Благодаря, вне всякого сомнения, дальновидности миссис Фэйрфорд, поводов для напряжения после обеда не осталось, поскольку она увела Ральфа и его невесту в театр.

Мистер Дагонет имел обыкновение ложиться после часового виста с дочерью, а молчаливый мистер Фэйрфорд по вечерам играл в бридж у себя в клубе, поэтому компания состояла только из Ундины с Ральфом, миссис Фэйрфорд и ее вездесущего друга. Ундине стало любопытно, почему суровый, седой мистер Боуэн всегда неотступно следовал за этой леди. Она заключила, что держать при себе джентльменов – обычай нью-йоркских замужних дам (как делали девушки в Апексе), а мистер Боуэн, должно быть, единственный, кто остался из ранних завоеваний Лоры Фэйрфорд.

Впрочем, у нее почти не было времени на подобные размышления; представление, на которое они пришли – дебют модной лондонской актрисы, – привлекло многочисленную публику, среди которой Ундина сразу узнала кое-какие знакомые лица. О ее помолвке было объявлено только вчера, и она упивалась своим новым положением: про нее пишут «во всех газетах», ее провожают взглядами, полными интереса и любопытства, когда она идет по залу следом за миссис Фэйрфорд. Они сидели близко к сцене и пробирались туда достаточно медленно, чтобы Ундина успела получить удовольствие от этих ощущений. Прежде чем пройти к своему месту, она задержалась, позволяя Ральфу снять плащ с ее плеч, и услышала, как за спиной какая-то леди произнесла:

– Вот она… В белом, с прелестной спиной…

А мужчина ответил:

– Боже! Где это он отыскал такую красотку?

Одобрение незнакомых людей весьма польстило ей, но еще большим триумфом стала минута, когда она увидела в ложе у сцены Клэр Ван Деген, сидевшую рядом с чопорной мисс Гарриет Рэй.

«Они пришли, чтобы увидеть меня с ним. Их это злит, но они не могли не прийти!»

Она повернулась и одарила Ральфа собственнической улыбкой. Миссис Фэйрфорд тоже заметила двух дам и прошептала мистеру Боуэну:

– Видите, вон там Клэр… А с ней Гарриет? Ну конечно, Гарриет пришла. Спартанская выдержка! Вполне в духе Клэр пригласить ее.

Ее спутник рассмеялся.

– Это один из неотъемлемых человеческих инстинктов. Жертвы убийства, как и убийца, не могут покинуть место преступления.

Предположив, что Ральф желает побыть с невестой наедине, насколько это возможно в многолюдном месте, миссис Фэйрфорд отправила девушку вперед, и Ундина, усевшись, заметила, как человек в соседнем кресле чуть повернулся, будто бы узнав ее. Но в тот момент подняли занавес, и она увлеклась драмой, в особенности роскошными туалетами, которые постоянно меняла главная звезда. Сидя рядом с Ральфом Марвеллом и наслаждаясь его близостью как мягким напоминанием о всеобщем интересе, который она возбуждала, Ундина наконец получила компенсацию за испытанное в опере разочарование. Ей было свойственно вспоминать о неудачах в таких же подробностях, как о победах, и ее поведением всегда втайне управляло страстное желание «покончить» с ними. Наконец она добилась того, чего хотела, сознательно овладела чем-то «настоящим», и через фильтр прочих рассеянных ощущений восхищение Ральфа добавляло ее удовольствию остроты, словно она – воинственная королева, которую несут на своих плечах пленные принцы, и в глазах одного из них она читает немую страсть. Когда упал занавес, наслаждение усилилось, поскольку многие узнали ее. Казалось, в партере и ложах собрались все, с кем она, как говорили в Апексе, хотела бы «знаться»; при этом ее взгляд с особым удовлетворением возвращался к несовместимой паре миссис Питер Ван Деген и мисс Рэй. Не сдержавшись, она прошептала Ральфу:

– Вам следует пойти поговорить с кузиной. Вы сказали ей, что мы помолвлены?

– Клэр? Конечно. Завтра она нанесет вам визит.

– Ах, не стоит ей себя утруждать. Раньше она никогда не заходила, – высокомерно ответила Ундина.

Он ничего не сказал на это, но вскорости спросил:

– Кому вы машете?

– Мистеру Попплу. Он идет к нам. Вы же знаете, он хочет писать мой портрет.

Ундина вся трепетала и лучилась улыбкой. Блистательный Поппл пробрался сквозь ряды партера к креслу, которое на какое-то время покинул сосед Ундины.

– Очень здорово со стороны этого господина рядом с вами – уж не знаю, кто он, – дать мне такую возможность, – заявил художник. – Ха, Ральф, мальчик мой, как тебе это удалось? Вот что нас всех интересует. – Он наклонился и иронически пожал Ральфу руку. – Что ж, все мы, холостяки, по твоей вине в трауре; честное слово, мисс Спрэгг, это правда. Но у меня есть одно преимущество перед остальными – я могу написать ваш портрет! Этого-то он запретить не сможет, не так ли? По крайней мере до свадьбы!

