Месяца через два после полуночного бдения молодого Марвелла миссис Хини, сидевшая на низеньком стуле у колен Ундины, отложила полировальные инструменты и с одобрением похлопала девушку по левой руке.

– Ну вот! Пожалуй, теперь можете надевать кольцо обратно, – сказала она, усмехнувшись весело и многозначительно.

Ундина отозвалась смешком, в котором звучало тихое самодовольство, и вернула на безымянный палец кольцо с сапфирами в замысловатой оправе.

Миссис Хини снова взяла ее за руку.

– Это старые камни, Ундина, они смотрятся иначе, – сказала она, разглядывая кольцо и потирая пухлой ладонью блестящие кончики пальцев девушки. – И оправа такая необычная – не удивлюсь, если оно принадлежало бабуле Дагонет.

Миссис Спрэгг, нависавшая над ними в состоянии томного блаженства, быстро вскинула голову.

– Неужели, миссис Хини, вы сомневаетесь, что он купил его? Оно пришло в коробочке от «Тиффани».

Маникюрша вновь рассмеялась.

– Конечно, он отнес его «Тиффани» на полировку. Разве вы не слышали про фамильные драгоценности, миссис Спрэгг? Европейские аристократы никогда не покупают обручальные кольца, а Ундина выходит замуж за нашего аристократа.

Миссис Спрэгг вздохнула с облегчением.

– Ох, я уж было подумала, они пытаются сэкономить на кольце…

Миссис Хини передернула плечами, отметая подобную мысль, встала и закатала блестящие черные рукава.

– Слушайте-ка, Ундина, если вы вправду хотите, чтоб я сделала вам прическу, пора браться за работу.

Девушка развернулась на стуле, оказавшись лицом к зеркалу, которое стояло на туалетном столике. Плечи ее сияли сквозь прозрачный муслин и кружево, слегка съехавшие назад, когда она подняла руки, чтобы вытащить из волос шпильки с черепаховой головкой.

– Конечно, вы должны сделать мне прическу. Я хочу выглядеть прелестно!

– Ну, не знаю, тверда ли у меня нынче рука, – сказала миссис Хини тоном, который противоречил выраженному ею сомнению в собственных способностях.

– О, вы настоящая художница, миссис Хини, а я сегодня никак не вытерпела бы здесь эту горничную-француженку, – вздохнула миссис Спрэгг, утопая в кресле у туалетного столика.

Откинув голову назад, Ундина распустила волосы. От прикосновения миссис Хини они рассыпались сверкающей волной, а миссис Спрэгг, откинувшись на спинку кресла и чуть смежив веки, восхищалась прелестью дочери. Красота Ундины будто засияла новыми гранями: стала более мягкой, нежной, словно обволакивающей. Возможно, так только казалось матери, с умилением взиравшей на дочь чуть повлажневшими глазами.

– Стало быть, на этом ужине вы впервые встретитесь со старым джентльменом? – спросила миссис Хини, сплетая упругие пряди в свободный венец.

– Да. Я ужасно боюсь! – Самоуверенно рассмеявшись, Ундина взяла ручное зеркальце и вгляделась в темную родинку над изгибом верхней губы.

– Думаю, она разберется, как с ним разговаривать, – с победоносной дрожью в голосе заявила миссис Спрэгг.

– Так или иначе, она разберется, как на него смотреть, – сказала миссис Хини, а Ундина улыбнулась своему отражению.

– Надеюсь, он не сочтет меня уж слишком ужасной!

Миссис Хини засмеялась.

– Вы читали, как вас сегодня утром описывали в «Радиаторе»? Жаль, не успела вырезать. Кажется, мне скоро понадобится отдельная сумочка только для вырезок про вас.

Ундина сладко потянулась, подняв руки над головой, и сквозь полуопущенные веки взглянула на укороченное отражение своего лица в зеркале.

– Боже милостивый, да не дергайтесь вы! Приколоть эту розу? Вот так… Вы и правда прелестны! – вздохнула миссис Хини, глядя, как розовые лепестки утопают в пышных локонах над девичьим лбом.

Ундина отодвинула стул и положила подбородок на сложенные ладони, изучая результат труда миссис Хини.

– Да… именно так недавно был приколот цветок у миссис Питер Ван Деген, только у нее была камелия… Думаете, камелия подошла бы мне больше?

– Если бы миссис Ван Деген сама походила на розу, она бы носила розы, – поэтично заметила миссис Хини. – Посидите-ка еще минутку, – добавила она. – У вас такие густые волосы, лучше я вставлю еще одну шпильку.

