимо, сестра очень сильно возненавидела меня, раз не пожелала даже тела оставить, так, что ли? – недоверчиво спросила Цзялань.

– Я готов поклясться честью Бога войны: все, что говорит глава канцелярии Цуй, – чистая правда, – свидетельство Юйвэнь Сюна пришлось как нельзя кстати, после его появления Цуй Вэньтин немного успокоился.

Яшуан, уже на последнем сроке беременности, опустилась на колени, трясясь от страха. Цуй Вэньтин привез ее во дворец, чтобы она тоже выступила свидетельницей, но служанка перепугалась до смерти и лишь отбивала бесконечные поклоны, прося пощадить ее.

– Какая горькая доля выпала моей сестренке! Даже ее служанка живет себе припеваючи, а она уже в земле. Ваше высочество, эта девушка беременна, позвольте ей на этом основании отправиться в комнаты служанок. – Мужун Цзялань презрительно взглянула на растолстевшую Яшуан и взмахнула рукой, словно оказала той огромную милость. Двое слуг схватили девушку под руки и вытащили из дворца.

Цуй Вэньтин вздохнул про себя в ужасе. Яшуан остается во дворце – если у нее однажды развяжется язык, то это приведет к катастрофе. Ему надо было придумать способ, как сделать так, чтобы она не смогла раскрыть тайну.

– Глава канцелярии Цуй блестяще справился с поручением. Ваше высочество, почему бы не подарить ему одну из красавиц императорского гарема в качестве награды? – Мужун Цзялань поклонилась наследнику в пол и внесла предложение.

От услышанного краска сошла с лица Цуй Вэньтина. Он понял намерение Мужун Цзялань, хорошо освоившей все хитрые приемы дворцовых интриг. Так называемая милость в виде брака – очевидное проявление недоверия к нему, повод установить за ним слежку и способ держать под надзором.

– Благодарю вас, госпожа На. Однако я ношу глубокий траур по отцу, мне не подобает жениться, надеюсь на понимание вашего высочества, – невозмутимо принял вызов Цуй Вэньтин.

Он был очень осторожен с Мужун Цзялань, признавая, что в сравнении со своей младшей сестрой она намного хитрее и смелее. Мужун Цзялянь обладала естественными для женщин уступчивостью и чистотой, добротой и мягкостью. Небеса были великодушны к ней: если на первый взгляд она могла показаться бесполезной, то на деле именно она была истинным идеалом женщины. Только поэтому он согласился помочь ей. Помочь женщине, которой мечтаешь обладать, но ничего не попросить взамен – для него это было особое достижение.

– О, вот как? Что ж, это получается, что вам три года нельзя жениться? – недовольно скривилась Цзялань, в ее голосе слышалась недоверчивая насмешка.

– Все так, госпожа На, – любезно поклонившись, ответил Цуй Вэньтин.

– Глава канцелярии Цуй, ваша любовь к родителям достойна похвал. Супруга, я знаю, ты действуешь из лучших побуждений, но не стоит настаивать, – На Лоянь выглядел крайне сосредоточенно, но слегка смягчился, убедив Цзялань отказаться от своего намерения.

Цуй Вэньтин безучастно наблюдал за манипуляциями супругов На. Они идеально работали вместе, муж запевает – жена подпевает, наследника оба ни во что не ставили. Он понимал, что в будущем ему придется служить и взаимодействовать именно с ними.

Когда аудиенция закончилась, Цуй Вэньтин верхом направился на кладбище рода Цуй. Его переполняли тревоги, но выговориться было некому. Все, что ему оставалось – это «поговорить» с отцом и попросить у него утешения с помощью обряда памяти.

– Молодой господин Цуй, наставник Цяньмин неожиданно решил навестить вас. – Толстый и загорелый Цуй Саньцзинь с трудом поднялся по лестнице. Хотя на ней не было и ста ступенек, слуга совсем запыхался.

– Отлично, я как раз хотел отправиться к нему, чтобы вместе выпить, а он сам ко мне явился. – Цуй Вэньтин отряхнул с одежды пыль, захватил меч и торопливо принялся спускаться с горы.

