На следующий день Ундина ждала в одиночестве под решеткой беседки, увитой голыми ветвями глицинии, на западной стороне Центрального парка. Она надела самое простое из своих платьев и наименее броскую шляпку, которую окутала плотной узорчатой вуалью, но ей казалось, что даже в таком скромном наряде она выглядит слишком ярко и привлекает к себе внимание.

Привычка встречаться с молодыми людьми в уединенных местах не была ей чужда; в новинку было лишь вызванное встречей смущение. Даже сейчас ее беспокоила не столько маловероятная возможность случайно наткнуться на Ральфа Марвелла, сколько воспоминание о подобных встречах – вовсе не случайных – с романтичным Ааронсоном. Возможно ли, что рука, украшенная теперь подаренным в честь помолвки кольцом Ральфа, некогда уступила в этом самом месте напору учителя верховой езды? При мысли об этом на нее нахлынула волна физического отвращения, затмив другое воспоминание – столь же неприятное, но более далекое.

Оно вспыхнуло вновь при появлении на тропе, ведущей к беседке, невысокого молодого человека – краснощекого, полноватого, в туго застегнутом на все пуговицы пальто с квадратными плечами. По асфальту за ним двигалась плотно сбитая тень; круглая голова сидела на шее, на которой при успешной жизни, скорее всего, появятся красные складки. Гладкие округлости его лица, жизнерадостно невинного на фоне не по годам проницательных черных глаз, излучали веселую хитрость, что некогда казалось Ундине «стильным», теперь же – просто вульгарным. В тех кругах, где вращались Марвеллы, Элмера Моффата заклеймили бы как «не джентльмена». Однако что-то в его взгляде намекало на умение менять маски по своему желанию; хотя личина джентльмена среди них пока что, кажется, отсутствовала. У него всегда была быстрая, развязная походка и нагловатый наклон головы, когда-то казавшийся ей лихим; но если раньше эти манеры изобличали почти отчаянное неповиновение окружающему миру и его суждениям, то теперь выражали самоуверенную сопричастность этим силам, и сердце Ундины сжалось при мысли о том, что могут значить такие перемены.

Когда молодой человек подошел ближе, выражение самодовольства на его лице сменилось легким веселым удивлением.

– Ну-ну, какая ты честная, Ундина! – сказал он, взяв рукой в щегольской перчатке ее безжизненные пальцы.

Она процедила из-под вуали:

– Я же сказала, что приду.

Он рассмеялся.

– Верно. И, как видишь, я тебе поверил. А мог бы и не поверить…

– Не понимаю, к чему это все, – нервно перебила она.

– И это верно. Прогуляемся? Стоять на месте как-то холодно.

Он повернул на спускавшуюся к Рамблу тропу, и девушка пошла рядом широким, плавным шагом.

Достигнув относительного убежища густых деревьев, Моффат вновь остановился и сказал:

– Если собираемся побеседовать, я хотел бы видеть твое лицо, Ундина.

Она с неохотой, но все же подчинилась и откинула вуаль.

Моффат молча поглядел на нее, потом рассудительно заметил:

– Ты чуть пополнела, но стала бледнее. – После еще одного оценивающего взгляда он добавил: – Здесь очень мало женщин, на которых хочется смотреть. Благодарю за возможность вновь испытать это желание.

Ундина нахмурилась, но смягчила недовольство трепетной улыбкой.

– Я тоже рада тебя видеть, Элмер… рада, честное слово!

Он улыбнулся в ответ, но продолжал серьезно разглядывать ее.

– Прошлой ночью вы никак этого не выказали, мисс Спрэгг.

– Я так удивилась… Думала, ты где-то на Аляске.

Молодой человек беззвучно присвистнул – так он обычно выражал удивление.

– Правда? Разве Абнер Э. Спрэгг тебе не говорил, что видел меня в городе?

Ундина изумленно посмотрела на него.

– Отец? Как, ты встречался с ним? Он мне ни слова не сказал!

