Наверху, в своей коричневой комнате, озаренной пламенем камина, он рухнул в кресло и предался воспоминаниям… Сначала Гарвард, потом Оксфорд, затем год странствий и богатого опыта. Вернувшись в Нью-Йорк, он изучал юриспруденцию и теперь имел стол в престижной конторе, на протяжении нескольких поколений служившей Дагонетам. Но профессия была наименее реальным аспектом его жизни. Окружавшая его в эту минуту реальность состояла из старых, еще времен колледжа шкафов, забитых книгами, стопок книг на столах и стульях, а еще набросков – он умел рисовать очаровательные вещицы, вот только не умел их заканчивать! – и страниц, исписанных прозой и поэзией, на письменном столе у его локтя. Тоже очаровательные вещицы, но, как и наброски, неоконченные.

Традиции Дагонетов и Марвеллов не запрещали столь бессмысленных увлечений в жизни. На протяжении уже четырех или пяти поколений в обоих родах считалось общепринятым, что молодой человек должен поступить в Гарвард или Колумбийский университет, учиться на юриста, а затем погрузиться в более или менее целенаправленное бездействие. Требовалось лишь, чтобы он жил «как джентльмен» – то есть со спокойным презрением к пошлой жажде заработка, пассивной открытостью к более утонченным чувствам, парочкой незыблемых принципов в отношении качества вина и старомодной неподкупностью, по-прежнему не видящей разницы между личной и «деловой» честью.

С таким багажом любой современный юноша оказался бы неподготовлен к жизни: и без разбросанных по столу страниц было ясно, что Ральф Марвелл безнадежен. Он принял это как данность, с юмором и фатализмом. Материальные ресурсы в обеих семьях были ограниченны, но на его скромные нужды денег всегда хватало: достаточно, чтобы покупать книги (не «издания») и иногда оплачивать поездки в великие очаги искусства и мысли. Между тем внутри у него раскрывался мир чудес. В детстве у моря Ральф как-то набрел между приливами на пещеру – тайное, недостижимое место, тускло освещенное, полное таинственного шепота. Сквозь единственное отверстие открывался вид на небо. Он утаил находку от других мальчишек – не из вредности, ведь он всегда был щедрым ребенком, но потому, что чувствовал: какими бы хорошими товарищами ни были остальные мальчики, было в этой пещере нечто такое, чего они не смогли бы понять; кроме того, позволь он своим коренастым, веснушчатым кузенам играть в пиратов и контрабандистов в этой пещере, и она уже никогда больше не принадлежала бы лишь ему.

Таков был и его внутренний мир. Несмотря на влияние внешних впечатлений, его окружал невидимый занавес, и он прятался за ним, испытывая то же самое удовольствие от тайного им обладания. Конечно, однажды кто-нибудь обнаружит его и станет властвовать там вместе с ним – нет, властвовать над ним и над этим миром. Пару раз уже случалось, что легкая ножка переступала порог. Взять, к примеру, его кузину, Клэр Дагонет: однажды летом ее голос разносился под самыми сводами… но осенью Марвелл сбежал в Испанию, а когда вернулся, она была помолвлена с Питером Ван Дегеном, и на какое-то время в пещере стало черным-черно. Это случилось давно – как воспринимают течение времени люди до тридцати, – и вот уже три года он не чувствовал к ней ничего, кроме жалости, смешанной с легким презрением. Стоять на пороге его пещеры и повернуться спиной, избрав вместо нее логово Ван Дегена!..

Бедняжка Клэр искренне раскаивалась – она явно желала войти, но при этом носила ван-дегенские бриллианты, а ван-дегенское авто возило ее из оперы на балы. Она смирилась со своей средой, и больше ей уж не найти дорогу в заколдованную пещеру… С тех пор Ральф принял решение никогда не жениться – принял не внезапно, не драматично, но с трезвым расчетом, с которым обычно рекомендуется предпринимать противоположный шаг. Теперь, когда минули первые трепетные чувства, он сильнее всего желал учиться и действовать – познать мышление великих людей, обдумать их рассуждения, а затем пуститься в свободное плавание: писать хорошие стихи, если получится; если же нет – писать критику. На столе лежала драматическая поэма, но над душой стоял прозаический критик, недовольный поэмой; поэт и критик проводили вечера в страстных, пускай и бесплодных прениях. В целом критик, похоже, побеждал, и эссе о «Ритмических структурах Уолта Уитмена» было ближе к завершению, чем «Бог-изгнанник». Но хотя свет в пещере казался уже не таким чарующе голубым, а пение прибоя не таким волшебно-музыкальным, под сводами ее все так же разносилось эхо, когда на пороге вдруг возникла Ундина Спрэгг…

Разумеется, мать и сестра хотели, чтобы Ральф женился. Они утверждали, что он «создан» для семейного счастья – женщины говорили так о любом непьющем мужчине с непритязательными вкусами. Прячась среди своих тайных сокровищ, Ральф улыбался при мысли об этом. Жениться… Но, во имя света и свободы, на ком? Дочери его племени продались Захватчикам; дочери Захватчиков покупали мужей, как покупали ложу в опере. Эти торги надо было проводить на бирже. Он знал, что мать не планировала для него ничего подобного. Она бы предпочла, чтобы ему понравилась «хорошая девушка» вроде Гарриет Рэй.