Ундина замерла, и маникюрша, вдруг положив обе руки на плечи девушки, наклонилась поглядеть на ее отражение и игриво спросила:

– Вы когда-нибудь были помолвлены, Ундина?

На лице в зеркале вспыхнул румянец, разлившийся от подбородка ко лбу. Белые плечи, с которых соскользнула накидка, тоже порозовели.

– Боже мой! Видел бы он вас сейчас! – усмехнулась миссис Хини.

Бесшумно поднявшись, миссис Спрэгг скользнула по комнате и принялась внимательно изучать разложенное на кровати платье.

Ундина легко вывернулась из рук миссис Хини.

– Помолвлена? Ну конечно! Разве вы не знали? С принцем Уэльским. Я с ним порвала, потому что не хотела жить в Тауэре.

Аккуратно перекинув платье через руку, миссис Спрэгг подошла и спокойно улыбнулась.

– Полагаю, Унди теперь поедет в Европу, – сказала она миссис Хини.

– Конечно, Унди поедет! – заявила сама юная леди. – Мы отплываем сразу же после свадьбы… Ой, мама, поосторожнее с моей прической!

Она грациозно нагнулась и скользнула в волны кружевной ткани, которую мать держала у нее над головой. Вынырнув, словно рожденная морской пеной Афродита, она услышала стук, а затем дверь тихо приотворилась.

– Мэйбл! – пробормотала Ундина, нахмурившись, как делал отец, а миссис Спрэгг, развернувшись и прикрывая собой дочь, возмущенно обратилась в сторону полуоткрытой двери:

– Кто там? Ах, это вы, миссис Липском? Ну, я не знаю, можно ли вам… Унди еще не совсем одета…

– Вполне в ее духе, всегда лезет напролом! – пробормотала Ундина, вставляя руки в прозрачные рукава.

– О, это не важно, я помогу ей одеться! – Миссис Липском, полная и белокурая, уже переступила порог. – Думается, сегодня именно мне и следует помогать Ундине, ведь это я представила их друг другу!

Ундина выдавила улыбку, но миссис Спрэгг, чьи мягкие морщины от обиды стали резче, наклонилась, чтобы разгладить шлейф платья, и прошептала миссис Хини:

– Видимо, моя дочь так и притягивает к себе…

Первое знакомство со старым мистером Дагонетом оказалось не таким пугающим, как думала Ундина. Однажды она уже бывала в доме на Вашингтон-сквер – они с матерью нанесли ответный визит миссис Марвелл; но дед Ральфа при этом не присутствовал. Все связанные с помолвкой ритуалы были для Ундины новыми и загадочными, особенно непонятная необходимость «втягивать» – как она выразилась – во все это миссис Спрэгг. В Апексе считалось само собой разумеющимся, что, как только судьба отпрыска решена, родители должны немедленно удалиться со сцены; в Нью-Йорке же все было наоборот, и это озадачило не только Ундину, но и ее мать. Миссис Спрэгг была настолько не готова к той роли, которую ей предстояло играть, что в день визита к миссис Марвелл заразила Ундину своей беспомощностью, и полчаса, проведенные в строгой, блеклой гостиной, стали для девушки одним из самых неприятных воспоминаний.

В одиночку она чувствовала себя более уверенно. До сих пор убежденность в своей красоте помогала ей пройти любые испытания; теперь же к этому добавилось и ощущение власти, подкрепленное сознанием, что она любима. Если бы все только перестали втягивать в это маму, Ундина наверняка сумела бы, по собственному выражению, «сама со всем управиться»; и вот, к счастью, миссис Спрэгг не получила приглашения на обед у Дагонетов.

Судя по всему, гостей ожидалось немного – только члены семьи, с которыми Ундина уже была знакома. Сидя по правую руку от старого мистера Дагонета в мрачной столовой с дверями из красного дерева и тусклыми портретами «Подписавших»[6] и их жен, она упивалась сознанием собственного величия. Старый мистер Дагонет – щуплый, хрупкий и слегка саркастичный – будто бы сразу поддался ее чарам. Если она и чувствовала, что под его дружелюбием таится легкий намек на угрозу, словно отточенный хирургический инструмент, она сочла это маловажным, поскольку пока что плохо разбиралась в том, что не касалось ее напрямую.

