Ей доводилось с завистью смотреть на них сверху, с балкона, или же с почтением снизу, из партера, и вот наконец она оказалась на одном с ними уровне, стала частью священного полукруга избранных, которые в перерывах между действиями заставляют обычную публику забыть о том, что занавес опустился.

Величаво подойдя к левому креслу в алой ложе и жестом, усвоенным за время ученичества в партере, указав Мэйбл Липском на противоположный угол, Ундина ощутила то обострение всех чувств, какое случается в самые захватывающие минуты жизни. Одним взглядом она охватила сразу весь яркий изгиб зала, от бесконечной череды зрителей внизу до блеска главной люстры наверху, и средоточием всей этой блистающей иллюминации, всей этой бурлящей разумной массы, вобравшей в себя все лучи света, словно была она сама, Ундина.

Когда мгновение спустя свет погас, поднялся занавес и эпицентр иллюминации сместился, она испытала нечто вроде облегчения. Музыка, декорации и движения на сцене, подобно густому туману, смягчали сияние, бившее в нее со всех сторон, и давали время прийти в себя, передохнуть, приспособиться к этой новой прозрачной среде, в которой у всех на виду она чувствовала себя на удивление хрупкой и беззащитной.

В антракте после первого действия она заметила в зале кое-какие перемены. Все ложи пришли в движение: люди собирались группами и расходились, взлетали веера, сверкали головы, на фоне белых плеч возникали черные пиджаки, опоздавшие зрители скидывали меха и кружева в красном полумраке лож. На мгновение забывшись, Ундина приложила к глазам театральный бинокль и обвела зал взглядом в поисках знакомых персон. Одних она знала в лицо, но не по имени – это были те неизменные кариатиды, на которых держалось светское общество, – других узнала по портретам в газетах; но не увидела никого из тех, кого действительно могла бы назвать знакомыми, и по мере того как продолжалось ее исследование, весь пейзаж сделался размытым и бесцветным.

Почти все ложи теперь были заполнены, и лишь одна, прямо напротив, продолжала дразнить ее своей пустотой. Как странно – иметь ложу в опере и не пользоваться ею! Чем же заняты эти люди, на что могли променять все это великолепие? Ундина вспомнила, что на последней странице программки даны номера лож и имена их владельцев, и после поспешных вычислений проверила список. Понедельник и пятница – миссис Питер Ван Деген. Вот в чем дело: ложа пустует, поскольку миссис Ван Деген ужинает наедине с Ральфом Марвеллом! «Питер ужинает в клубе». Ундина отчетливо представила себе столовую Ван Дегенов – с резным дубом и богатой позолотой, а в центре маленький столик с цветами, и в розовом свете Ральф Марвелл склоняется над виноградом из теплицы и шампанским, чтобы зажечь сигарету от сигареты хозяйки. Ундина встречала нечто подобное на сцене и на страницах шикарных романов, и ей казалось, что она видит перед собой мельчайшие детали – от блеска драгоценностей на обнаженных плечах миссис Ван Деген до того, как молодой Марвелл, с улыбкой слушая ее, поглаживает тонкие светлые усики.

Ундина покраснела, гневаясь на собственную простоту. Надо же, вообразила, будто он «очарован» ею – будто эти самовлюбленные люди вообще могли обратить на нее внимание! У всех у них есть друзья, связи, упоительные обязанности перед своим окружением; с чего бы их тесному кругу расступаться перед непосвященной?

По мере того как в ее воображении вырисовывались подробности происходящего в столовой Ван Дегенов, она все яснее осознавала, что высшее общество чрезвычайно аморально и ей никогда не быть счастливой в такой ядовитой атмосфере. Она вспомнила, что одно выдающееся духовное лицо как раз сейчас читает проповеди о моральном разложении, и решила в следующее воскресенье сходить послушать.

От этих размышлений ее отвлекло чувство, что за ней наблюдают из соседней ложи. Сделав вид, что разговаривает с миссис Липском, она повернулась и встретилась взглядом с выпученными глазами Питера Ван Дегена. Он стоял за спиной у той самой дамы с моноклем, правда, теперь она сменила устройство в черепаховой оправе на другое, с мелкой россыпью алмазов. Послушав собеседника, дама критически навела монокль на Ундину.