Теперь ее собеседник присвистнул уже в полную силу.

– Все бегает от меня! – весело заявил он. – Вот бы некоторые господа боялись меня так же, как боится твой отец.

Девушка замялась.

– Я всегда относилась к тебе иначе, чем папа, – наконец осмелилась признать она.

Он ответил очередным пристальным взглядом и пришел к следующему выводу:

– Да уж, если бы тебя оставили в покое, ты бы, наверное, никогда не поступила со мной бессердечно.

– Я не хотела, Элмер… Даю слово… Но я была так молода… ничего не знала…

Его глаза сверкнули, будто он вспомнил какую-то шутку.

– Да, пожалуй, будучи два года помолвленной с таким дураком, как Миллард Бинч, девица и не может ничему научиться, а до моего появления с тобой ничего другого и не происходило.

Ундина густо покраснела.

– О, Элмер… Я была совсем ребенком, когда обручилась с Миллардом…

– Это точно. Ты так им и осталась. В «Апекс-Игл» тебя всегда называли «невеста-дитя»…

– Не вижу, зачем сейчас… зачем…

– Эта тема тоже под запретом? Послушай, Ундина, о чем же нам можно говорить? Я так понял, мы здесь для этого.

– Конечно. – Она постаралась взять себя в руки. – Я лишь имела в виду… Зачем ворошить прошлое?

– Ворошить? Ах вот в чем дело? Поэтому ты вчера пыталась сделать вид, что не знаешь меня?

– Я… О, Элмер! Я не хотела… Просто, понимаешь, я помолвлена.

– О, я сразу это понял. Заметил бы, даже если бы не прочел в газетах. – Моффат усмехнулся. – Он был весьма доволен тем, что сидит возле тебя, да? Я помню. Но не думаю, что из-за этого нужно было меня игнорировать. Я теперь респектабельный член общества – один из личных секретарей Хармона Б. Дрисколла. – Он преподнес эту новость с насмешливой торжественностью.

Его заявление, несомненно, произвело на Ундину впечатление, но не показалось ей поводом для шуток.

– Элмер Моффат – неужели?

Он снова рассмеялся.

– Полагаю, знай ты об этом вчера, сразу бы меня вспомнила.

Побледнев еще больше, Ундина не дала ему уйти от интересующей ее темы.

– Значит, ты живешь в Нью-Йорке – и собираешься жить здесь и дальше?

– Ну, похоже на то; пока не распрощаюсь с должностью. Великих людей всегда тянет в метрополию. А меня притянуло, как раз когда дядюшка Хармон Б. искал кого-то, кто мог бы дать совет по поводу сделки с шахтой Юбо. Знаешь, Дрисколлы основательно вложились в Юбо. Я туда съездил после той неприятной истории между нами в Апексе, и тогда же заключили сделку. Так что твои родители в некотором роде сослужили мне добрую службу, выдворив меня из Апекса. Забавно, не так ли?

Придя в себя, Ундина импульсивно протянула руку.

– Очень рада… Ну то есть очень рада, что тебе так крупно повезло!

– Большое спасибо, – ответил он. – Между прочим, можешь упомянуть об этом при Абнере Э. Спрэгге, когда увидишься с ним.

– Отец тоже будет очень рад, Элмер. – После небольших колебаний она продолжала: – Теперь ты должен понимать, что чувства мамы с папой естественны…

– О, неестественным мне показалось только то, что они и тебя заставили так думать. Но я готов признать, что тогда был не самым перспективным кандидатом. – Он окинул ее беглым взглядом. – Скажи, Ундина… Нам ведь тогда было хорошо, правда?

Она отшатнулась – с пылающими щеками и несчастными глазами.

– Что такое? Про это тоже нельзя? Ох, ладно. Слушай, Ундина, давай-ка ты дашь мне знать, о чем ты хочешь говорить.

Она окинула беспомощным взглядом извилистые тропы рощицы, в которой они остановились.