Ундина одарила обоих искрящимся взором.

– Сомневаюсь, что после свадьбы он станет обращаться со мной иначе, – с задорным вызовом заявила она.

– Ну, никогда не знаешь. Пожалуй, стоит приступить к портрету побыстрее, вы так не думаете? Мне жутко хочется показать вас на весенней выставке.

– Правда? Это было бы просто чудесно!

– Вы, несомненно, будете чудесны – такая, какой я собираюсь вас изобразить. Но вижу, Ральф помрачнел. Выше нос, дружище, наверняка мисс Спрэгг пригласит тебя, когда будет позировать. Выбор за ней. Ах, вот и ваш сосед возвращается, черт бы его побрал… Сообщите мне, когда сможем начать.

Едва Поппл удалился, Ундина радостно повернулась к Марвеллу.

– Думаете, времени хватит? Я бы так хотела, чтобы он мною занялся!

Ральф улыбнулся.

– Мое бедное дитя… Уж он бы вами занялся, дай только волю. Ужасная наглость, предлагать вам позировать…

– Но почему? – изумилась Ундина. – Он ведь писал вашу кузину и всех самых стильных дам.

– Ну, если все, чего вы хотите, – это «стильный» портрет…

– Я хочу того же, чего хотят другие, – нахмурившись и чуть поджав губы, ответила она.

Малейшая нетерпимость к ее желаниям, которую проявлял Ральф, уже начинала ее злить; свою обиду она выразила так, как было принято в период ухаживаний в Апексе, – во время следующего антракта демонстративно отвернулась от него и впервые обратила внимание на человека в соседнем кресле. Тот повернулся одновременно с ней, явив над белоснежной рубашкой и булавкой для галстука с головкой из искусственного жемчуга пухлое, курносое, краснощекое лицо, лишенное каких бы то ни было углов, но при этом казавшееся острым, как лезвие. Ундина изумленно уставилась на него, и они надолго утонули в глазах друг друга.

Наконец Ундина отстранилась, сделав вид, что не узнает соседа, но при этом уронила бинокль на пол – тот нагнулся и поднял его.

– Ну что, так и не узнала? – едва заметно улыбнулся он, возвращая ей бинокль.

У нее побледнели даже губы, она попыталась заговорить, но издала лишь слабый утробный звук. Страх перед тем, что перемены в ее лице окажутся очень заметны и Марвелл их увидит, не позволял ей отвернуться от соседа. На его лоснящемся круглом лице выделялись черные глаза, выражавшие поначалу только безликий и слегка ироничный интерес, но по мере того, как Ундина продолжала молчать, в них вспыхнули искры удивления.

– Что такое? Не хочешь, чтобы я с тобой говорил?

Она поняла, что Марвелл, словно не заметив ее тонкого намека на недовольство, покинул кресло и пробирается к проходу; еще минуту назад она бы обиделась на подобную недогадливость, но теперь испытала сильное облегчение.

– Нет… пожалуйста, не говори со мной. Я тебе потом расскажу… напишу.

Не отводя от нее взгляда, сосед беззвучно присвистнул. Над верхней его губой нависали маленькие темные усики.

– Ну… Ой, какие мы важные, – пробормотал он и, не дождавшись ответа, добавил: – Боишься, что попрошу представить меня твоему кавалеру?

На лице ее появилось выражение мольбы.

– Не могу объяснить. Обещаю увидеться с тобой, но прошу, не нужно сейчас со мной разговаривать.

Он открыл программку и сделал вид, что изучает ее, однако при этом тихо продолжил:

– Конечно, рад услужить. Это всегда мой девиз. Но сделка честная, верно? Мы с тобой увидимся?

Она отодвинулась подальше от него.

– Обещаю. Я… сама хочу, – замялась она.

– Тогда ладно. Позвони завтра в «Дрисколл-Билдинг». Номер семьсот девять, запомнила?

Она кивнула. Он добавил еще тише:

– Так или иначе, думаю, тебя можно поздравить? – и, не дожидаясь ответа, повернулся и посмотрел в бинокль на ложу миссис Ван Деген.

Словно почувствовав, что снизу ее разглядывают, Клэр подалась назад и бросила через плечо, обращаясь к Ральфу Марвеллу, который только что сел у нее за спиной:

– Что за забавный человек с красным лицом беседует с мисс Спрэгг?

Ральф наклонился вперед.

– Ее сосед? Никогда его раньше не видел. Но мне кажется, ты ошибаешься: она с ним не беседует.

– Беседовала только что… Разве нет, Гарриет?

Мисс Рэй молча поджала губы. Миссис Ван Деген помолчала долю секунды, а затем предположила:

– Возможно, друг из Апекса.