Миссис Марвелл – обладательница низкого голоса, поблекшая, но внушительная – не так легко поддалась ее очарованию, и Ундина угадала в ней главного противника женитьбы Ральфа. Миссис Хини докладывала, что у миссис Марвелл иные планы на будущее сына; это подтверждалось отзвуками краткой, но ожесточенной борьбы, что дошли до сгоравших от любопытства обитателей «Стенториана». Но конфликт закончился, и атмосфера тотчас разрядилась, показав безоговорочную капитуляцию врага. Ундина ожидала ответного удара или корректировок по уже согласованным вопросам. Она представляла себе войну иначе, а потому полнейшую победу могла объяснить лишь силой воздействия своих чар.

Поведение миссис Марвелл не выражало полного подчинения, однако она, казалось, отчаянно желала развеять малейшие сомнения в своей благосклонности, а то, что она переложила бремя поддержания беседы на свою словоохотливую дочь – так это потому, что лучше умела выражать снисходительность молчанием, нежели словами.

Что до миссис Фэйрфорд, та, несомненно, стремилась держать всех под своим контролем. Ундина уже выяснила, что та обожает брата, и пришла к выводу, что это сделает ее либо сильным союзником, либо заклятым врагом. Впрочем, второе девушку не пугало. Считая миссис Фэйрфорд «остроумной», она хотела ей нравиться и сейчас пребывала в том состоянии опьяняющей самоуверенности, когда завоевание любых симпатий представляется исключительно легким делом.

Прочих гостей – мужа миссис Фэйрфорд и престарелого Чарльза Боуэна, который, видно, был ее близким другом, – Ундина не удостоила вниманием: они были для нее фоном, как тусклые портреты на стенах. Она думала, гостей соберется больше, но в целом испытала облегчение, ведь в такой небольшой компании ей было проще солировать. Делать это посредством громких речей и напористых жестов она не желала. Быстрота, с которой она подмечала поверхностные различия, уже научила ее говорить тише и сдержаннее, а вместо восклицаний вроде «Ну надо же!» и «Не удивлюсь!» использовать более утонченную речь. Не прошло и десяти минут за столом, как она обнаружила, что если казаться очень влюбленной, а также немного озадаченной и напуганной новизной и горячностью чувств, то Дагонеты сочтут это весьма подходящей манерой для девушки в ее положении. Играть такую роль было нетрудно, ведь она и правда была влюблена. Ей было приятно встречаться взглядом с серыми глазами Ральфа, в которых горел разожженный ею новый огонек; но далеко не только это доставляло ей удовольствие. Радовало всеобщее восхищение ее красотой, радовал и собственный интерес ко всему вокруг, от семейных портретов над головой до старинного фамильного серебра на столе – которое тоже будет принадлежать ей!

Беседа, как и на обеде у миссис Фэйрфорд, озадачивала отсутствием личных тем и обилием замечаний о книгах, картинах и политике. «Политика» в понимании Ундины всегда была неким дополнением к бизнесу – кухней, где готовятся какие-то подозрительные варева и копится гора требухи. Когда политику обсуждали в гостиной, да еще с прохладной беспристрастностью, она казалась пустой, как речи на Четвертое июля, и Ундина против воли отвлекалась, несмотря на желание выглядеть умной и рассудительной.

Старый мистер Дагонет, чей высокий, отрывистый голос придавал лоск каждому слогу, попытался прийти ей на выручку, дружелюбно расспрашивая о семье и друзьях, которых она завела в Нью-Йорке. Но родитель, существующий лишь для того, чтобы, подобно колонне, поддерживать отпрыска, – не самая плодотворная тема для беседы, и Ундина, которой впервые пришлось рассматривать собственных предков в качестве предмета разговора, была потрясена его бессмысленностью. Она никогда не задумывалась, чем «интересуются» ее отец и мать; если бы ей пришлось дать конкретный ответ, она со всей искренностью смогла бы назвать только себя. О нью-йоркских друзьях говорить было не намного проще; пока что ее круг общения рос медленнее, чем она рассчитывала. Она предполагала, что ухаживания Ральфа тут же откроют перед ней все доступные ему двери, но он, как ни странно, не спешил представлять ее окружению Ван Дегенов, с которыми был на короткой ноге, а те, с кем он желал ее познакомить – несколько старомодных «умных дам», ровесниц его сестры, и парочка бодрых старушек в унылых домах, обставленных мебелью красного дерева и с портретами Стюартов на стенах, – не давали ей желаемых возможностей.