– Просто хочу попросить тебя… умоляю… больше никогда, никогда не говори ничего подобного…

– Про нас с тобой?

Она молча кивнула.

– Почему? В чем дело? Кто-то возводит на меня напраслину?

– О нет! Не в этом дело!

– Тогда в чем, черт возьми? Разве что ты, так или иначе, меня стыдишься?

Она не ответила. Он вонзил кончик трости в трещину на асфальте, потом, помолчав, продолжил, и в его тоне послышались первые слабые нотки раздражения:

– Я не намерен влезать в твое блистательное окружение, если ты этого боишься.

Его тон, казалось, привел ее в еще большее волнение.

– Нет, нет… Ты не понимаешь. Я лишь хочу, чтобы ни о чем не стало известно.

– Да, но почему? Если подумать, все было в рамках приличия.

– Не важно, в рамках приличия… или нет… – Он присвистнул, и она добавила: – Я имею в виду, что здесь, на востоке, не одобряют, даже если девушка была раньше помолвлена.

Это удивило Моффата настолько, что он засмеялся.

– Боже! Как же, по их мнению, она должна проводить свою прекрасную юную жизнь? Играть «Святой город» на мелодеоне и вязать салфеточки для церковной распродажи?

– Здесь все иначе. За девушками присматривают. Их сопровождают матери.

Это еще сильнее развеселило ее собеседника, и он с деланым раскаянием осмотрелся по сторонам.

– Прошу прощения! Совсем забыл. Где же ваша компаньонка, мисс Спрэгг? – Он с насмешливо-церемонным видом согнул руку. – Позвольте проводить вас в бю-фет. Видишь, я и сам освоил нью-йоркские манеры.

Ундина неодобрительно вздохнула.

– Элмер… если ты и правда веришь, что я не хотела ранить тебя, не нужно теперь ранить меня!

– Ранить? – Он вновь сделался серьезным и придвинулся к ней. – Чего ты хочешь, Ундина? Почему не скажешь в открытую?

– Я уже сказала. Не хочу, чтобы Ральфу Марвеллу – или кому-либо другому – о чем-то стало известно. Если его семья узнает, ему ни за что позволят на мне жениться – ни за что! Да он и сам не захочет; он будет в ужасе. А меня это убьет, Элмер. Просто убьет!

Она прижалась к нему, забыв о сдержанности и отвращении. Ею овладело страстное, всепоглощающее желание добиться от него клятвы, что ей ничего не угрожает.

– О, Элмер, если ты когда-либо любил меня, помоги мне сейчас, а я помогу тебе, когда появится возможность!

Она утратила самообладание, зато он вернул свое. Он держался твердо, хотя ее руки и умоляющее лицо могли бы поколебать менее устойчивого человека.

– Вот оно как, детка? Просишь меня стереть Элмера Моффата из Апекс-сити с лица земли? Игнорировать джентльмена, когда мы встретимся? Верно?

– Пожалуйста, Элмер, это мой единственный шанс, я не могу упустить его! – всхлипнула Ундина.

– Глупости, детка! Разумеется, не упустишь. Ундина… надо же, никогда не видел тебя в слезах. Не бойся меня… Я не стану мешать свадебному маршу. – Он начал насвистывать аккорд из «Лоэнгрина». – Я лишь хочу получить в ответ маленькое обещание. – Она изумленно уставилась на него, и он поспешил приободрить ее: – Поверь, я не собираюсь вторгаться в твое окружение – по крайней мере для того, чтобы карабкаться по социальной лестнице; но если знакомство с ними когда-нибудь пригодится мне для дела, сможешь устроить? После того, как выйдешь замуж.

Их глаза встретились. Пару мгновений она тревожно молчала, затем протянула руку.

– После этого – да. И ты обещаешь, Элмер?

– О, в горе и в радости! – пропел он, а потом развернулся и последовал за спутницей, которая торопливо отправилась обратно к беседке.