– Нет, не припоминаю, – небрежно сказала она.

Девушка покраснела, поняв, что даже после столь внимательного изучения ее не узнали.

Однако молодой Ван Деген ее помнит, в этом нет никаких сомнений. Она даже поняла, что он пытается спровоцировать ее на какой-нибудь ответный знак внимания, и его попытки заставили ее с надменным видом уткнуться в программку.

– Ах, да это же мистер Поппл! – воскликнула Мэйбл Липском и принялась энергично махать кому-то на другом конце зала веером и программкой.

Ундина уже заметила, что Мэйбл, белокурая и чересчур живая, стоит слишком близко к краю ложи и каким-то образом выбивается из общей картины; несдержанность ее жестов лишь усилила впечатление непропорциональности. Больше никто так не извивался и не размахивал руками. Между остальными ложами как будто проходила немая, лишенная жестов телеграфия. И все же Ундина не могла не проследить за взглядом миссис Липском и действительно увидела Клода Поппла, казавшегося еще выше и самоувереннее, чем обычно. Он стоял, изящно склонившись над спиной какой-то великолепной дамы.

В ответ на несдержанные движения миссис Липском он чуть заметным жестом поприветствовал ее. Ундина увидела, как бинокль великолепной дамы повернулся в их сторону, и сказала себе, что через минуту мистер Поппл зайдет к ним в ложу. Но антракт все тянулся, и никто не нажал на ручку их двери и не потревожил мирную дрему Гарри Липскома, который, не будучи (как сам он выразился) «поклонником» большой оперы, отказался от борьбы со сном и укрылся в полумраке заднего ряда ложи. Ундина ревностно следила за тем, как мистер Поппл переходит из ложи в ложу, от одной великолепной дамы к другой; и вот, казалось бы, художник уже должен оказаться у их двери, но неожиданно он появился на своем месте на другом конце зала.

– Унди, взгляни-ка – там мистер Марвелл! – взялась за старое Мэйбл и вновь принялась слишком энергично махать рукой.

На сей раз Ундина покраснела до корней волос: в ложе напротив появилась миссис Питер Ван Деген, а за ней – Ральф Марвелл. Эти двое были в ложе одни – вне всякого сомнения, они провели наедине друг с другом весь вечер! – и Ундина незаметно повернулась, желая проверить, разделяет ли ее неодобрение мистер Ван Деген. Но мистер Ван Деген исчез. Наклонившись вперед, Ундина обеспокоенно коснулась руки Мэйбл.

– В чем дело, Ундина? Разве ты не видишь мистера Марвелла? Это он со своей сестрой?

– Нет… Я бы не стала так размахивать руками, – стиснув зубы, прошептала Ундина.

– Почему? Разве ты не хочешь, чтобы он тебя увидел?

– Да, но больше никто никому не машет…

Мэйбл беззаботно огляделась.

– Может, все остальные уже увидели друг друга. Хочешь, пошлю к нему Гарри? – выкрикнула она поверх воя духовых инструментов.

– Нет! – выдохнула Ундина.

Поднялся занавес.

Она больше не могла следить за происходившим на сцене. Ее вниманием завладели два человека: Ральф Марвелл – тихий, недостижимый, далекий, и Мэйбл Липском – близкая, несдержанная, шумная.

Ундине стало ясно, что Мэйбл Липском смешна. Вот почему Поппл не зашел в ложу. Никому не хотелось бы у всех на виду говорить с ней, пока рядом Мэйбл – монументальная, застывшая вопреки легкой, переменчивой моде Мэйбл, резкая и открытая на фоне всех этих мягких, говоривших намеками людей. В «Стенториане» она была сердцем своей группы – здесь же показала, что ничего не знает и никто не знает ее. Да ведь ей было невдомек даже, что миссис Питер Ван Деген – не сестра Ральфа Марвелла! И то, как ярко она демонстрировала свое невежество, никак не вязалось с более утонченными методами Ундины, которая именно в этот момент мысленно сформировала один из главных принципов своего будущего поведения: «Лучше наблюдать, нежели задавать вопросы».