– Молодой господин Цуй, он не один – на коне с ним сидит женщина, прячущая лицо за маской. Он явно не собирается с вами пить! – решил поумничать Цуй Саньцзинь.

– Да разве это не его любимая Сыкун Пуюй? Ну и отлично, будет кому на цине сыграть, мы прекрасно выпьем втроем. – Погрязший в печалях и тревогах Цуй Вэньтин вырвался из грустных мыслей, лишь услышав о приезде Цяньмина.

Монах беззаботно расхаживал туда-сюда в ожидании, убрав руки за спину и сжимая пальцами широкополую бамбуковую шляпу с черной вуалью. Цуй Вэньтин только сейчас заметил, что сзади его голова кажется плосковатой. Сыкун Пуюй с озабоченным и подавленным видом сидела на деревянном стуле в галерее.

– Братец Цяньмин, – быстрым шагом приблизился к ним Цуй Вэньтин, горячо схватил друга за руку и с воодушевлением затряс – они слишком долго не виделись.

– Братец Вэньтин, – взгляд Цяньмина был чист и светел, подобно звездам, отражающимся в безбрежном море. За время, прошедшее с их последней встречи, он стал еще более сдержанным и степенным.

– Саньцзинь, почему ты еще не подготовил стол во дворе и не принес нам выпивку? – склонив голову, Цуй Вэньтин отдал распоряжения слуге.

– Ты привел Пуюй, чтобы она украсила наше застолье? – выпустив Цяньмина из объятий, Цуй Вэньтин прошел по галерее и поприветствовал Сыкун Пуюй.

Он заметил, что обычно оживленная и любящая посмеяться девушка сегодня была мрачна и беспокойна.

– Я привез тебе теплое ватное одеяло, – лукаво улыбнулся Цяньмин.

– На дворе знойное лето, я бы не отказался от объятий свежего ветерка. Что за глупости ты болтаешь? – Цуй Вэньтин занес ладонь, будто собираясь нанести удар.

– Пуюй, ну встань же поскорее и извинись перед братцем Вэньтином! – Цяньмин не стал уворачиваться и позволил ладони Цуй Вэньтина легко скользнуть по своему плечу, а затем мягко обратился к Сыкун Пуюй.

Взглянув на вставшую девушку, Цуй Вэньтин все понял – она была беременна! Изумленный, он уставился на благородное лицо Цяньмина, в общих чертах догадываясь, с какой целью тот приехал.

– Братец Цяньмин, поздравляю, поздравляю! Скоро в Поднебесной станет на одного достойного человека больше, – в порыве безудержной радости Цуй Вэньтин рассыпался в поздравлениях.

Цяньмин был талантлив и хорошо образован. Если бы у такого умного, уникального человека не было потомства, это действительно стало бы большой потерей.

– Братец Вэньтин, присядь, надо поговорить, – Цяньмин залился краской.

Цуй Саньцзинь как раз подготовил стол: замороженные сливы и ломтики арбуза, горячие блюда, вино. Цуй Вэньтин вместе с двумя гостями уселись вокруг.

– Братец Цяньмин, с какими наставлениями ты приехал в этот раз? – Цуй Вэньтин наполнил кубок друга до краев.

Он предположил, что тот собирается просить его об одолжении, но неулыбчивое лицо Сыкун Пуюй все еще оставалось для него загадкой. Когда они раньше собирались втроем, в воздухе не утихали звуки циня, звон кубков и радостный смех.

– Братец Вэньтин, я собираюсь отправиться в долгое путешествие за священными текстами, а Сыкун Пуюй оставлю на тебя, что скажешь? – одним глотком Цяньмин выпил все вино, что было в кубке, и сразу принял серьезный вид.

– Отправишься в долгий путь за священными текстами? Сколько времени у тебя это займет? – Цуй Вэньтин отставил нефритовый кубок, захватил палочками ледяной кусочек фиолетовой сливы и, сунув в рот, принялся тщательно пережевывать.

Как же поступить? Он только вчера отказался от брака, предложенного госпожой Мужун, а если сейчас он приютит беременную Сыкун Пуюй и это станет известно мнительной Цзялань, то его жизнь наверняка будет в опасности.