– Вполне вероятно. Но, будь это так, думаю, она бы нас познакомила.

Кузина чуть заметно пожала плечами.

– Ты допускаешь такое поведение?

Питер Ван Деген, который на минутку забрел в ложу супруги, услышал разговор и поднял бинокль.

– Тот тип рядом с мисс Спрэгг? (Господи, Ральф, как она сегодня хороша!) Минуточку… мне знакомо его лицо. Видел его в кабинете старика Хармона Дрисколла в день собрания по поводу шахты Юбо. Этот тип – его секретарь или что-то вроде того. Дрисколл позвал его, чтобы он сообщил директорам кое-какие факты. Похоже, очень хорошо осведомленный малый.

Клэр Ван Деген весело повернулась к кузену.

– Если он как-то связан с Дрисколлами, тебе лучше завести с ним знакомство! Именно в таких связях Дагонеты всегда нуждались. Я вышла замуж, чтобы подать пример!

Рассмеявшись, Ральф встал.

– Ты права. Поспешу назад и познакомлюсь с ним.

Он протянул кузине руку, избегая ее разочарованного взгляда.

Войдя поздно вечером в спальню, Ундина испуганно вздрогнула при виде неясного силуэта, который, выступив из полумрака, оказался миссис Спрэгг в ночном одеянии.

– Мама? Что за… – воскликнула девушка.

Миссис Спрэгг нажала на электрический выключатель, и комнату залило светом. Мысль о том, чтобы мать сидела до поздней ночи в ожидании дочери, настолько противоречила обычаям Апекса, что вызвала у объекта такой заботы лишь недоверие и раздражение.

Миссис Спрэгг с извиняющимся видом подошла, чтобы забрать у дочери плащ.

– Я просто не могла иначе, Унди… Я сказала отцу, что должна. Хотела узнать все подробности.

Ундина отстранилась, передернув плечами.

– Боже! В такой час? Завтра будешь бледная, как привидение, раз всю ночь не спала.

Она подошла к туалетному столику и начала лихорадочно уничтожать произведение искусства, которое несколько часов назад с любовью создала у нее на голове миссис Хини. Но роза застряла в сеточке для волос, и миссис Спрэгг, робко шагнув вперед, чтобы предложить помощь, увидела в зеркале лицо дочери.

– Ах, Унди, это ты сейчас бледная, как привидение! Выглядишь прямо-таки больной. В чем дело, доченька?

Девушка отшатнулась.

– О, да оставь же меня в покое, мама! Вот погляди, я все еще бледная? – воскликнула она. Бледные щеки воспламенил прилив крови. Миссис Спрэгг отпрянула, и Ундина добавила мягче, тоном родителя, укоряющего настырного ребенка: – Кто угодно заболеет, если на него так глазеть!

Миссис Спрэгг почувствовала угрызения совести.

– Прости меня, Унди. Наверное, я просто увидела тебя при таком ярком свете…

– Да… свет ужасен, приглуши его, – велела Ундина, хотя обычно свет не бывал для нее слишком ярким; обрадовавшись, миссис Спрэгг поспешила выполнить дочерний приказ.

Потом Ундина в угрюмом молчании позволила ей расшнуровать платье и принести тапочки и халат. Миссис Спрэгг явно не терпелось сказать что-то еще, но она прикусила язык, опасаясь быть изгнанной.

– Не выпьешь молочка перед сном? – наконец предложила она, когда Ундина рухнула в кресло. – Я приготовила стакан здесь, в гостиной.

Не поднимая глаз, девушка ответила:

– Нет. Ничего не хочу. Иди спать.

В матери, казалось, боролись извечный инстинкт послушания и острый, необъяснимый страх.

– Иду, Унди. – Она помедлила. – Тебя что, не так приняли, доченька? – вдруг решилась спросить она.

– Глупости! Как они должны были меня принять? Все были очень обходительны.

Ундина встала и продолжила раздеваться, бросая одежду на пол и распуская по голым плечам волосы.

Миссис Спрэгг наклонялась, поднимала падавшие на пол предметы, сворачивала их с печальной нежностью и складывала на диван, не смея поднять глаза на дочь. Только услышав, как Ундина бросилась на постель, она подошла и с виноватым видом подтянула покрывало.

– О, выключи свет, я смертельно устала, – проворчала девушка, зарываясь лицом в подушку.

Миссис Спрэгг послушно отвернулась; затем, вложив все свои разрозненные импульсы в одно смелое действие, вернулась к кровати.

– Унди, ты никого не видела?.. Я имею в виду в театре? Кого-нибудь, кого не желала бы видеть?

Ундина вскинула голову и резко села, опираясь на многочисленные подушки и почти вплотную приблизив бледное, раздраженное лицо к озабоченному лицу матери. С минуту женщины рассматривали друг друга, в их взглядах столкнулись страх и гнев; наконец Ундина ответила:

– Нет, никого. Спокойной ночи.