Вновь опустился занавес, и взгляд Ундины метнулся обратно к ложе Ван Дегенов. Туда зашли несколько мужчин, и секунду спустя она увидела, как Ральф Марвелл поднялся с места и вышел. Едва ли отдавая себе в этом отчет, она устроилась так, чтобы следить за дверью собственной ложи. Но ручка так и не повернулась, а Гарри Липском, откинувшись на спинку дивана и положив голову на оперные плащи, по-прежнему шумно дышал ртом и вытянул ноги еще дальше.

Антракт почти закончился, и тут открылась дверь. Два джентльмена споткнулись о ноги мистера Липскома. Впереди шел Клод Уолсингэм Поппл, а за плечом его сиял лягушачий лик Питера Ван Дегена. Мистер Поппл кратко, шепотом представил спутника обеим дамам, и мистер Ван Деген тут же занял место подле Ундины, оставив художника миссис Липском.

– Забавно вышло – я заметил, как ваша подруга машет старине Попплу через весь зал, и тут же бросился к нему, схватил за воротник и велел сей же момент представить нас. Я пытался узнать, кто вы, на мотовыставке… нет, где же это было? Ах да, в картинной галерее «Голдмарк». Кстати, как вам экспонаты? Вас саму надо бы нарисовать – нет, знаете, я говорю серьезно – пусть старина Поппл напишет ваш портрет. У него шикарно получатся ваши волосы. Вы должны позволить мне прийти и побеседовать с вами об этом… О портрете или ваших волосах? Ну, о волосах, если не возражаете. Где, говорите, вы остановились? Ах, вы здесь живете, да? Надо же, высший сорт!

Ундина сидела, подавшись далеко вперед и слегка развернувшись к нему, – она видела, что так делают другие женщины, – но при этом держалась достаточно прямо, чтобы всему залу было видно: она разговаривает не с кем иным, как с мистером Питером Ван Дегеном. Мистер Поппл определенно говорил более остроумно и по делу, и она заметила, что он с тоской взирает на нее поверх плеча миссис Липском, но, вспомнив, как над ним посмеивались на ужине у Фэйрфордов, пожелала – так отчаянно пожелала! – чтобы Ральф Марвелл увидел, как она беседует с Ван Дегеном.

Она излила ему душу, сымпровизировав мнение о картинах и музыке, и весело откликнулась на его предложение собраться как-нибудь на милый уютный ужин в кафе «Мартин». Даже намекнула на знакомство с миссис Ван Деген, чем, как ей казалось, должна была упрочить свое положение. Однако тут взгляд собеседника затуманился, и тень стеснения набежала на его предприимчивую улыбку.

– Моя жена?.. О, она не ходит по ресторанам, это ниже ее достоинства. Но мы позовем старину Поппла и миссис… миссис… как, говорите, зовут вашу подругу-толстушку? Всего четверо избранных, а потом какое-нибудь веселое шоу… Вот те на! Уже занавес, пора бежать.

Когда за ним закрылась дверь, щеки Ундины вспыхнули от обиды. Если миссис Ван Деген не ходит по ресторанам, с чего он взял, что она ходит? Да еще Мэйбл с собой тащить! На нее вновь нахлынуло тяжелое чувство провала. Вечер почти подошел к концу, и к чему он привел? Глядя вверх из партера, она воображала, что сидеть в ложе – значит быть частью общества; теперь же поняла, что это скорее подчеркивает ее изоляцию. И ведь ей терпеть эту ложу до конца сезона! Как глупо со стороны отца было ослушаться ее указаний; почему он сделал больше, чем она просила?.. Ундина чувствовала себя беспомощной и уставшей… Ее вновь захлестнули ненавистные воспоминания об Апексе. Неужели здесь будет так же ужасно?

За спиной Липском громко прошептал:

– Девушки, я, наверное, побегу. Вернусь, когда представление закончится.

Они услышали, как он шаркающей походкой покидает ложу. Мэйбл вернулась к спокойному созерцанию сцены.