– Сложно сказать, если получится быстро, то три-пять лет, а если дело затянется, то восемь, а то и десять. Считай, что поручаю тебе дела, которые нужно будет решить после моей смерти. – Лицо от природы небрежного и распущенного Цяньмина излучало редкое для него благоговение и торжественность.

До Цуй Вэньтина дошла причина мрачного вида Сыкун Пуюй. Дело действительно серьезное.

– Не волнуйся, братец Вэньтин, я совершенно не собираюсь принести себя в жертву своей вере, да и не гожусь я для этого. Однако я непременно должен привезти священные каноны, это мой долг как настоятеля храма Юаньтун.

Противоречивые слова и поступки Цяньмина оставили Цуй Вэньтина в недоумении. Он был глубоко убежден, что тот в итоге станет великим буддийским наставником высшего ранга, мудрецом, опорой страны. Разве это не такой же долг монаха?

– Братец Цяньмин, как я должен позаботиться о Пуюй? – поколебавшись некоторое время, Цуй Вэньтин решился – он примет под свою опеку Сыкун Пуюй, как бы накладно это ни было.

– Это уже на твое усмотрение. Пуюй уже вот-вот должна разрешиться от бремени, если у нее не будет супруга, боюсь, это плохо скажется на ребенке. Если ты согласен помочь, найди ей мужа среди слуг своего поместья, – Цяньмин поднялся со своего места и озвучил просьбу, почтительно сложив руки.

– Я давно почитаю твое глубокое понимание учения Будды, братец Цяньмин, ты давно для меня как брат. Как я могу отдать твою любимую женщину безродному слуге, заставить делить с ним ложе? Ради тебя я сам женюсь на Пуюй, чтобы она и ее ребенок могли получить благородное имя и почет, – вырвалось у Цуй Вэньтина.

– Это отличный план! Пуюй, скорее скажи спасибо благодетелю! – Цяньмин довольно улыбнулся – именно этого он и хотел добиться.

Монах потянул за руку покрасневшую от стыда Сыкун Пуюй, чтобы вместе в очередной раз поблагодарить Цуй Вэньтина, но тот поднял ладонь, показывая, что в этом нет необходимости. Он совершенно не собирался воспользоваться чужой бедой, Цяньмин неправильно его понял. Цуй Вэньтин намеревался лишь номинально стать супругом Сыкун Пуюй, он не претендовал на нее. Юноша пошел на это ради сохранения потомства Цяньмина, но объяснения посчитал излишними. Время станет лучшим свидетельством.

– Когда ты уезжаешь? Я бы хотел устроить тебе проводы. – Цуй Вэньтин приступил к еде, отставив вино.

– Допью этот прощальный кубок и сразу же отправлюсь в путь на запад. Оставлю тебе на память одно стихотворение, а беседа эта станет нашим прощанием, – с одухотворенным и безмятежным видом произнес Цяньмин.

Монах попросил бумагу, кисть и тушь, а затем одним взмахом кисти написал:

Скорбящей птицей был сам Цяньмин, Цуй Вэньтин почти физически ощутил его одиночество и тоску. Если так посмотреть, кто из людей не разделяет этих чувств? Цяньмин оседлал коня, надел свою шляпу и, не оборачиваясь, ускакал вдаль.

Цуй Вэньтин провожал его взглядом до тех пор, пока силуэт друга не исчез. У него тут же сжалось сердце. Цуй Вэньтин уважал друга за стойкость – тот так крепко любил Пуюй, но оказался способен уехать.

Сыкун Пуюй залилась слезами, не в силах совладать с собой. Цуй Вэньтин сделал вид, что не заметил этого. Он был скуп на проявление эмоций. Грусть расставания, любовь – все это он держал в себе, в отличие от большинства людей. Негодование же было исключением.

– Молодой господин Цуй, вернемся в дом, он уже уехал, – мягким голосом прервала его грустные думы Сыкун Пуюй, подойдя к нему со спины. Слезы уже высохли на ее лице.

Обернувшись, Цуй Вэньтин увидел ее глаза – большие и выразительные, они пристально разглядывали его. Она и вправду приняла его как своего мужа, готова дарить ему глубокие чувства! В замешательстве Цуй Вэньтин уклонился в сторону и переменил разговор.