– Ах, у меня пока так мало знакомых – я все говорю Ральфу, что ему следует поскорее познакомить меня с кем-нибудь, – ответила она мистеру Дагонету, скосив глаза в сторону Ральфа, прекрасно понимая, что в окружении цветов и свечей постоянно притягивает его взгляд.

– Моя дочь вас познакомит – вы должны знать друзей его матери, – сказал престарелый джентльмен.

Миссис Марвелл уклончиво улыбнулась.

– Но у вас есть прекрасная подруга – та леди, которая повсюду вас сопровождает, – продолжал мистер Дагонет, и Ундина почувствовала, что неугомонная Мэйбл снова «влезла» в разговор.

– Ах да… Мэйбл Липском. Мы вместе учились в школе, – равнодушно сказала она.

– Липском? Липском… А чем занимается мистер Липском?

– Он биржевой маклер, – сказала Ундина, радуясь возможности представить мужа подруги в столь выгодном свете.

Тонкости профессиональных классификаций, неизвестные в Апексе, уже дали ей понять, что в Нью-Йорке куда престижнее быть маклером, нежели дантистом, но, к ее удивлению, мистер Дагонет не выказал восхищения.

– А? Маклер? – Он произнес это слово почти так же, как Поппл мог бы произнести: «Дантист?» – и Ундина вновь ощутила себя потерявшейся в лабиринте социальных различий.

Ее охватило презрение к Гарри Липскому, уже казавшемуся ей чересчур шумным, незначительным, смешным.

– Думаю, Мэйбл с ним скоро разведется, – добавила она, желая по личным причинам представить миссис Липском в наиболее выгодном свете.

Мистер Дагонет нахмурил красивые брови.

– Разведется? Гм… это плохо. Он дурно себя повел?

Ундина напустила на себя вид невинного удивления.

– О, нет, вряд ли! Они неплохо ладят. Но он ее разочаровал. Он не из нужного общества, и Мэйбл, думаю, понимает, что ничего не добьется, пока не избавится от него.

Эти слова, произнесенные высоким и звучным, словно музыка флейты, голосом, выражавшим ее уверенность в себе, пришлись на паузу в общей беседе и лишь усилили ее. На лицах всех собравшихся, за исключением Ральфа Марвелла, в разной степени отразилось болезненное изумление мистера Дагонета.

– Но, моя дорогая юная леди… в каком положении окажется ваша подруга, если, как вы говорите, «избавится» от мужа по столь тривиальной причине?

Удивленная его непонятливостью, Ундина попыталась объяснить:

– Ну, причину она, конечно, назовет другую. Любой адвокат сможет это устроить. Разве в таких случаях не ссылаются на невыполнение супружеского долга?

Вновь наступила тишина, еще более напряженная. Ее нарушил смех Ральфа.

– Ральф! – выдохнула его мать; затем повернулась к Ундине и сказала с вымученной улыбкой: – Полагаю, в некоторых частях страны к подобным… неудачным соглашениям… начинают относиться терпимо. Но в Нью-Йорке, несмотря на возрастающее равнодушие, разведенная женщина все еще находится – слава небесам! – в самом невыгодном положении.

Ундина широко раскрыла глаза. Наконец-то они заговорили на интересующую ее тему, к тому же дававшую удивительную возможность заглянуть в закулисье нью-йоркского общества.

– Хотите сказать, положение Мэйбл только ухудшится? Она вообще ни с кем не сможет видеться?

– Я бы сказала, это зависит от того, с какого рода людьми она пожелает видеться, – сурово ответила миссис Марвелл.

– О, с самыми лучшими, конечно! Это ее единственная цель.

– Видите, Ундина, – вновь со смехом вмешался Ральф, – вам придется дважды подумать, прежде чем разводиться со мной!

– Ральф! – опять выдохнула его мать.

Ну а девушка, сияя и зарумянившись, бросила в ответ:

– Ах, это зависит только от вас! В Апексе, если девушка выходит замуж за молодого человека, который не соответствует ее ожиданиям, ее только хвалят за стремление к переменам. Это вам стоит подумать об этом дважды!

– Если бы я только знал в точности, чего вы ожидаете! – шутливо парировал он в наступившей завороженной тишине.

– Ну как же, всего! – заявила она; а мистер Дагонет, повернувшись, накрыл испещренной тонкими венами старческой рукой ее руку и сказал уже совсем другим тоном, успокоив напрягшихся слушателей:

– Дитя мое, если будете и дальше так выглядеть, то все получите.