Гарриет Рэй не была ни вульгарной, ни амбициозной. Она воспринимала Вашингтон-сквер как колыбель общества, наизусть знала все родственные связи раннего Нью-Йорка, ненавидела автомобили, не умела разговаривать по телефону и намеревалась, если выйдет замуж, никогда не принимать у себя разведенных женщин. Как часто замечала миссис Марвелл, «девушки вроде Гарриет нынче редкость». Ральф в этом сомневался. Он был склонен думать, что даже при некоторых очевидных переменах в мире всегда будет множество «Гарриет Рэй», которых наивные матери смогут рекомендовать сыновьям, и он не собирался сокращать их число, вычеркнув одну из этих девушек из рядов незамужних. Он вообще не желал жениться, вот и все… Пока не встретил Ундину Спрэгг. А теперь?.. Он раскурил сигару, погрузившись в воспоминания о часе, проведенном за беседой с миссис Спрэгг.

Ральф никогда всерьез не воспринимал взглядов матери на общественную иерархию. Глядя на прогресс цивилизации свысока, он давно смешался с Захватчиками и с любопытством наблюдал за их ритуалами и обычаями. Но те, кого он встречал, в большинстве своем уже поддались влиянию коренных обитателей: они говорили на одном языке, хотя в их устах слова нередко обретали иное значение. Ральф никогда не встречал их в процессе формирования, до того как они уже переняли речь захваченного племени. Но миссис Спрэгг по-прежнему использовала наречие своего народа, и Ральф быстро перестал сожалеть, что ее дочери не оказалось дома. Он смутно осознавал, что в присутствии девушки – какой бы простой и откровенной она ему ни казалась – он бы узнал о жизни в Апексе куда меньше.

Миссис Спрэгг, примирившись с таинственной необходимостью «принимать» друга Ундины, поддалась первому же прикосновению к слабым пружинам ее словоохотливости. Она два дня не виделась с миссис Хини, а разговаривать с этим доброжелательным молодым человеком, обладавшим столь изысканными манерами, было почти так же легко, как с массажисткой. К тому же она могла рассказать ему то, о чем миссис Хини уже знала, а миссис Спрэгг любила повторяться. Ей это казалось почти единственным источником постоянства в меняющемся мире. Итак, после ее продолжительных сожалений по поводу досадного отсутствия дочери гость с улыбкой повторил за ней имя девушки (на ум ему пришел известный афоризм – divers et ondoyant[4]) и сказал:

– Замечательная находка. Но как вы догадались, что это имя ей так подойдет?

На это дама с легкостью ответила:

– Ах, мы назвали ее в честь средства для завивки волос, которое мой папаша запустил в продажу на той неделе, когда она родилась… – И пояснила, видя, что гость озадаченно молчит: – Это от «ундюле»[5], знаете ли, по-французски значит «завивать». Папаша всегда считал, что продажи пошли в гору как раз из-за названия. Он был очень ученый и всегда умел подбирать имена. Помнится, когда он изобрел клей «Голиаф», то всю ночь сидел с Библией, искал подходящее слово… Нет, он начинал не с аптекарского дела, – продолжала она, удовлетворяя явный интерес Марвелла. – Сначала он учился на гробовщика и даже завел первоклассную контору, вот только у него всегда получалось красиво говорить, и на какое-то время он увлекся проповедями. Конечно, получал за это куда меньше, потому-то в конце концов открыл аптеку и в этом тоже очень преуспел. Впрочем, сердце у него все равно лежало к кафедре проповедника. Но после огромного успеха средства для завивки волос он занялся земельной спекуляцией в Апексе, и каким-то образом все пошло не так, хотя мистер Спрэгг сделал все, что мог…

Когда миссис Спрэгг начинала длинное предложение, она всегда заканчивала его, выделяя последнее слово.

В то время, продолжала она, ее муж мало что мог сделать для тестя. Мистер Спрэгг прибыл в Апекс бедняком, и начало их совместной жизни ознаменовала непрерывная нужда, омраченная также домашним горем. Двое из трех детей скончались от эпидемии брюшного тифа, опустошившей Апекс до строительства новых канализационных сооружений; именно это несчастье заставило мистера Спрэгга осознать, что люди Апекса должны пить чистую воду, и это привело к росту его благосостояния.