В начале последнего антракта Ундина встала, не желая здесь больше задерживаться. Погрузившись в изучение зрительного зала, Мэйбл ничего не заметила, но когда Ундина в одиночестве прошла в глубь ложи, отворилась дверь и вошел Ральф Марвелл.

Ундина замерла, подняв руку, чтобы снять висевший на стене плащ. Эта поза подчеркивала стройность ее фигуры, ее рост и нежный изгиб шеи, еще более заметный оттого, что она слегка запрокинула голову. Лицо ее выглядело бледнее и мягче обычного, а глаза, задержавшиеся на лице Марвелла, казались глубокими и сияли, словно звезды, из-под неподвижных бровей.

– Ах… Неужели вы уходите? – воскликнул он.

– Думала, вы не придете, – просто ответила она.

– Я специально ждал, чтобы не встречаться с другими посетителями вашей ложи.

Она рассмеялась от удовольствия.

– О, у нас их было не так уж много!

Интуиция уже подсказала ей, что говорить с ним следует откровенно. Они сели вместе на диван, обитый алой тканью с узорами, прислонившись к висевшим на стене плащам. Когда Ундина откинулась назад, ее волосы зацепились за украшенную блестками ткань у нее за спиной, и ей пришлось сидеть неподвижно, пока молодой человек освобождал взятую в плен сеточку. После этого они тихо посмеялись над происшествием.

Миссис Липском с одного взгляда оценила ситуацию и вернулась к восторженному разглядыванию лож. В их увешанной зеркалами нише царил розоватый полумрак, гул зрительного зала доносился до них через наполовину задернутые шелковые шторки. Ундина обратила внимание на нежность и утонченность черт лица своего спутника на фоне алого шелка на стенах. Рука, которой он поглаживал усики, тоже была утонченной, но жилистой и совсем не женственной. В представлении Ундины утонченность всегда ассоциировалась только с ее собственным полом, но теперь она посчитала, что в мужчине это даже приятнее. У Марвелла были серые, как у нее, глаза, каштановые брови и темные ресницы, а кожа – чистая, как у женщины, но приятного смуглого оттенка, как и руки.

Он говорил тихо, расспрашивал ее о музыке, о том, чем она занималась с тех пор, как они виделись в последний раз. Она заметила, что он смотрит на нее не так часто, как обычно, и тоже отвела взгляд, но стоило ей чуть скосить глаза, как она непременно встречалась с ним взглядом.

Он продолжал говорить какими-то общими фразами. К ее разочарованию, не сделал комплимента ее платью или прическе – Ундина привыкла, что ее волосы хвалят часто, а эпизод с блестками так изящно предоставил ему эту возможность, – но инстинкт, свойственный ее полу, подсказывал, что тихий голос скрывает вызванное ее близостью волнение. Его сдержанность отрезвила ее, удержала от резких, нервных жестов – единственной известной ей манере участия в древнем танце любви. Она говорила просто и откровенно – о себе, о родителях, о том, как мало у них знакомых в Нью-Йорке и как иногда она очень сожалеет, что убедила их покинуть Апекс.

– Видите ли, они пошли на это только ради меня. Им здесь ужасно одиноко, а я, наверное, тоже никогда не усвою обычаи Нью-Йорка, – призналась она, глядя на него честными юными глазами. – Конечно, у меня есть несколько знакомых, но они не… не такие, какими я представляла себе жителей Нью-Йорка. – Она позволила себе, казалось бы, невольный взгляд в сторону Мэйбл. – Сегодня я видела здесь девушек, с которыми мечтаю познакомиться. Они выглядят такими красивыми и утонченными. Но вряд ли получится. Нью-Йорк суров к незнакомкам, не так ли? У вас, наверное, очень много знакомых и все они такие интересные, что вам это безразлично!

С этими словами она посмотрела ему в глаза со смесью грусти и веселья, а затем опустила ресницы, и на щеках ее медленно выступил румянец.

Покидая ее, он спросил, имеет ли честь надеяться завтра застать ее дома.

Стояла ясная ночь, и Марвелл, посадив кузину в авто, отправился домой на Вашингтон-сквер пешком. На углу к нему присоединился мистер Поппл.