– Пуюй, сегодня вечером вынужден буду оставить тебя, я переночую в храме Хэйшань, а завтра спозаранку вернусь в поместье.

– Что такое? Неужели вы гнушаетесь моим хрупким видом и низким происхождением? – искусительно похлопала глазами Сыкун Пуюй и надула губы, чувствуя себя оскорбленной.

– Что ты, Пуюй, дело совершенно не в этом, да и не должна ты стесняться своего происхождения. У меня есть важное дело, поэтому я уезжаю. Саньцзинь, вечером ты будешь на страже у покоев Пуюй. Она в полной твоей ответственности, если с ее головы хоть волос упадет, я строго спрошу с тебя!

Цуй Вэньтин решился. Комната маленькая, если оказаться в ней наедине с женщиной, он не был уверен, что сможет устоять от соблазна и сдержать обещание, данное Цяньмину, а потому решил отправиться в монастырь Хэйшань. Юноша помог Сыкун Пуюй расположиться, а затем галопом поскакал в монастырь, чтобы побеседовать с наставников Иньхаем.

Цуй Вэньтин застал его в глубине бамбуковой рощи играющим на цине «Поэму Гуанлина»[54]. Юноша долго простоял подле, вслушиваясь в звуки музыки. От них веяло величием и непоколебимостью, в мелодии слышался блеск и лязг оружия, громкие кличи воинов – вся Поднебесная разделяла сейчас такое настроение!

– Цуй Вэньтин, ну и дурак же ты. Неужели не боишься, что эта женщина испортит твою репутацию, да еще и проблем принесет? – выслушав его рассказ об обстоятельствах дела, наставник Иньхай топнул ногой и тяжело вздохнул.

– Я понимаю, что, как только возьму Сыкун Пуюй в жены, навлеку на себя гнев супруги главнокомандующего На. Зная ее, она наверняка обвинит меня в лжи и лукавстве, а это может стоить мне жизни, – Цуй Вэньтин прекрасно понимал последствия своего выбора.

– Тогда объясни мне, почему, зная обо всех рисках, ты все равно так поступил?

– Я подумал, что сохранить потомство Цяньмина важнее, чем самому получить важный пост при дворе, – неспешно ответил Цуй Вэньтин, скрестив ноги и садясь на молитвенный коврик, расстеленный в зале для медитаций.

– Некоторые люди так упрямы, что даже поражения не подорвут их храбрости. Если бы ты заранее знал, какие именно беды принесет тебе в будущем твой сегодняшний выбор, ты бы все равно сделал его? – невозмутимо улыбнулся наставник Иньхай.

– Нет никаких «если»! Наставник Иньхай, Цяньмин – мудрый человек, каких редко встретишь. Поднебесная может лишиться одного воина в моем лице, но не может потерять такого талантливого и мудрого человека, как Цяньмин! – возмущенно воскликнул Цуй Вэньтин, сохраняя стойкий и торжественный вид.

– Человек, сидящий на императорском троне, вряд ли с тобой согласится, Цуй Вэньтин. Ты поступил слишком необдуманно. Когда тебе придется заплатить за этот выбор болью и страданиями, уже поздно будет раскаиваться, – горько вздохнул наставник Иньхай.

– В каноне «Чжоу И»[55] сказано: «Благородный муж должен строго сохранять свое сердце искренним и справедливым, все его слова и поступки должны соответствовать нравственным принципам. Если он будет выполнять эти два условия, то непременно будет почитаем людьми за свои добродетели». Я уже принял решение, благодарю наставника Иньхая за беспокойство. – Цуй Вэньтин не думал, что наставник Иньхай совершенно не одобрит его благородного поступка, и, весьма раздосадованный, выложил все как есть.

– Неочищенный рис еще нельзя на стол ставить. Вэньтин, у тебя еще есть возможность исправить ошибку.

– Каким образом?

– Прогони эту беременную женщину, дай ей серебра и прикажи исчезнуть, будто ее и не было никогда. Сколько в нашем мире гибнет беременных – и не сосчитать! Никто и спрашивать не будет, – на лице наставника Иньхая всплыло странное недоброе выражение.