– Он взял у бедного папаши немного земли, а когда учредил движение за чистую воду, компания проголосовала за покупку земли и постройку на ней нового резервуара: вот тогда-то наше положение улучшилось, и это как будто и впрямь случилось, чтобы как-то утешить нас после смерти детей.

В дальнейшем мистер Спрэгг занял видное положение в Апексе, и за голодными годами последовала пора изобилия. Ральф Марвелл слишком плохо разбирался в делах такого рода; не в состоянии прочесть между строк ее простодушного рассказа, он, как и она сама, не понял таинственной связи между личными несчастьями мистера Спрэгга и его деловым триумфом. Мистер Спрэгг «помог» тестю и поклялся на могилах детей, что ни один ребенок в Апексе не станет больше пить испорченную воду – и из этих двух, никак не связанных друг с другом импульсов выросло, согласно некоему впечатляющему закону компенсации, материальное процветание. Однако Ральф понял и оценил непритязательную откровенность миссис Спрэгг, с которой та говорила о своих ранних годах. Она не претендовала на выдуманное роскошное прошлое, как делали другие Захватчики, ломая комедию перед слабым, но не поддающимся племенем. Спрэгги были «простыми людьми» и еще не научились этого стыдиться. Это приближало их к идеалам Дагонетов больше, чем любая надуманная роскошь в прошлом. Ральф подумал, что его мать, с ужасом избегавшая миссис Хармон Б. Дрисколл, поняла бы и оценила миссис Спрэгг.

Но сколько продлится эта девственная невинность? Поппл уже тянул к ней свои вульгарные лапы – и Поппл, и отвратительный Ван Деген! Едва они начнут знакомить Ундину со своими обычаями, непонятно – или наоборот, слишком хорошо понятно, – чем это закончится! Казалось невероятным, что ей суждено пополнить ряды модных дешевок, но ведь сама ее свежесть, сама податливость указывали на такую судьбу. Она все еще в том возрасте, когда гибкая душа предлагает себя первому, кто захочет ею овладеть. А то, что первым окажется Ван Деген, бесило Ральфа до зубовного скрежета. Все его планы на собственное будущее смыло, как бобровую плотину весенним паводком. Спасти ее от Ван Дегена и ван-дегенизма – неужели в этом действительно его миссия? Это ли «зов», которого он, сам того не осознавая, ждал всю жизнь? Совсем не на это собирался он употребить беглую вспышку сознания, которую называл своим естеством. Однако все, что он планировал для этого преходящего существа, бледнело под давлением притязаний Ундины.

Представление Ральфа Марвелла о женщинах сформировалось благодаря общему для симпатичных мужчин его типа опыту. Женщин привлекали его обходительные манеры, юношеская теплота, чуть прикрытая легкой иронией, а также весьма интересное лицо и склад ума. Сердце его ни разу не было затронуто, за исключением периода краткого владычества в нем Клэр Дагонет, но пройдя через незначительные авантюры и собрав все, что дал ему каждый сентиментальный эпизод, он сохранил веру в грядущее большое приключение. Эта вера сделала его легкой добычей, когда любовь наконец предстала перед ним в романтическом обличии. Как любой юноша с богатым воображением, он горячо желал полноценной страсти.

Ясность, с которой он оценивал девушку и самого себя, казалась первейшим доказательством того, что испытывает он не просто поверхностное волнение. Он видел, что она грубовата и ограниченна, но отчасти именно в этом заключались ее шарм и привлекательность. Непостоянная и колеблющаяся – такой он увидел ее с самого начала. Но разве это не признак быстрой реакции на меняющиеся требования мира? Гарриет Рэй была запечатана в вакууме традиционных наследственных суждений – ни единый порыв свежего воздуха не мог достичь ее. Нет нужды спасать молодых леди, столь надежно защищенных от реальности! А вот Ундина была лишена традиционных ограждений – Ральф пришел к выводу, что суждения миссис Спрэгг менялись так же часто, как у ее дочери, – и сама восприимчивость девушки к новым впечатлениям вкупе с явным отсутствием относительных ценностей рисковала сделать ее более податливой ко всяким безумствам. Прижав кулаки к вискам, он видел ее прелестной Андромедой, прикованной к скале; общество, словно прожорливое чудовище, тянулось к ней, чтобы поглотить, а сам он летел на крылатом коне – Пегасе, обратившемся по случаю в Росинанта, – стремясь разорвать ее путы, подхватить и унести в небесную синеву…