Опустились мартовские сумерки, и фасад «Стенториана» весь искрился, когда Ундина ступила на его внушительный порог. Она проскользнула через мраморный вестибюль и вознеслась к небесам в зеркальном лифте, едва ли осознавая, куда направляется. Ей хотелось одиночества и времени, чтобы привести мысли в порядок; она надеялась прокрасться в спальню, не столкнувшись по пути с матерью. Сквозь густую вуаль огни в гостиной Спрэггов расплывались и сливались в желтое пятно, из которого, когда она вошла, выступил силуэт. Вспышка раздражения – и она увидела, как Ральф Марвелл поднимается и откладывает литературный журнал, сменивший на ониксовом столике «Собаку Баскервилей».

– Да, вы не велели приходить, но я здесь. – Он поднес ее руки к губам, пытаясь найти ее глаза под вуалью.

Она отстранилась беспокойным жестом.

– Я же сказала, что вернусь очень поздно.

– Знаю, у вас была примерка! И вы страшно устали и отчаянно желаете, чтобы меня тут не было.

– Не уверена, что у меня есть силы это отрицать! – ответила она, стараясь за улыбкой скрыть раздражение.

– Какой трагический голосок! Вижу, вы действительно устали. Я не мог не заглянуть хотя бы на минутку, но, разумеется, раз вы так хотите, я уйду. – Она стаскивала длинные перчатки. Он взял ее за руки и привлек к себе. – Только снимите вуаль, дайте посмотреть на вас.

По ее телу пробежала дрожь сопротивления. Он это почувствовал и отпустил ее руки.

– Пожалуйста, не дразните меня. Я этого не вынесу, – отстранившись, выдавила она.

– Значит, до завтра. Конечно, если модистки позволят.

Она натянуто рассмеялась.

– Если я вам покажусь сейчас, возможно, у вас отпадет желание приходить завтра. Выгляжу отвратительно – там было очень жарко, а меня так долго не отпускали…

– И все ради того, чтобы показаться красивой мужчине, который уже и без того ослеплен вашей красотой?

Услышав это, она улыбнулась и, подойдя ближе, наклонила голову и замерла, пока он снимал вуаль. Когда он откинул ткань, их губы встретились и выражение страстной нежности на его лице воспламенило ее.

Но в следующую секунду выражение обожания сменилось беспокойством.

– Милая! В чем дело? Вы плакали!

Она схватилась обеими руками за шляпку, инстинктивно пытаясь скрыть лицо. Его настойчивость раздражала не меньше материнской.

– Говорю же, там было ужасно жарко, а все платья оказались уродливые, от этого я так рассердилась и разнервничалась! – Она повернулась к зеркалу, делая вид, что приглаживает волосы.

Марвелл положил руку ей на плечо.

– Просто невыносимо видеть вас такой измученной. Почему бы нам не пожениться завтра, чтобы избежать всех этих дурацких приготовлений? Я возненавижу ваши прекрасные платья, если из-за них вы страдаете.

Она опустила руки и резко повернулась к нему. В голове родилась новая идея. Он был так невероятно красив и привлекателен, что у нее заколотилось сердце.

– Я тоже все это ненавижу! Вот бы и правда пожениться прямо сейчас!

Марвелл радостно прижал ее к груди.

– Дражайшая… дражайшая! Не говорите так, если не думаете об этом всерьез! Это слишком восхитительная мысль!

Ундина не отвергала его объятий – не столько из нежности, сколько потому, что, увлекшись обдумыванием своего плана, не особенно их замечала.

– Наверное, большинство приготовлений можно было бы ускорить… если бы я велела, – размышляла она, глядя куда-то в пустоту. – А остальное – почему бы остальное не отправить в Европу вслед за нами? Я хочу сразу же уехать, подальше от всего, и остаться с вами наедине!

Вспышка озарения побудила ее прижаться губами к его губам.

– О, моя дорогая… моя дорогая! – шептал Марвелл.