Цуй Вэньтин внезапно вздрогнул, по сердцу пробежал холодок. Он понял, что совершенно не знает истинного облика наставника Иньхая, на людях изображающего из себя смиренного монаха, вечно молящегося Будде.

– Цяньмин, этот гуляка, нарушил строгие заповеди Будды: он поддался греху вожделения. Как ты можешь защищать его? Да он же позор для всех буддистов! – в лице Иньхая вдруг произошла резкая перемена.

Цуй Вэньтин горько усмехнулся про себя – он сам загнал себя в ловушку. Куда же делось веселье, которым они втроем наслаждались тогда, любуясь снегом и беседуя?

Цяньмин обладал ясной и чистой душой, он никогда не скрывал своих желаний. Когда молодые монахи храма Юаньтун выразили недовольство его частыми походами в Башню Сбора Плодов, он тут же собрал совет духовенства, поставил перед ними чашу для милостыни, наполненную серебряными иглами, и заявил:

– Не каждый монах может навещать женщин в публичных домах. Однако это позволительно, если он, как я, способен съесть эти серебряные иглы.

В следующий миг он одну за другой проглотил все иглы, отчего у всех присутствующих глаза на лоб полезли. Цяньмин не остановился на этом – он вдохнул полную грудь воздуха, и все до одной иглы, которые он только что съел, вышли через его кожу.

Этот трюк с проглатыванием игл он изучил в молодости, когда жил в государстве Цюцы[56]. Увидав его способности, все послушники тотчас признали его правоту и более не критиковали за ненадлежащее поведение.

В словах наставника Иньхая Цуй Вэньтин услышал зависть к Цяньмину, а потому не осмелился и дальше защищать его. Для простых обывателей нарушение монахом религиозных устоев будет поводом стыдить и бранить его. Только Цуй Вэньтин понимал, что Цяньмин станет великим наставником своего времени. Разве можно обходиться с выдающимися личностями так же, как с простыми людьми?

Если он последует пути, который предлагает наставник Иньхай, прикроет свои истинные помыслы маской благочестия, отбросит милосердие, главную ценность буддизма, и ради собственных устремлений навредит Пуюй, разве это не принесет ему настоящих страданий и мук совести? Цяньмин поручил девушку ему, не боясь людской молвы. Он не страшился смерти, его волновало лишь благополучие Пуюй, только поэтому он решился доверить ее близкому другу. Разве он мог ради собственной выгоды поступиться нравственными принципами, общечеловеческой моралью?

– Цуй Вэньтин, сейчас ты не поймешь, почему я советую тебе поступить именно так. Ты наверняка считаешь меня великим злодеем, но и великие злодеи могут стать буддами, веришь мне? – от злости у наставника Иньхая на лбу вздулась вена, его истинное лицо постепенно проступало наружу.

Цуй Вэньтин почувствовал азарт и решил выманить змею из норы.

– Для этого им нужно раскаяться в своих преступлениях и встать на праведный путь?

– Учение Будды гласит, что нирвана – это великий круг созерцания, великий переход за грань. В течение жизни человек подвергается воздействию страданий, но когда искра жизни добирается до другого предела, исчезновение тотчас обращается новой жизнью, – наставник Иньхай словно осознал свою грубость, а потому смягчил тон.

– Почему вы не можете допустить, что Цяньмин по-другому понимает учение Будды? – задавая вопрос, Цуй Вэньтин словно спрашивал самого себя – правильно ли он понимает путь благородного мужа, которого так строго придерживается.

– Нет, я не могу принять его поступок. Он нарушил монашеский обет, а значит, должен быть подвергнут презрению и изгнанию, – нахмурился наставник Иньхай.

– Простите, но я не могу с вами согласиться.

– Цуй Вэньтин, ты что, не боишься навлечь на себя кару Небес за помощь отступнику?

Несмотря на скрытую угрозу в словах Иньхая, Цуй Вэньтин ни капли не испугался.

– Как может благородный муж отказаться от данного им слова ради собственной выгоды? – бесстрашно и хладнокровно ответил он.