– Здорово, Ральф, старик! Ты встретился с нашей рыжеволосой красоткой из «Стенториана»? Кто бы мог подумать, что старый Гарри Липском наведет нас на нечто столь замечательное? Питер Ван Деген сам не свой – вытащил меня из ложи миссис Монти Тербер и за шиворот поволок к ней, чтобы я его представил. Уже планирует ужин в «Мартине». Боже милостивый, молодой Питер обязательно должен получить желаемое сразу! Я замолвил за тебя словечко, сказал ему, что нас надо взять в долю. Удивительно, как некоторым девицам везет в начале пути. Думаю, эта здесь приживется, если ей удастся отвязаться от Липскомов. Пожалуй, испрошу разрешения нарисовать ее. На весенней выставке неплохо будет смотреться. Она составит прекрасную пару моей миссис Ван Деген – блондинка и брюнетка, утро и ночь… Конечно, для меня предпочтительнее тип миссис Ван Деген – лично мне обязательно нужна порода, – но просто как тело… Эй, а ты разве не зайдешь в клуб?

Марвелл не собирался заходить в клуб и вздохнул с облегчением, когда спутник оставил его.

Неужели он когда-то думал снисходительно об этом вульгарном Поппле? Всезнающий тон, который он некогда находил столь забавным, теперь оскорблял его, будто грубое прикосновение. А хуже всего то, что Поппл с небольшим карикатурным преувеличением на самом деле выражал идеалы мира, в котором вращался. Он говорил о мисс Спрэгг то, что другие, несомненно, подумают о ней: почти все в компании Ральфа согласятся, что девушке из Апекса повезет начать свой путь с Питером Ван Дегеном в кафе «Мартин»…

Взойдя на крыльцо дедова дома, Ральф Марвелл вгляделся в симметричный старый красный фасад со скромной мраморной отделкой, как мог бы посмотреть в лицо знакомому человеку.

– Они правы… в конце концов, в чем-то они правы, – пробормотал он, вставляя ключ в замок.

Под ними имелись в виду его мать и старый мистер Урбан Дагонет, с самых ранних воспоминаний Ральфа так прочно ассоциировавшиеся со старым домом на Вашингтон-сквер, что они уже могли считаться его сознанием, а он – их телом. В данном случае дом подтверждал их незыблемую правоту вот в чем: эклектичные архитектурные черты домов на другом конце Пятой авеню были признаком социальной деградации. Заперев за собой дверь и пройдя в вестибюль, где двери из темного красного дерева и черно-белые мраморные полы создавали эффект скромного интерьера в голландском стиле, он сказал себе: то, что Поппл называл обществом, на самом деле ничем не отличалось от домов, в которых это общество обитало, – всего лишь куча вычурных украшений поверх полезного, но тонкого стального каркаса. Стальной каркас строился на Уолл-стрит, украшения поспешно добавлялись на Пятой авеню, и сочетание выходило столь же уродливым и фальшивым, столь непохожим на тот однородный цвет, который в других странах считается обществом, как союз между горгульями Блуа на крыше Питера Ван Дегена и поддерживавшими ее стенами.

Так они всегда говорили; и в этом отражалось мировоззрение Дагонетов, взгляд Дагонетов на жизнь, самые линии мебели в старом доме Дагонетов. Иногда Ральф называл мать и деда аборигенами и сравнивал их с исчезнувшими обитателями Американского континента, обреченными с приходом завоевателей на быстрое вымирание. Ему нравилось описывать Вашингтон-сквер как «резервацию» и пророчествовать, что в скором времени его обитателей станут показывать на этнологических выставках, где они будут с жалким видом заниматься своим примитивным трудом.

Нью-йоркские аборигены считали своим идеалом обличье незаметного, осмотрительного среднего класса. Но юноше вдруг пришло в голову, что они чрезвычайно последовательны и респектабельны по сравнению с хаотичной всеядностью современного Нью-Йорка. Он тоже прежде хотел быть «современным», полушутя восставал против ограничений и запретов старого кодекса поведения, и была какая-то ирония в том, что в эту самую минуту он вдруг понял: на противоположной стороне есть что-то сто́ящее и его место теперь – там.